Петровка, 38. Огарева, 6
- -
- 100%
- +
© Семенов Ю.С., наследники, 2007
© ООО «Издательство «Вече», 2007
© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019
Сайт издательства www.veche.ru
Петровка, 38
Интродукция
– Слышь, Сань, ты не думай, я умный. Я все под контролем держал. Точка в точку сойдется. Он тут ходит, Сань. Он старый, силы в нем нет, а пистолет – на боку. Иль сменщик его – тот молодой, Сань, но это ничего, он молодой, да глупый. А пистолет нам нужен. Безрукие мы, когда пистолета нет. Слышь, Сань, ты не трясися, не надо, я на риск не хожу, я всегда точно хожу, я все семь раз промеряю… Ты не трясися, не надо, Сань…
– Я и не трясусь.
– Кассу возьмем на разживу, я ее заметил, кассу-то. А потом у меня два адресочка есть. Профессор и музыкант. На всю жизнь обеспечимся, только ты, Сань, не трясися. Видишь, у меня рука холодная, это спокойный я, не боюсь, уверен я…
– Помолчи, Прохор.
– Да ты не тревожь себя, Сань. Ты думаешь, это страшно? Не-е, Сань. Человек как петух помирает, он в смерти тихий. Он ее с благостью принимает. Я знаю, я сам мертвым был.
– Когда он пойдет?
– Скоро, Сань. Скоро один из них пойдет. Вот держи кастет, он свинцовый, сразу валит, без звука. Ишь руки у тебя трясутся. Ты их погрей, руки-то, под мышки сунь, они свое тепло почуют, отойдут. Бить надо слабой рукой, она звереет, когда слабая-то.
Милиционер Копытов
Милиционер Копытов заступил на дежурство в двенадцать часов ночи. Он шел по уснувшей улице неспеша, мурлыча под нос старую тягучую песню. Он помнил ее с детских лет, когда бабка Фрося, вспухшая и громадная, как сундук, тянула эту песню, громыхая у плиты чугунными горшками.
Копытов остановился и, прикрыв лицо от ветра, чиркнул спичкой. Закурил.
Он затянулся и, остановившись под фонарем, посмотрел на часы. Вздохнул, потому что вспомнил Генку – своего средненького. Утром, запершись в уборной, курил, сукин сын, а ведь только двенадцать стукнуло. Копытов долго раздумывал, стоит ли говорить жене, но потом все же решил не говорить. Он решил сам потолковать с Генкой по душам и увел его из дому. Копытов сел на скамеечку и начал Генку уговаривать. Генка молчал и мрачно глядел себе под ноги. Копытов говорил и говорил, и чем дальше, тем ясней чувствовал, что говорит он совсем не то, что следовало бы. Когда-то на него очень сильное впечатление произвел доклад, который сделал у них в отделении старичок доктор. Особенно его поразило, когда доктор рассказывал, что никотином, если его собрать из одной пачки «Беломора», можно убить лошадь… И еще Копытову понравилось, когда старичок сказал, что лучше выпивать сто граммов водки перед обедом, чем курить хоть одну папиросу.
«Генке этого не выложишь», – подумал Копытов.
Он долго молчал, а потом сказал так:
– Эх, Генк, Генк… Вот ты молодой, а куришь. Я хоть и старый, а ты меня все равно не догонишь, если побежим.
– Догоню.
– Не…
– Догоню, пап, ты лучше не предлагай. Я в школе кросс первым пробегаю.
Копытов рассердился и подумал: «Ишь, сопляк, а самоуверенный».
– Я что сказал? – спросил он. – Или не слышишь? Беги!
Генка поднялся и снова уставился в землю.
– Давай до ворот! – сказал Копытов и побежал.
Он слышал Генкины шаги у себя за спиной. Он бежал все скорей и скорей, но уже ясно понимал, что долго так не пробежит, потому что начал задыхаться. Он обернулся и увидел Генку совсем рядом. Тот бежал легко и, конечно, мог бы легко его обогнать. Копытов остановился и долго дышал носом, чтобы восстановить дыхание. Потом сказал:
– Вот штука какая… А ты, понимаешь, спорил со мной.
– Я не спорил.
– Упрямый ты.
– Я понарошку курю, пап…
– Она как зараза. Сначала понарошку, а потом не вылезешь. А ведь двадцать копеек за пачку. Помножь ее на триста – вот тебе и велосипед к празднику купим.
– А почему на триста?
– Год получится, не понимаешь, что ль? Триста дней – год. Умножь на двадцать две копейки, если «Беломор» считать.
– В году триста шестьдесят пять…
– Ну, округлил я.
– Округлил, а выйдет не мужской, а подростковый.
– Так ты ж и есть подросток.
– Я пока подросток, а зато на нем переключения передач нету. А без переключения – разве это машина?
– Я тебе переключение сам устрою.
– А сможешь?
– Чего не смочь? Конечно, смогу.
Генка вздохнул, а потом улыбнулся.
– Пап, только это у нас как в сказке. Откуда мы с тобой по двадцать две наберем? Мамка ведь не будет нам специально на папиросы деньги давать. И потом – я не «Беломор», а «Дукат» все больше курю, а он всего семь копеек стоит.
– Высеку я тебя, Генка, – сказал Копытов, – а то уж больно ты дерзкий.
– Я не буду курить, пап, честное слово.
– Еще мать узнает… Знаешь, что будет?
– Знаю…
– Женщины, они ведь, сынок, нервные. А если еще это дело…
Копытов внезапно замолчал, потому что дальше он хотел говорить о водке, но вовремя спохватился, поняв, что с Генкой об этом говорить никак нельзя.
– Какое дело? – спросил Генка.
– Да так, к слову…
– Про двести с прицепом, что ль? – засмеявшись, сказал Генка. – Ты все думаешь, я маленький, а я через три года на завод пойду…
Копытов поздоровался с дворниками, которые сидели на скамеечке около дома номер семнадцать.
– Здравствуйте, Кузьма Семеныч, – ответили дворники в один голос.
– Все спокойно у вас?
– Порядок.
– Лешка из девятой не буянил?
– Притих.
– Мы ему в отделении сказали: еще раз напьешься – выселим из Москвы…
– Не, пока не нажирался, – сказал дворник Хайрулин.
– Парень хороший. На баяне играет, – сказал дворник Афонин.
– Слышь, Афонин, – спросил Копытов, – а в нашем универмаге велосипеды подростковые есть?
– Есть.
– А взрослые?
– Взрослых давно не завозили…
– Но бывают в продаже-то или химичить надо?
– Иногда бывают…
– А сколько стоит, не знаешь?
– Откуда я знаю, – ответил Афонин, – я свое откатал.
– Ну ладно… Завтра узнаю.
– Скоро к нам вернетесь?
– А вот участок обойду…
– Да посидите, Кузьма Семеныч… Покурим…
– Вернусь – и покурим… Я недолго…
Копытов шел вдоль темной аллеи. Он увидел согнутое молодое деревцо и начал рыться в карманах. Нашел кусок бечевки и подвязал деревцо к шесту, вбитому рядом.
Он отошел еще с полкилометра и увидел на скамейке двух мужчин. Они сидели, низко опустив головы.
Копытов подошел поближе и сказал:
– Ребятки, домой пора. Поздно.
Мужчина, что постарше, замотал головой и замычал что-то невнятное. Второй икнул и улыбнулся Копытову странной, мертвой улыбочкой. Копытов заметил, что лицо его бледно и покрыто испариной.
– И чего напились? – спросил Копытов. – Где живете? Пошли, помогу дойти хоть… Вот ведь нажрались-то, а…
Второй поднялся и стал раскачиваться с носка на пятку. Копытов взял его под руку. Удивился, потому что от человека совсем не пахло водкой.
– Или ты больной? – спросил Копытов. – Никак больной?
– Б-больной.
Копытов обернулся, чтобы спросить того, что помоложе, но ничего не успел спросить, потому что страшной силы удар обрушился на него, смял и бросил на землю. Падая, он увидел Генку, который ехал на взрослом велосипеде, жену и бабку Фросю. Она пела песню и возилась с тестом. А потом все исчезло, стало лишним и безразличным ему – отныне и навсегда.
– Пусть шофер включит прожектор, – сказал оперуполномоченный МУРа Росляков.
Яркий свет прожектора резанул ночь легко, словно острый нож кусок черного хлеба. Ночь раскололась надвое, и все увидели мертвого Копытова. Он лежал, сжавшись в комочек, щупленький старый человек с большими руками крестьянина. Его руки словно жили еще. Они обнимали землю, сквозь которую пробивалась первая зелень, казавшаяся синей в белом свете прожектора. Росляков долго и внимательно рассматривал голову милиционера, пробитую у виска чем-то тяжелым.
– Вы еще будете долго работать? – спросил он эксперта.
– Право, не знаю. Он очень плохо лежит. Где фотограф, товарищи?
– Тогда вы работайте, а я поговорю с людьми.
Дворники ничего путного рассказать не могли, потому что, кроме самого Копытова, никого не видели, голосов не слышали, и вообще ничего такого, на что следовало бы обратить внимание, сегодня не случалось.
– Он все смеялся: «Велосипед куплю», – сказал дворник Афонин.
– Он тут у вас ни с кем не ссорился?
– Да, господи, он же человек мягкий.
– Был, – поправил дворник Хайрулин, – был человек…
Проводник собаки Еремушкин, вернувшись, сказал, что след оборвался в километре отсюда, около стоянки такси.
– Там машин нет?
– Пусто.
Оперативник из отделения, ходивший вместе с Еремушкиным, сказал:
– Проходящая машина была, тормозной след посредине улицы оборван.
– Вы замерили?
– Да. И ширину и длину.
– Позвоните к дежурному, пусть сообщит в ОРУД.
– Хорошо…
После этого Росляков начал осторожно – метр за метром – осматривать землю вокруг убитого милиционера. Прежде чем сделать шаг, он внимательно обследовал то место, куда надо будет поставить ногу. Он помнил, как однажды комиссар сказал ему:
– Знаете, у кого надо учиться осторожности? У слепых. Они, пока место, куда надо ступать, не ощупают, ногой не шевельнут.
Росляков запомнил это и потом много раз убеждался в точности комиссаровских слов. Он сделал еще несколько шагов и сказал эксперту:
– Тут есть след.
– Сейчас.
Росляков осторожно подобрал окурок «Казбека» и в метре от окурка увидел окровавленную перчатку.
– Товарищ лейтенант, – окликнул его эксперт, – у Копытова пистолет срезан. Прямо с кобурой. Видно, за оружием охотились.
…Последовавшие за этим убийством события подтвердили предположение эксперта. В Москве начала орудовать банда вооруженных грабителей.
Через неделю утром комиссар вызвал к себе начальников двух ведущих отделов и спросил:
– Чем сейчас занимаются Костенко, Росляков и Садчиков? Снимите их со всех дел. Будем создавать специальную группу. Вызывайте сотрудников ко мне на совещание…
Первые сутки
Специальная группа
– «8 мая 1962 года в 12.20 двое неизвестных в темных очках зашли в помещение скупки № 1678 по Средне-Самсоньевскому переулку и, угрожая пистолетом и ножами, забрали у работников скупки 384 рубля. Пригрозив, преступники потребовали не выходить из скупки в течение десяти минут после того, как закроется дверь. Работники скупки слышали, как заработал автомобильный мотор, но, когда они вышли, переулок был пуст».
«12 мая 1962 года в 17.45 двое преступников в темных очках вошли в домовую лавку по Холодному переулку, дом № 10/9, заперли дверь, перерезали телефон и, угрожая оружием, потребовали выдачи денег. Забрав дневную выручку в количестве 272 рублей, преступники скрылись в неизвестном направлении».
«16 мая 1962 года трое неизвестных зашли в приходную кассу № 765/941 по Большому Васильевскому переулку, дом № 17, заперли дверь, перерезали телефон и, угрожая пистолетом, потребовали у работников кассы всю дневную выручку. Контролер Быкова А.В. вступила в пререкания с преступниками. Воспользовавшись этим, кассир Ямщикова И.Б. нажала сигнальную кнопку. У входа раздался звонок. Преступник выстрелил в Ямщикову И. Б., но промахнулся. Преступники скрылись».
Комиссар кончил читать, несколько раз чиркнул зажигалкой, посмотрел на длинный язык пламени, осторожно дунул на него и закончил:
– Таким образом, все эти три ограбления совершены, бесспорно, одной бандой. Мне кажется, что цепочка эта организовалась после убийства Копытова. Так мне кажется… Выделяю специальную оперативную группу. Прошу Костенко и Рослякова задержаться, остальные свободны. Садчиков будет руководителем, так что вызывайте его из отпуска.
Кассир Ямщикова все время терла щеки, будто они у нее замерзли. Она говорила медленно, спотыкаясь, и, когда начинала новое слово, ноздри у нее раздувались и лоб стягивали морщины.
– Я сегодня с утра стала разбирать вчерашние документы, после того случая. Думала, все ли на месте. И вот нашла…
Она протянула Костенко расчетную книжку по уплате за коммунальные услуги. На первой желтой страничке было написано: «Самсонов Алексей Алексеевич. Улица Льва Толстого, дом 64, квартира 249».
Костенко записал фамилию и адрес на листок бумаги и пошел к телефону.
– Самсонов, – сказал он дежурному. – Да нет же, лучше я по буквам… Семен, Анна, Михаил… Самсонов. Немедленно наведите справку. Мы сейчас вернемся, так что поторопитесь.
Папа с мамой
Костенко даже не успел подняться к себе – дежурный сказал, что комиссар просит немедленно зайти к нему.
Костенко вошел в кабинет.
– Знакомьтесь, – сказал комиссар, – это товарищ Самсонов Алексей Алексеевич.
Самсонов поднялся со стула. Лицо его было опухшим и очень бледным.
– Здравствуйте, – сказал Костенко.
– Вот знаете ли, сын у Самсонова пропал. Ленька. Семнадцать лет парню. Домой не вернулся, папаша переживает.
Самсонов спросил:
– У нас курить можно?
– Чего ж нельзя, можно. Женщин нет.
– Благодарю.
– Благодарить будете, когда сын отыщется.
– Я не спал всю ночь.
– Еще бы! Костенко, свяжитесь с бюро несчастных случаев.
– Уже…
– Ну?
– Там ничего.
– Вы фотографии сына принесли? – спросил комиссар.
– Да.
Самсонов положил на стол десяток фотографий Леньки. Комиссар долго рассматривал парня, а потом спросил:
– Сами снимаете?
– Жена. Я только проявлял.
– Проявитель готовый берете или дома составляете?
– Нет, сам составляю… Вместе с Ленькой.
– Семейная артель?
Самсонов махнул рукой.
– Семейная канитель, – сказал он, – какая тут, к черту, артель!
– Пленка хорошая. Где покупали?
– Это немецкая.
– Мелкозернистая?
– Да.
– А я, знаете ли, в воскресенье все магазины обошел – чувствительность сорок пять, и только.
– Вы с блицем попробуйте снимать.
– Какой же портрет с блицем? Это только встречи на аэродроме с блицем снимают. Ну-ка, Костенко, возьмите фото и сделайте копии. Позвоните, покажите, может, кто узнает.
Костенко сразу же позвонил к Ямщиковой, вызвал машину и поехал в приходную кассу. Он положил перед ней на столе несколько фотографий мужчин и подростков. Среди них была карточка Леньки Самсонова. Костенко положил ее с краю, прикрыв уголком другого фото так, чтобы она не бросалась в глаза.
Ямщикова увидела Ленькино лицо, побледнела и сказала тихо:
– Мальчик стоял у двери.
– Это точно?
– Абсолютно. Я не думала, что он такой молоденький. Они все тогда казались мне взрослыми.
– Стрелял не он?
– Нет, другой, в очках.
– А этот так и стоял у двери?
– Нет, кажется, тот, что был в очках, сказал ему: «Стань к окну». А там стол. А на столе я потом нашла расчетную книжку. Погодите, погодите, у него еще в руках была большая книга. Совершенно верно, большая такая, в красном переплете. Это сейчас все вспоминается, вчера я вообще не могла в себя прийти.
– Понятно. А как книжка называлась, не помните?
– По темно-красному фону – черные слова, а я близорукая, название не разобрала.
Потом Костенко разложил фотографии перед контролером Быковой, и она тоже сразу, без колебаний опознала Леньку Самсонова.
– Он, ирод проклятый, – сказала женщина, – гадюка такая…
– Думаете, ирод? – переспросил Костенко и улыбнулся. – Ему всего семнадцать…
Прямо из кассы Костенко позвонил к комиссару и сказал:
– Он.
– Хорошо. Спасибо вам.
– Мне бы надо постановление… Посмотреть их квартиру…
– Вы давайте сюда подъезжайте. Тут решим.
Когда Костенко приехал в управление, Самсонов медленно пил валокордин. Комиссар подождал, пока тот допил лекарство, и спросил:
– Ну в прятки нам играть или говорить открыто?
– Конечно, открыто.
– Тогда рассказывайте, Костенко.
– Ваш сын, – сказал Костенко, откашлявшись, – вчера вместе с бандой грабителей совершил вооруженное нападение на приходную кассу. Они стреляли в женщину, но чудом не убили ее.
– Так, – сказал Самсонов. – Так, – медленно повторил он.
– Где он может быть сейчас? У родных, у друзей? Как вы думаете?
– Он должен вернуться домой, если жив.
– Он не вернется домой, Алексей Алексеевич. Это ваша? – спросил комиссар, положив на стол книжку расчета за коммунальные услуги.
– Наша, – тихо ответил Самсонов.
– Так вот. Ваш сын оставил ее на месте преступления. Теперь он будет скрываться, понимаете? Если он сразу не пришел к нам с половиной, он будет скрываться. Оружия у него не было?
– Что?!
– Вы проектировщик, в тайге бываете, у вас, видимо, есть нож. Или пистолет.
– У меня есть, но все это заперто в столе.
Комиссар снял трубку телефона, медленно негнущимся указательным пальцем набрал номер, досадливо поморщившись, подул в трубку и сказал:
– Машину к подъезду.
Опустив трубку, он спросил:
– Как сердце, отпустило?
– Сейчас легче…
– Значит, так. Надо будет сейчас произвести в вашей квартире обыск. Пока будете ехать, постарайтесь вспомнить всех друзей Леньки. Понимаете? Всех! Без исключения. Костенко, поезжайте. Да, когда появится Росляков, немедленно отправьте его в школу. Какой номер, не помните, Алексей Алексеевич?
– Девятьсот шестидесятая.
– Хорошо. Спускайтесь вниз, там «Волга».
– До свидания, товарищ комиссар.
– До свидания, товарищ Самсонов.
Когда он вышел, комиссар сказал:
– Успокойте его как-нибудь. В институте о нем говорят – золотая голова.
Пистолета в столе у Самсонова не оказалось. Зато на этажерке в комнате Леньки Костенко сразу же увидел большую книгу в красном переплете с крупными буквами: «Александр Фадеев. «Молодая гвардия». Он отправил одного из оперативников в приходную кассу, тот вернулся через полчаса и сказал:
– Та самая.
Людмила Аркадьевна, жена Самсонова, ходила следом за Костенко и шептала:
– Это ошибка, послушайте! Леша, скажи им, что это ошибка. Ну что же ты молчишь! Скажи им, что это ошибка.
– Нет, – ответил Самсонов, – это не ошибка.
– Он несовершеннолетний, – сказал Костенко, – так что, может быть, учтут.
– Нет, это ошибка, – повторила Людмила Аркадьевна, – несчастный мальчик, он ничего не подозревает.
– Перестань, – сказал Самсоном. – Надо было раньше думать.
– Холодный и черствый человек, – горько усмехнулась Людмила Аркадьевна, – сердце у тебя мохнатое.
– У меня, наверное, уже нет сердца, – ответил Самсонов и лег на диван. Он снова сделался зеленым, и кончики пальцев у него посинели так, будто отошли в жаре после жестокого мороза.
– Уходите же, – сказала Людмила Аркадьевна, – ему плохо.
Костенко тихо ответил:
– Я уйду, а два наших товарища у вас останутся. И к телефону я попрошу вас не подходить.
– Это произвол, – сказала Людмила Аркадьевна.
– Нет, – ответил Костенко, – это не произвол. Это засада.
Где Ленька?
В школе, где учился Ленька Самсонов, шли последние дни занятий. Росляков пришел туда во время перемены и сразу же оказался среди визга, шума и смеха. Солнце пронизывало насквозь коридоры, и в его желтых косых лучах носились белые пушинки тополей.
– Десятый «А» где? – спросил Росляков девушку, которая сидела на подоконнике с книгой, прижатой к груди.
– На пятом.
– Спасибо.
– Пожалуйста.
Росляков поднялся на пятый этаж и подошел к дверям класса. Там что-то кричали ребята, перебивая друг друга. Росляков поманил к себе парня с повязкой дежурного на рукаве, который ходил по коридору, наблюдая за порядком, и попросил:
– Леньку позови, пожалуйста.
– Какого?
– Самсонова.
– Так он же исключен.
– Почему?
– А он бульдога в класс привел.
– Ну и что?
– Ничего. Рычал. Галина Михайловна упала в обморок. Она собак боится. Леньку за гриву в учительскую, оттуда в милицию – и «арриведерчи, Рома».
– Это когда же было?
– Позавчера.
– А сейчас он где? Дома?
– Что вы!.. Он до этого-то домой только спать ходил. У него предки цапаются. Мы его искали, думали, чтоб он повинился, пустил слезу, но нет нигде. Может, Лев знает.
– А это кто?
– Лев Иванович, учитель по литературе. Подпольная кличка – Лев без единого зуба.
– Почему Лев должен знать?
– А он у Льва любимчик. Стихи пишет.
– Хорошие?
– Ничего. Мне стихи бим-бом, я все больше по химии. А вы откуда сами?
– Знакомый его. Он мне трешницу должен был, велел зайти. А где его друг, тот… этот… Ну…
– Сема?
– Да.
– Сейчас позову…
Зазвенел звонок. Ребята бросились по своим классам. Из-за двери выглянул большеголовый черный парень и спросил:
– Это ты от Леньки?
– Нет. Сам его ищу, – ответил Росляков. – Он у тебя заперся?
– Да нет!.. Я его обыскался – нигде нет. Он ведь псих. Ты подожди, англичанка идет, после урока поговорим.
– Ладно, – ответил Росляков и пошел к директору.
– Не может быть, – тихо сказал директор. – Когда это случилось?
– Позавчера.
– Позавчера? В какое время?
– В четыре.
– В час мы его исключили из школы.
А в милицию его за бульдога надо было обязательно таскать?
– Это глупость. Меня здесь не было, понимаете? А завуч решила его припугнуть.
– Что, милиция в роли огородного чучела? Очень умно, а?!
– Да, да, вы правы, конечно.
– Великое преступление – бульдога привел!
– С другой стороны, не маленькое, по школьным законам.
– Закон есть один. Школьными бывают порядки.
– Да, да… Какой ужас! Талантливый парень, просто не верится… Что же делать? Где хоть он?
– Это я здесь хотел выяснить. Кто его самый большой друг?
– Он общительный мальчик. У него много товарищей.
– А Сема?
– Рывчук?
– Я не знаю. Черный, голова у него здоровая.
– Да, это он. Кажется, они дружат.
– Какой у него адрес, можно узнать?
– Сейчас.
Директор вернулся и положил перед Росляковым листик бумаги, на котором был написан адрес Рывчука.
– Да, кстати, – сказал директор, – он дружил с Тюриным. Он наш выпускник, теперь студент…
– Я позвоню, – сказал Росляков. – Вы разрешите?
– Прошу.
Росляков набрал номер и сказал:
– Слава, тут один адресок есть. Запиши, пожалуйста: Новый проспект, семь, квартира девять. Рывчук. Это его друг. И еще Тюрин, адрес надо выяснить.
Он положил трубку, вздохнул и спросил:
– А Лев Иванович ничего знать не может?
– Лев Иванович… Погодите, погодите… Вы правы… Очень может быть. Сейчас я его приглашу, у него как раз «окно».
Лев Иванович оказался стариком с бородой, совершенно беззубым, с удивительными голубыми глазами. Они у него были пронзительные и чистые, как вода. Он сел напротив Рослякова и спросил директора:
– Чем могу?..
Директор сказал смущенно:
– Вот товарищ…
– Я из угрозыска.
– Очень неприятно.
Росляков засмеялся:
– Даже так?
– Именно так… Угрозыск в школе – это всегда тревожно… Что вас к нам привело?
– Самсонов.
– Леонид?
– Да.
– Что-нибудь по поводу собаки?
– Нет. Он участвовал в вооруженном ограблении приходной кассы.
Лев Иванович поднялся. Секунду он стоял молча, а потом спросил:
– Когда это было?
– Позавчера в четыре.
– Тут не может быть ошибки?
– Нет. Мы ищем его. Вы ничего о нем не знаете?
Лев Иванович долго молчал, прежде чем ответить. Сегодня утром Ленька позвонил ему и сказал, что хочет прийти и поговорить. Лев Иванович назначил ему ровно на четыре. Ленька и раньше бывал у него, но всегда без звонка. Просто приходил, и старику не было скучно сидеть с ним вечера напролет. Парень был напичкан поэзией, и его стихи казались Льву Ивановичу талантливыми, совсем не школьными и не детскими.
– Нет, – ответил он наконец, – я ничего о нем не знаю.
– Самое худшее заключается в том, – сказал Росляков, – что парень украл у отца оружие. Он как волчонок сейчас.
– Раскаяние и чистосердечное признание… Добровольная отдача себя в руки властей – это учитывается юрисдикцией или сие формальность? – спросил Лев Иванович.
– Учитывается, – ответил Росляков, внимательно поглядев на учителя. – Сие по новым временам – не формальность, смею вас уверить…
Ленька пришел к Льву Ивановичу ровно в четыре. Старик негромко крикнул из комнаты:
– Ты ноги, пожалуйста, вытри, я сегодня натер пол!