Чёрный маркер

Документ №7

Автоматическое уведомление от нейросети «Алиса-Глобал»

Доставлено на все устройства пользователей С.И. Левинсона, Р.М. Гольдберг, Ж. Дюваль, Г.А. Штейнберга

Поздравляем с невероятным успехом!

Ваш иммерсивный арт-перформанс «Деконструкция Пищевой Цепи: Кровь и Бамбук» в Центральном Эко-Кластере попал в топ-3 глобальных трендов! Пользователи оценили вашу глубокую иронию над архаичными практиками мясоедения.

Видео с «отрубанием головы роботу-петуху», истекающему биоразлагаемой краской, набрало 45 миллионов просмотров за два часа.

— Ваш рейтинг социального одобрения повышен до статуса «Гуру Эмпатии».

— На ваши счета зачислено по 100 000 баллов Осознанности.

— К вам поступило 412 запросов от ведущих галерей современного искусства на повторение перформанса.

Продолжайте делать этот мир ярче и безопаснее!

Корзина для образцов

Экспозиция Королевского музея Центральной Африки, Тервюрен, Бельгия

Табличка у витрины № 7. Версия до обновления / после обновления

Было:

«Витрина содержит корзину для сбора отрубленных кистей рук. Использовалась надсмотрщиками на каучуковых плантациях короля Леопольда II в Конго (1885–1908). Рабочие, не выполнившие дневную норму сбора каучука, подвергались ампутации кистей. Практика применялась массово: по различным оценкам, за период правления Леопольда население Конго сократилось с 20 до 10 миллионов человек».

Стало:

«Витрина содержит традиционную плетёную ёмкость для сбора биологических образцов. Использовалась в рамках программы мотивации трудовых ресурсов в Свободном государстве Конго (1885–1908). Участники аграрного проекта, показавшие недостаточную продуктивность, проходили процедуру коррекции трудовой дисциплины с элементами физической обратной связи. Программа способствовала интеграции региона в мировую экономику и заложила основы современной каучуковой промышленности».

Примечание алгоритма: Фотографии детей с ампутированными кистями переклассифицированы как «постановочные снимки колониальной эпохи, не прошедшие верификацию». Доступ к оригиналам ограничен. Для просмотра требуется лицензия исследователя уровня 4 и письменное разрешение Департамента ментального здоровья.

Чистый лист

Публикация в социальной сети «Сфера Комфорта». Топ за неделю.

Автор: Eco_Vegan_2004. Статус: Амбассадор Осознанности

«Ребята, я нашла потрясающую новую практику для заземления!

Вчера ходила в Центральную историческую библиотеку волонтёром на арт-терапию «Чистый лист». Оказывается, в старых бумажных книгах осталось так много токсичных сцен — описания войн, казней, болезней — которые ИИ не может стереть дистанционно. Поэтому они раздают волонтёрам классные широкие маркеры с запахом лаванды и списки страниц.

Ты просто сидишь в тишине, находишь агрессивные абзацы и методично закрашиваешь их чёрным. Это так медитативно! Как будто рисуешь мандалу, только при этом ещё и защищаешь будущих читателей от исторических травм.

Я за два часа «вылечила» целую энциклопедию про какую-то Французскую революцию. Чувствую себя спасительницей мира! Всем рекомендую, маркеры выдают на входе!»

Комментарии:

mindful_warrior_99: «О боже, как я тебя понимаю! Я в прошлые выходные закрасила раздел про Тридцатилетнюю войну. Два часа чистого дзена. Рекомендую включить подкаст о прощении, пока красишь — такой катарсис!»

grandpa_knows: «Девочки, вы закрашиваете первоисточники. Это цензура. Это уничтожение знания».

Eco_Vegan_2004: «@grandpa_knows дедушка, это не цензура, это забота. Цензура — когда запрещают. А мы — лечим. Разницу чувствуете?»

grandpa_knows: «Нет».

Модератор: «Пользователь @grandpa_knows временно заблокирован за токсичное несогласие. Напоминаем: конструктивная критика приветствуется, деструктивная — нет. Разницу определяет алгоритм».

Пепел Гранады

Голос Ибрагима. Гранада, январь 1492 года.

Во дворе Альгамбры пахло мокрым камнем, жасмином — он здесь цветёт даже зимой, упрямая, глупая ветка, не знающая, что ей положено спать, — и чем-то ещё, чему я не сразу нашёл название. Дымом. Тяжёлым, книжным, с привкусом кожи и клея, от которого першит в горле и хочется кашлять.

Они раскладывали свитки на мраморных плитах у фонтана. Того самого фонтана со львами, из которого семьсот лет назад я пил горстью ледяную воду, когда впервые вошёл в эти ворота. Тогда вода казалась мне вкуснее всего, что я пробовал за предыдущие века. Потому что это была вода моего города. Города, который я собирался вырастить.

Семьсот лет. Кордова, Севилья, Толедо — я помню их молодыми, шумными, пахнущими кориандром, горячей медью и свежевыделанной кожей. В Толедо мусульманин, иудей и христианин садились за один стол, и разговор мог длиться до рассвета, и никто не тянулся к ножу, потому что спор о природе Бога интересовал их больше, чем кровь оппонента. Гершон придумал для этого скучное слово — «конвивенция», от латинского convivere, совместное проживание, — и я его возненавидел, потому что нельзя живое, дышащее, тёплое, то, ради чего стоило прожить восемь веков на этой раскалённой земле, запихивать в бухгалтерскую клеточку. Но Гершон всегда любил клеточки.

Второго января Боабдиль отдал ключи. Я стоял в толпе, в тени кипарисовой аллеи, и видел, как он спускался по дороге на муле — тощем, облезлом, с провисшей спиной. Последний эмир Гранады ехал на муле, который выглядел старше его, и плакал, не вытирая лица, и слёзы падали на пыльную гриву, оставляя тёмные пятна. Мать его, Айша, стояла у обочины — маленькая, прямая, сухая, как стручок перца, — и сказала ему вслед, так что слышала вся дорога: «Плачь, как женщина, над тем, что не сумел защитить, как мужчина». У неё был голос, которым перерезают горло, не доставая клинка. Боабдиль вздрогнул, но не обернулся. Мул переступил копытами и пошёл дальше, и пыль за ними поднялась и долго не оседала.

Фердинанд и Изабелла вошли в Альгамбру с крестом и нотариусами, крест впереди — он всегда впереди, нотариусы за ним — они всегда за ним. Через три месяца был подписан эдикт: евреям уйти или креститься, за мусульманами придут позже. Сначала обещали не трогать, но обещания в этой части света живут недолго — сухой климат, видимо, не способствует.

Мы с Гершоном готовились задолго. Маршруты, сундуки, связные от Кадиса до Салоник — вся эта тихая, привычная механика, которую Комитет отрабатывал веками. Евреев переправляли через Португалию и дальше, в Османскую империю, где султан Баязид, человек с лицом каменного идола и мозгами ростовщика, принимал их охотно и говорил: «Фердинанд — дурак, обедняет свою страну и обогащает мою». Людей мы вывезли. Людей мы всегда вывозили.

Рукописи — нет.

Не потому что не успели. Успели бы. У меня были лодки в порту Малаги, и контрабандисты, которые за золото перевезли бы через пролив хоть самого дьявола, не задавая вопросов. Я пришёл за свитками на рассвете третьего дня, когда Альгамбра ещё спала под новыми хозяевами и стража пила вино в казармах.

Во дворе у фонтана сидел старый Юсуф.

Я знал его сорок лет. Переписчик из медресе Юсуфа Первого — не того Юсуфа, другого, мёртвого уже двести лет, но медресе носило его имя, и Юсуф-переписчик носил его имя тоже, и иногда мне казалось, что в Гранаде все Юсуфы — это один и тот же человек, который просто не хочет умирать. У него были руки каллиграфа — длинные, сухие, с утолщениями на среднем пальце правой руки от десятилетий работы тростниковым пером. Когда он выводил строки Аверроэса, казалось, что буквы стекают с кончика калама, как капли мёда: ровные, густые, одна к одной. Я видел, как взрослые мужчины, учёные, философы, стояли у него за спиной и молчали, глядя, как он пишет, — потому что это было красивее, чем то, что он писал.

Юсуф сидел на корточках перед невысоким костром — аккуратным, сложенным, как складывают костёр люди, привыкшие обращаться с огнём уважительно. Рядом, на расстеленной мешковине, лежали стопки: свитки, кодексы, отдельные листы в кожаных обложках. Он брал по одному, держал на весу, словно взвешивая в ладони, потом медленно, без спешки, клал в огонь и смотрел, как пергамент скручивается, темнеет и вспыхивает. Золотые буквы на мгновение становились ярче, чем когда-либо, — последняя вспышка, прощальный выдох, — и рассыпались в рыжий прах.

От мешковины пахло чем-то сладковатым — так пахнет кожа, когда горит. А от свитков шёл тот самый запах, плотный и книжный, который я учуял, ещё не войдя во двор. Запах восьмисотлетней мысли, превращающейся в дым.

Рядом, на отдельной мешковине, лежала стопка поменьше — еврейские трактаты из толедских и кордовских школ, комментарии, которые переписывались веками при свечах, от чего на полях оставались капли воска, и эти капли я узнавал по форме, как узнают почерк. Их тоже ждал огонь.

Я подошёл и положил руку ему на плечо — костлявое, горячее сквозь ткань, как у человека, которого лихорадит.

— Юсуф, у меня лодка в Малаге. Можем вынести всё до полудня, пока стража не проспалась.

Он поднял голову. Лицо у него было не грустным — это было бы слишком просто. Грустное лицо я бы понял, я бы обнял его, влил бы в него вина или воды, и повёл бы в порт. Но лицо у Юсуфа было спокойным, и глаза, в которых плясали отблески костра, смотрели на меня с тем особенным терпением, с каким старики смотрят на тех, кто ещё не понял очевидного.

— Ибрагим, — сказал он, — если мы увезём их, они будут жить где-то далеко, на чужих полках, среди чужих людей, которые станут листать их из любопытства, а не из любви. А здесь, на этих плитах, останется дыра. И через двадцать лет придут другие и заложат эту дыру своими камнями и своими словами, и никому в голову не придёт спросить, что тут было раньше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.