Чёрный замок Ольшанский

– И призракам? – поддел я.

– Призраки тоже существуют на свете, – помрачнел он. – Их больше, чем мы думаем, друг.

Пташинский закурил. На этот раз по-настоящему, затягиваясь. Я тоже вытащил из надрезанной пачки сигарету.

– Так вот, – продолжал он. – Я начал проверять. И самое удивительное: похоже, что наш поэт, несмотря на жанр легенды, не очень и наврал. Постарайся слушать меня внимательно.

За окном лежал серый пустырь с редкими стеблями бурьяна на нем.

– Ты, наверно, не знаешь, что Ольшанские были едва не самым богатым родом в Беларуси. Но только определенный период. Приблизительно сто лет. До этого времени и после него – ну обыкновенная магнатская фамилия, как все. Но в этот век – крезы, которые превосходили богатством самого короля.

– С чего тот век начался?

– С 1481 года. Ну-ка, что за год?

Была у нас такая игра, от которой другой человек посинел бы. Так просто, будто с кручи в воду, задавать друг другу вопросы вроде того, на каких языках была создана бехистунская надпись (древнеперсидском, эламском и вавилонском) или какого цвета были выпушки в инженерных войсках при Николае Первом (красные).

– Кишка у вас тонка, дядька Марьян, – съязвил я. – Это год заговора Михайлы Олельковича, князя Слуцкого, и его двоюродного брата Федора Бельского.

– Верно. И других, среди которых Петро Давыдович, князь Ольшанский. Что дальше?

– Ну-ну, хотели они великого князя Казимира смерти предать и самим править страной. А если уж не повезет, так поднять край и держаться до последнего. А если и этого не получится, то со всеми своими владениями от княжества «отсесть» и искать подмоги у Москвы.

– Да. И чем это закончилось?

– Заговор раскрыли. Полетели головы. Кого в темнице придушили, кого на плахе при факелах, кого, из менее знатных, на кол. Сотни жертв из тех людей, которые возжелали самостоятельности. Бельский Федор Иванович, бросив все, сбежал в Московию к Ивану Третьему и принес ему в «приданое» «северские земли».

– А другие земли куда подевал? – иронически спросил Марьян.

– Ну не в кармане же унес. Бросил.

– Вот оно как, – размышлял Марьян. – Колья, плахи, дыба. А кто из главных заговорщиков остался?

– Вали.

– Ольшанский остался. Один из всех. Один из всех, которому ничего не было. Наоборот, осел в поместье крепко, как никогда. Почему?

– Могущественный был. Боялись. Род княжеской крови и с королями повязан не раз.

– Глупость. Не посмотрели бы.

Он отбросил книжку на стол. Молча мы сидели друг против друга. Наконец Марьян провел рукой по лицу, словно умылся.

– И именно с этого года начинается невероятное, просто неудержимое, фантастическое накопление богатства рода. Тысяча и одна ночь. Сокровища Голконды и Эльдорадо. Дарят города. Встречая великого князя, одевают в золото тысячи шляхтичей и крестьян. Листовым золотом обивают замковые кровли. Словом, все, на что способен был человек, внезапно обогатившийся.

– Снаружи как будто культура, а изнутри…

– Дикарство? – спросил Марьян. – Нет. Здесь тоньше. Считай: только‐только к настоящей власти дорвались. Над душами, над телами, над государством, наконец. С Всеславом Чародеем не слишком поспорил бы… А тут… Ну и отказали сдерживающие центры. Отказали, как у всех свежеиспеченных панов над всем, хоть многие из этих, свежих, и веками свой род волокли, но на правах… ну, дружинников, что ли. И вот началось: снаружи гуманисты, снаружи утонченные, а внутри – тигр.

– Тут ты, по-моему, ошибаешься, – возразил я. – Острожских вспомни, Миколу Радзивилла, Сапегу Льва. Настоящие, образованные, сдержанные люди, пускай себе и страстные.

– Внешний это разлад, – настаивал Марьян. – Понятно, что в массе это не двор Чингисхана и не опричный двор. Все‐таки на глазах у Европы, зачатки гласности, зачатки демократии, пускай шляхетской. Noblesse oblige [19]. Но ломки хребтов и тут хватало.

– «Время всегда таково, каковы находящиеся в нем люди», – процитировал я кого‐то. – Но ты все‐таки гони сюжет.

– Ну и вот. И внезапно каких‐то там сто лет спустя всей этой роскоши – крес [20]! Хватит – без меры гулять, хватит – листового золота, хватит – отрядов в парче! Обычный со средним богатством род. В чем дело?

– Этого мы никогда не узнаем, – сказал я. – Мало ли что там могло случиться. Ну, скажем, первое, – это Петро Давыдович, хоть и могущественный, побаивался все‐таки, что припомнят участие в заговоре, и решил богатство это промотать, пожить на всю катушку. И наследники проматывали. А когда промотали, так и успокоились.

– Д-да, – как бы согласился Марьян. – Ты знаешь, что это за знаки и что обозначают?

На клочке бумаги он вывел следующее:

– Ну, ты меня ребенком считаешь? Это числовые знаки букв. Первая – легион, или сто тысяч, вторая – леодор, или миллион.

– Ну а так?

И он написал еще и такое:

– Ну, шестьсот тысяч, ну, семь миллионов.

– Так вот, ответь ты мне теперь, дорогой ты мой лоботряс, Антон Глебович, каким таким образом мог человек, даже самый могущественный, нажить за полгода богатство в шестьсот тысяч золотых да на семь миллионов драгоценными камнями – это согласно тому подсчету, согласно тому, когда и вправду «телушка-полушка» была, – и каким образом он, даже если бы ел то золото – и наследники его ели, – мог за каких‐то сто тридцать лет такой капитал промотать? А они ведь каждый год и доходы фантастические к тому же имели.

– Возможно, знал о казне заговорщиков и прибрал ее к рукам.

– А может, выдал? – спросил Марьян.

– Такое о людях просто, без доказательств, нельзя брякнуть. Хоть бы они и гнили уже в земле триста лет. На то мы и историки.

– Гм. «История, та самая, которая ни столько, ни полстолько не соврет». Сгнил он только не в земле, а в саркофаге Ольшанского костела. Там на саркофагах статуи каменные лежат. Такая, брат, лежит протобестия, с такой святой да божеской улыбочкой. Сам увидишь.

– Чего это я вдруг «увижу»?

– Когда захочешь – увидишь. Ну вот, а насчет исчезновения – вспомни балладу этого… менестреля застенкового [21].

– Выдумка.

– Во многих выдумках имеется запах правды. Я искал. Искал по хроникам, воспоминаниям, документам. Тут не место их называть – вот список.

– И докопался?

– Докопался. Тебе говорит что‐нибудь такая фамилия – Валюжинич?

– Валюж… Ва… Ну если это те, то Валюжиничи – древний род, еще от «своих» князей, тех, «до Гедимина». Имели земли в Полоцкой земле, возле Минска и северо-западнее его. Но к тому времени все реже упоминаются в универсалах и хрониках, может быть, обнищали, утратили вес. Судьба, вообще‐то, обычная. В семнадцатом веке исчезают.

– Молоток, – с блатным акцентом похвалил Марьян. – Наковальней будешь. Ну, а последний всплеск рода, а?

– Погоди, – вспоминал я. – Гомшанское восстание.

– Ну-ну, – подначивал он.

– Гримислав, Андреевич, кажется, Валюжинич. 1611 год. Знаменитый – «удар в спину». Черт, никак я этих явлений не связывал.

– А между тем Гомшаны от Ольшан – не расстояние. Да, Валюжинич. Да, две недели боя без перерыва да потом с год лесной войны. И на крюк повешены, и на кол вскинуты. Да, знаменитый «удар в спину», о котором мы так мало знаем.

– Невыгодно было писать. «Изменники». И в такой момент! Интервенция, война. Последующие события, может быть, и заслонили, затерли все… Сюжет, Марьян!

– Невыносимый ты, – возмутился он.

– От любопытства сгораю. Не тяни.

– Ну вот. И подсчитал я, дорогой мой, по писцовым книгам и актам, что за эти годы, учитывая и доходы с усадеб, наследники, несмотря на все безумства, ну никак не могли потратить более трети приобретенных сокровищ. Это при самом что ни на есть страшном, «радзивилловском», мотовстве. И вот в год бунта Валюжинича княжит в Ольшанах Витовт Федорович, пятидесяти семи лет, а жена у него – Ганна-Гордислава Ольшанская, двадцати пяти лет, а в девичестве княжна Мезецкая. И княгиню эту страшно укоряет в своем послании бискуп [22] Кладненский Героним за презрение княжеского и женского достоинства, а главным образом за то, что враги Княжества Великого пользуются для встреч тайных с ней одеждой мнихов.

– Действительно, ужас какой, – прокомментировал я. – «Дама с черным монахом».

– И паршивый белорусский романтизм, – продолжал Марьян. – Вот, представь себе такую мою гипотезу. Все разгромлено. Спасения нет. Всюду шастают шпики. Сподвижники на кольях хрипят. И во всем виноват с самого начала князь Витовт Федорович Ольшанский. Ему на откуп было отдано Кладненское староство. Он греб неприглядно и еще много денег содрал с него в свою пользу. Из-за него теперь людей вешают. А жена его, как и в балладе, – ангел. Что, не могли они ту казну, сокровища те, забрать и сбежать? Чтобы хоть часть награбленного отдать жертвам?

– Гипотезы, – согласился я. – Откуда тот поэт мог знать?

– А ты подумал, сколько архивов, семейных преданий, слухов, легенд, наконец, могло исчезнуть за сто с лишним лет? С войнами, да пожарами, да революциями? Определенно, что‐то знал.

Он опять закурил. Не следовало ему делать этого.

– И вот в 1612‐м, – он выпустил дымовое кольцо, – этот человек, этот «мних» исчезает. Самое любопытное, что исчезла и она. Либо бежали, либо убиты были, кто знает? Скорее всего бежали. Ведь вот показание копного [23] судьи Станкевича, что погоня княжеская была, ибо те будто бы захватили ольшанские сокровища, но он, Станкевич, повелением своим погоню ту прекратил и гнаться, под угрозой казни от короля, не дал. Может, другой какой‐либо загон князя догнал беглецов и убил? Нет. Вот в том же копном акте клятва Витовта Ольшанского на Евангелии, что не убивал и нет крови на его руках и что после последней его встречи с ними, когда выследил, как сбегали они из Ольшан, такие и такие свидетели знают, что были они еще две недели спустя живы… А между тем следы их исчезли. Ни в каком городе, включая Вильно, Варшаву, Киев, – следов их нет.

– Ну, мало ли что! Тихо жили, вот и нет. Хотя попробуй ты проживи тихо с таким богатством.

Вдруг какая‐то мысль стукнула мне в голову:

– Погоди, а зачем там было быть копному судье Станкевичу, человеку из рода белорусских шерлок-холмсов, потомственному сыщику? Почти ведь ни одного шумного дела не было в шестнадцатом – семнадцатом веках, чтобы его кто‐то из Станкевичей не расследовал. Вплоть до знаменитого Дурыничского убийства.

– То‐то и оно. Как раз во время исчезновения беглецов король назначил Станкевича на ревизию поместий и прибылей князя Ольшанского.

– И…

– И ревизия эта закончилась ничем. Все сокровища исчезли. Исчезли захватившие их. Исчезли все книги расчетов, документы, даже родовые грамоты. Все исчезло. Племянникам князя Витовта пришлось их заново выправлять. А из-за этого над ними позже очень смеялись и, если хотели поиздеваться, сомневались, такой ли уж в самом деле древний их род, не вписали ли они себя сами в разные там привилеи и книги. А у них и сказочного богатства дяди не осталось, чтобы хоть роскошью заткнуть рты, замазать глаза.

– Племянники? Почему? И неужели следствие то не докопалось?

– Да, не докопалось. Да, племянники. Ведь через год после начала следствия князь Витовт Ольшанский внезапно, «скорым чином», умрет.

Мы молчали. Слякотный день за окном начал тускнеть.

– Но почему следствие? – спросил я.

– Вот и я думаю почему.

– Всплыли события столетней давности?

– Кого они интересовали? Даже если было какое‐то преступление, так что, внуку отвечать за деда? Сто лет спустя?

– Могли позариться на деньги. Казна государственная была пуста.

– Ерунда. Подать бы новую лучше наложили.

– Так, может, на откупе князь проворовался?

– Тоже никого не интересовало. Уплатил сразу всю сумму, получил староство в аренду, а там кому какое дело, даже если бы ты и трижды столько выбил с жителей.

– Может, дело восстания? Связь этой… Мезецкой урожденной с предводителем?

– Ольшанского касалось дело. Мезецких трогать бы не стали. В 1507 году какая‐то прабабушка нашей героини была «сердцем и душой» великого князя Жигимонта. И с той поры – весьма приближенные к королям, весьма доверенные люди.

– Так, может, расследовали исчезновение княгини Ганны?

– Позже она исчезла. Следствие уже с месяц шло. Вишь, сколько версий: старый заговор – откуп – события восстания и то, как они отразились в семье князя.

– А может, и то, и второе, и третье.

– Может быть. Вот и занялся бы. Займись, а? Вот тебе и тема для очередного расследования.

Святая Инесса смотрела на меня, умоляюще сложив руки. Я не мог отказать ей.

– Подумаю, – сказал я. – Но послушай, Марьян, какая же может быть связь между событиями тех времен, да еще разделенных меж собой целым веком, между этой книгой из Ольшан, давно заброшенной, никому не нужной, кроме музея да таких, как мы с тобой, и тем, что какие‐то барыги от художественного бизнеса звонят тебе, ходят под окнами и так далее. Может, и под окнами совсем не те, звонившие?

– Может. Но тревога такова, что вот-вот умру. Предчувствие какое‐то. Вот говорит сердце, и все.

– Говорит, потому что больное. Ты что, прежде таких припадков беспричинного страха не ощущал?

– Это не то. Это не от сердца. Это глубже. Словно у собак перед пожаром.

– Так обратись в милицию, как я тебе советовал.

– Чтобы сумасшедшим посчитали?

– А ты успокойся. Хватит себя рвать на клочки.

Я встал. Надо было идти домой. И тогда Пташинский словно внутренне засуетился. Начал трепать темные волосы. Глаза стали беспомощными.

– Ты, знаешь что…

Он взял старую книгу и протянул мне.

– Знаешь? Вот… Возьми с собой… Они…

– Какие они?

– Не знаю. Они. Они не подумают, что я такую вещь мог выпустить из хаты. Спокойнее будет. Спрячь хорошо. Я иногда буду заходить. Мнениями обменяемся. Вместе будем рассматривать.

– А над чем же ты думать будешь?

– У меня очень хорошая фотокопия. Я, чтобы книги не трепать, по ней работаю. К тому же я палеограф похуже, чем ты. А ты – посмотри. В чем там дело?! На вот портфель. Можешь у себя оставить.

Портфель был объемным. Даже такая большущая книга спряталась в нем и еще осталось место.

Я собрался было идти один, но увидел, что Пташинский натягивает пальто. Когда он брал на поводок собак, я было возмутился:

– Это еще зачем?

– Молчи, Антон. Надо.

Он дал мне еще одно основание для удивления. Заскочил в ближайший «Гастроном». Собаки, конечно же, остались со мной, люто шарили глазами вокруг. Я думал, что он вынесет бутылку. А он вынес три. Одну, как положено, с вином, а две… с кефиром.

– Марьян, – напомнил я, – я ведь его терпеть не могу. Это ведь какая‐то глупая придумка. Мне ведь молоко бабка носит, я ведь сам простоквашу делаю, нашу, деревенскую. Мне ведь от этой кефирной кулаги блевать хочется.

– Вылить можешь, – сказал он, засовывая бутылки в портфель, чтобы рыльца торчали наружу. – Простокваша! Устоявшиеся привычки старого кавалера!

– Маскарад? – с иронией спросил я. – Одурел ты, Марьян, впадаешь в детство, сукин сын.

– Ладно, – прошептал он и взял поводок, – ты себе ступай. Иди. Топай.

Тревога его, как ни странно, передалась и мне. Знал – чепуха. А не тревожиться не мог.

…Возле моего подъезда Пахольчик высунулся из табачного киоска.

– Бож-же ж мой, собаченции какие! Звери! А что бы то могла быть за порода, то сказали б вы мне уже?!

– Тигровые доги, – буркнул Марьян.

– Ай-я-яй, что то бывает! И тигра и собака! И скажите вы мне, как это их повязывают? Тигра хоть и большой, а кот. Как же он с собакой?

– Силком, – ответил Марьян.

– Дрессируют, – и тут же мне стало жаль старика: – Это просто масть у них такая, тигровая. Шутим мы, дядька Герард.

– Ну, бог с вами. Шутить не грех. Гляжу, прогулялись вы сегодня, румянец здоровый. И хорошо, что кефир на ночь пьете. Здорово это – кефир.

– Еще бы, – согласился я. – Да с вином в придачу.

Мы вошли в подъезд.

Глава IV

О женщине из прошлого, абелей в отставке и о том, как чтение Евангелия не принесло никакой пользы, кроме моральной

Когда Пташинский ушел, я вспомнил, что уже три дня не могу дописать письма отцу. Совсем замаялся с этой книгой. И письмо это несчастное давно уже было написано, но тетя Марина всегда обижалась, если я не дописывал лично для нее хоть несколько строк. Человек она была пожилой, с капризами.

Я решил сбросить наконец с плеч эту обязанность. Достал еще один лист и, помолившись Богу, чтобы только не обидеть неосторожным словом, начал писать.

«Мариночка, тетенька! Ты ведь у меня знаешь, как мне трудненько писать, какой я бездельник. Другое дело звонить, но звонил я и не дозвонился. Впоследствии только проведал о Койдановской свадьбе и что вы там были. Затосковал я по тебе и отцу. Если уж он забыл все слова, кроме «запсели они, сидя в городе» и «приезжай, половим рыбу», то хоть ты бери «лахі пад пахі» [24] и приезжай ко мне. Как получишь письмо, то чтоб назавтра я тебя увидел. Поговорим, в театр на новую пьесу сходим. Невероятно интересно! А то боюсь, вдруг случится что, пошлют куда‐либо, и тогда до лета не жди. Правда, возьми и прикати. У тебя ведь сейчас есть время. Заодно я додумался купить вам кое-что. Приезжай, скажем, 12‐го, в 11 часов поездом. И не ожидай долго. Подъеду с машиной. Правда, в чем дело? Давай телеграмму, если приедешь немного позднее. А то у вас с утра работа, и днем, и вечером работа. Я вас знаю.

Дела мои с новой книгой пошли на лад. И так внезапно произошло все! Помогли рецензии, дай бог здоровья Петровскому и Клецкину. Так что, разрешите доложить, целую тебя нежно и остаюсь твой учтивый племянник

Антон».

Ф-фу-у! Вот ведь и люблю я тетю, и разговаривать с ней одно наслаждение, а писать эти слова, которые сказал бы устно, – зарез.

Я отложил письмо, потушил настольную лампу. Опять перелистал «Книгу» Пташинского, и вдруг дошло, что не стоит ее оставлять на глазах.

Словно подозрительность Марьяна заразила и меня. Поэтому я взял тяжелый том и понес к секретеру.

У меня мало старых вещей, не то что у Марьяна, но даже он завидует моему секретеру. А я горжусь им. Самое начало XIX века. Варьированный местным крепостным мастером до неузнаваемости ампир. И вариации эти сделали ампир, если это только возможно, еще более благородным. Строгие формы, продуманность каждой детали, рассчитанное удобство и красота. Черное дерево и самшит, очень скупо инкрустированные матицей. И только отбросишь доску – предстает перед глазами радуга: бабочки над стилизованными полевыми цветами. Сколько я помучился, пока, едва ли не с груды хламья, восстановил его.

Но главное не это. Главное – тайник, который я сам случайно нашел только около года назад. Вот нажимаешь на пластинку возле замка, подаешь ее вперед, а потом налево, и поползла в сторону задняя стенка отделения для бумаг. А если при этом нажать на среднего мотыля – откроются боковые тайники, очень вместительные.

Там можно прятать письма, документы и все такое. Туда я сейчас положил книгу Марьяна. Не надо, чтобы ее видело большее количество людей, чем это необходимо. Ну и потом, у меня «увели» достаточно много книг. От «Сатира» Кохановского до «Вина из одуванчиков» Бредбери. «Увели» даже белорусский том «Живописной России», несмотря на гигантские размеры. Если кто‐то «одолжит» и это – будет плохо. Как тогда смотреть Пташинскому в глаза и у кого свои глаза одолжить. А таких желающих на «позаимствование без срока» у нас все больше и больше. И даже суда на них нет, гадов.

Я спрятал книгу, закрыл тайник. И хорошо сделал. Так как сразу залился дверной звонок и явилась «моя бывшая любовь» Зоя Перервенко собственной персоной. Явилась, после того как два месяца носа не казала, и я уж думал, что не зайдет никогда.

Пока я ставил на столик бутылку «Немеш кадара», яблоки и еще кое-что, пока включал нижний свет и тушил верхний, мы обменялись не более чем десятком стандартных предложений: как жизнь, что там до чего, как со здоровьем (это в ее двадцать восемь!). И только после первого бокала я сказал:

– А я думал – все.

– Оно и есть все. Нечего тянуть дальше, если ты такой уж честный.

Честный не честный, но я, когда в первый наш вечер вся компания ушла от меня, а она осталась, и не ушла до утра, и потом оставалась почти каждый вечер на протяжении четырех месяцев, я тогда, ей-богу, не знал и даже подумать не мог, что она замужем. Наоборот, из этого ее поведения несомненно следовало, что она одна. Черт бы побрал этих мужей, которые ездят на семь месяцев в экспедиции, да еще туда, куда даже несчастный Макар не гонял своих не менее несчастных телят.

Выплыло все лишь тогда, когда я предложил ей поехать на юг, а потом подумать и о чем‐то более «серьезном». Тут она мне обо всем и рассказала и как это лучшее, «серьезное», предложила порой заходить даже тогда, когда вернется муж. Я только крякнул. И, может быть, даже и согласился, так как успел хорошо привязаться к ней. Но было нельзя. Ведь самым величайшим моим свинством во всей этой истории было то, что я прекрасно знал ее мужа, Костика Красовского. Чудесного парня, верного друга моим друзьям, широкого, независимого, душу всякой компании, любителя погулять, честнейшего палеонтолога и добрейшего человека. Такого обидеть – это повеситься потом надо.

И я начал отдаляться, хоть, ей-богу, дорого мне это стоило.

Яркая блондинка, глаза густо-синие и холодные, дивно изогнутый сочный рот, престройная шея, изящные ручки, тело, говорящее само за себя, – от высокой груди до ног, которые уже сами по себе как мечта каждого мужчины.

Примечания