В начале было Слово

Глава первая

Нахум

Козёл залез на жертвенный камень и стоял там с видом существа, которому открылась истина. Бородатый, тощий, с жёлтыми глазами навыкате – он смотрел на лагерь сверху вниз и жевал, и нижняя челюсть ходила из стороны в сторону с той невозмутимой размеренностью, которая возможна только у тех, кто ни разу в жизни не задал себе вопрос «зачем».

Я завидовал козлу. Не его положению – камень был жёсткий, ветер на нём продувал до костей, и трава на вершине росла колючая, жухлая, от которой скулы сводит, – а его способности жевать и не думать. За всю свою жизнь я так и не научился.

День начался с крика – женского, из дальнего шатра, того, что ставили в прошлом месяце, когда пришли три семьи с юга, из-под Кадеша. Кричала Рахиль, жена Нахума. Крик был не болевой и не испуганный – хуже: тягучий, тёмный, с той вибрацией, от которой собаки прижимают уши, а козы перестают щипать колючки. Так кричат, когда тело ещё живо, а человек внутри – уже нет.

Шимон первым обернулся. Он стоял у колодца – по пояс голый, мокрый, со следами верёвки на ладонях – и подтягивал бадью, и мышцы на его спине перекатывались, как камни под кожей, и вода плескалась через край и стекала по камням в пыль. Услышав крик, он выпустил верёвку, бадья ухнула обратно в колодец, в глубине плеснуло, и тишина длилась секунду – а потом снова крик, и собака у соседнего шатра вскочила и завыла в ответ, и козёл на камне повернул голову, но жевать не перестал.

Я сидел у входа в свой шатёр и чинил ремешок от сандалии – кожа лопнула на сгибе, третий раз за год, и каждый раз я зашивал тем же сухожилием, и сухожилие становилось короче, а сандалия – уже, и нога в неё влезала с трудом, но новую было негде взять: караван из Ецион-Гевера не приходил уже два месяца, и торговцы, по слухам, ушли на запад, к побережью, где финикийцы платили медью за зерно, которого у нас тоже не было.

Гершон вышел из своего шатра – быстро, широко, руки расставлены, плечи развёрнуты, как выходит человек, привыкший действовать раньше, чем думать. От него пахло полынью – как от одежды, так и от него самого, полынный запах въелся в кожу за столетия и не вымывался ничем, ни водой, ни маслом, ни временем. Он посмотрел в сторону крика, сощурился – глаза его, светлые, жёлтые, суживались в щёлочки, когда он оценивал ситуацию, – и пошёл.

Не спросил. Не подождал. Пошёл.

Я отложил сандалию и встал. Не потому что он позвал – он не звал, – а потому что знал: если Гершон идёт на крик, значит, будет говорить, а если будет говорить – я должен слышать. Не для удовольствия. Для контроля. Гершон говорил каждый раз по-разному, и каждый раз – красиво, и каждый раз – неточно, и кто-то должен был помнить, что именно он наговорил в прошлый раз, и позапрошлый, и сотни раз до того, – чтобы сегодняшние слова не противоречили вчерашним, а вчерашние – позавчерашним.

Этот кто-то – я.

***

Шатёр Нахума стоял на дальнем краю лагеря, у камней, за которыми начинался пологий спуск к высохшему руслу – зимой там текла вода, сейчас – песок, белёсый, мелкий, похожий на муку. У входа – две пары сандалий, одна большая, мужская, с заплатой на подошве, другая – детская, маленькая, левая. Только левая. Правую, видимо, потеряли или съела собака. Навес из козьей шкуры бросал пятнистую тень на вход, и в этой тени сидели двое мальчиков.

Старший – лет двенадцати, тощий, ключицы торчат, как рукоятки, губы обветрены – сидел прямо, руки на коленях, лицо неподвижное. Он не плакал. Он уже знал, что отец умирает, и принял это тем жёстким, сухим способом, каким дети принимают вещи, которые взрослые пытаются от них спрятать. Младший – лет шести, с расцарапанными коленями и грязным пальцем во рту – смотрел на старшего и не понимал, но чувствовал, что нужно молчать, и молчал, и жевал палец вместо еды, потому что есть ему никто не предлагал уже третий час.

Я присел рядом с мальчиками. Младший вынул палец изо рта и посмотрел на меня.

– Хочешь финик? – спросил я.

Он кивнул. Я достал из кармана – последний, сморщенный, с песчинкой на боку. Мальчик взял обеими руками, осмотрел, сдул песчинку и начал есть – медленно, серьёзно, откусывая по крошке, как едят те, кто не уверен, что получит ещё.

Старший не повернулся. Смотрел перед собой, на высохшее русло, где два месяца назад была вода, а теперь – ничего.

Гершон уже вошёл внутрь. Я слышал его голос – приглушённый, сквозь козью шкуру, – и голос Рахили, тоньше, надломленный, с трещиной посередине, как горшок, который ещё держит воду, но скоро расколется.

Внутри было тесно: циновка, козья шкура поверх, глиняный кувшин с водой – запотевший, значит, свежая, кто-то принёс утром, – и миска с нетронутой кашей, и мухи над миской, три штуки, ленивые, сытые. Запах: пот, козья шерсть, что-то кислое – то ли прогорклое масло, то ли болезнь, то ли тот запах, который появляется у людей, решивших перестать жить, – не гнилой, но чужой, посторонний, как будто тело начало отделяться от хозяина ещё до смерти.

Нахум лежал на циновке. Глаза открыты – но не смотрели. Не на потолок, не на стены, не на жену, сидевшую у его головы с мокрой тряпкой в руках. Глаза смотрели сквозь. Губы шевелились – и я наклонился: давно научился слышать слова, которые люди произносят на грани, между «ещё здесь» и «уже нет», – и услышал:

«Зачем. Зачем. Зачем».

Рахиль тёрла ему лоб мокрой тряпкой. Руки её – в трещинах, ногти обломаны, на запястье – браслет из верёвки, кривой, кем-то сплетённый неумело, – дрожали. Она посмотрела на Гершона снизу вверх, и в глазах её стояла не надежда – требование. Она не просила. Она требовала: сделай что-нибудь.

Гершон присел рядом с Нахумом. На корточки, по-пастушьи – тяжело, с хрустом в коленях, хотя какие колени, когда тело не стареет. Но привычка приседать с хрустом осталась – может, от отца, смертного, который умер стариком и хрустел каждым суставом, и Гершон перенял, как перенимают жесты тех, кого любили, – бессознательно, навсегда.

Он положил руку Нахуму на лоб – поверх мокрой тряпки, и Рахиль не убрала свою, и они оба держали: жена – мокрую ткань, Гершон – руку на ткани, – и Нахум вздрогнул, как вздрагивает человек, которого окликнули по имени, когда он уже собрался уйти.

За стенкой шатра – жизнь. Я слышал: кто-то рубил дрова – стук, пауза, стук. Женщина у колодца ругала дочь за разбитый кувшин. Козёл на камне наконец спрыгнул – копыта стукнули о землю, сухо, коротко. Ребёнок где-то засмеялся – чужой ребёнок, чужой смех, чужая жизнь, которая шла своим ходом, пока в этом шатре заканчивалась другая.

– Нахум, – сказал Гершон.

Голос – не громкий. Не торжественный. Обычный, рабочий, как говорят плотнику «подержи» или соседу «подвинься». Гершон не готовился. Он никогда не готовился. В этом была его сила – и моя головная боль: неподготовленные слова не поддаются контролю, и всякий раз выходило по-новому, и каждый раз я должен был запоминать эту новую версию и сверять с предыдущими, и у меня от этого болели виски, буквально, физически, хотя бессмертные, по идее, не болеют, но виски – болели.

– Нахум, ты спрашивал «зачем».

Губы Нахума перестали шевелиться. Прислушался – или то, что от него осталось, прислушалось.

– Я знаю ответ, – сказал Гершон.

Я стиснул зубы. Он не знал. Никакого ответа не было. Ни разу за всё время. Я проверял. Перебрал все варианты, какие помнил, какие слышал, какие придумывал в бессонные ночи – а бессонных ночей за долгую жизнь набирается столько, что хватит на отдельное существование, состоящее только из темноты и потолка. Ответа не существовало. Но Гершон сказал «знаю» – и Нахум прислушался, и Рахиль подняла голову, и я – стиснул зубы и стал слушать, потому что Гершон сейчас будет врать, и врать будет красиво, и мне нужно запомнить каждое слово, чтобы потом, когда он расскажет следующему – другое, – не допустить противоречий.

Гершон оглянулся. Искал начало. За день, пока мы сидели у Нахума, свет за пологом шатра сменился сумерками, и сумерки – темнотой, и в темноте, через дыру в ткани, проступил клочок неба. Звёзды проступали – одна, другая, горсть – и Гершон посмотрел на них и начал.

– В начале была пустота, – сказал он. – Тьма. Ни песчинки, ни капли. Ничего.

Рахиль замерла. Тряпка в её руке перестала двигаться.

– А потом кто-то захотел видеть. И сказал – да будет свет.

Он протянул руку, зачерпнул горсть песка с пола, просыпал сквозь пальцы. Песок зашуршал, сухой, тёплый.

– И захотел на что-то встать. И стала земля. Вот эта, Нахум, – под твоей спиной.

Глаза Нахума дрогнули. Сдвинулись – чуть-чуть, в сторону руки Гершона, из которой сыпался песок.

– И захотел, чтобы свету было куда уходить. И стало небо. И звёзды.

Гершон показал на дыру в пологе. Нахум проследил взглядом – медленно, тяжело, как поворачивает голову человек, для которого каждое движение стоит усилия.

– Видишь? Каждая – слово. Послание. Когда-нибудь научимся читать.

Я стоял у входа и слушал, и записывал – не на глине, не на коже, а в голове, как делал каждый раз, строка за строкой, интонация за интонацией. Звёзды. Земля. Свет. На прошлой неделе, пастуху из Арада, который похоронил жену, Гершон говорил другое: не про звёзды, а про землю предков, про кости в земле, про корни, которые держат живых, – и пастух поверил, и встал, и пошёл пасти овец. А Нахуму – звёзды. Почему звёзды? Потому что Нахум лежал на спине и смотрел вверх, и Гершон пошёл за его взглядом, как пастух идёт за стадом, – не ведёт, а следует. В этом – приём. Не навязывать свой образ, а подхватить чужой. Нахум смотрел на звёзды – и Гершон дал ему звёзды. Если бы Нахум смотрел в землю – получил бы землю. Если бы в огонь – огонь.

Импровизация. Голая, наглая, без сетки. Каждый раз – другая.

И каждый раз – моя проблема.

– И сделал человека, – говорил Гершон, и голос его стал тише, и Рахиль наклонилась ближе, и мальчик за стенкой шатра перестал жевать финик, – потому что устал говорить в пустоту. Потому что свет без глаз, его видящих, – просто свет. Земля без ног, по ней идущих, – просто земля.

Пауза. Гершон посмотрел на спящих мальчиков – нет, на одного, на младшего, который заснул, свернувшись у входа, с пальцем во рту и финиковой косточкой на ладони.

– Ты, Нахум. Вот зачем. Чтобы смотреть на звёзды. Чтобы чувствовать землю под ногами. Чтобы пустота перестала быть одинокой.

Нахум заплакал.

Не как плачут от горя – с рыданиями, с судорогами, с тем надрывом, от которого рвётся голос. Он плакал тихо, и слёзы текли по вискам в циновку, и Рахиль плакала рядом, и Гершон – нет, Гершон не плакал, но я видел его руку на лбу Нахума, и рука эта подрагивала, и полынью пахло сильнее обычного, как будто запах усиливался вместе с тем, что Гершон чувствовал, – не показывал, но чувствовал.

Красиво. Каждый раз – красиво. Тысячу лет – красиво.

И каждый раз – ложь.

***

Утром Нахум попросил воды. Рахиль несла кувшин обеими руками – тяжёлый, полный до краёв, – и расплескала половину на песок, и не заметила, и Нахум пил, и вода текла по бороде, и он смеялся, и Рахиль смеялась, и младший мальчик смеялся, не понимая чему, просто потому что мать смеётся, а когда мать смеётся – можно.

Старший не смеялся. Стоял в стороне, руки в карманах, лицо – то же, что вчера: жёсткое, сухое, принявшее. Я подумал: этот не поверит. Этот видит, что отца спасли словами, и запомнит, и когда-нибудь спросит – какими словами? – и я не смогу ответить, потому что слова были Гершона, а Гершон к тому времени расскажет тому же мальчику другую версию, и мальчик сравнит, и не совпадёт.

Я подошёл к Гершону. Он сидел у своего шатра, ел лепёшку – ровными кусками, макая в масло, – и смотрел на восход, и лицо его было обычным: не торжествующим, не усталым, а рабочим, как лицо пастуха, который загнал стадо и сел передохнуть.

– Красиво, – сказал я.

– Спасибо.

– Но ты в п-прошлый раз говорил иначе.

Он повернулся. Масло блестело на пальцах. За его спиной женщина тащила вязанку хвороста, ребёнок бежал за ней и спотыкался, и козёл снова забрался на камень – тот же козёл, то же выражение, та же челюсть из стороны в сторону.

– Когда – в прошлый раз?

– Пастуху из Арада. Два месяца назад. Ему ты г-говорил – не звёзды. Земля предков. Кости. Корни.

– И?

– А если Нахум встретит пастуха?

Гершон откусил лепёшку. Жевал. Проглотил. Вытер пальцы о колено.

– Не встретит. Арад – далеко.

– Арад – три дня п-пути. Караванщики ходят. Женщины на рынке г-говорят. жена Нахума расскажет сестре, сестра – мужу, муж – соседу, сосед поедет в Арад за солью и п-поговорит с пастухом. И пастух скажет: «Мне говорили – земля». А Нахум скажет: «Мне – звёзды». И оба придут к нам и спросят: так земля или звёзды? И что ты ответишь?

Гершон посмотрел на меня. Глаза – жёлтые, в утреннем свете почти золотые. Он улыбнулся – той улыбкой, которая означала: я слышу, но не согласен, и не буду согласен, и спорить бесполезно, но ты споришь, и это забавно.

– Отвечу: и то и другое. Звёзды наверху, земля внизу, а человек – п-посередине, и обе правды – его.

– Это не ответ.

– Это лучше, чем ответ.

Он доел лепёшку, вытер руки, встал. Потянулся – хрустнули плечи, как у молодого мужчины после сна, хотя он спал мало и стариком не выглядел, хотя был старше любого старика в этом лагере, и в соседнем, и во всех лагерях от моря до пустыни.

– Мойша, – сказал он, и голос стал серьёзным, без улыбки. – Нахум – жив. Рахиль – не вдова. Мальчики – не сироты. Четыре жизни. Этой ночью.