Стражи Студеного моря
- -
- 100%
- +
«Андрюша, у нас уже теплые ветры и на улице стаял снег. На тополях налились почки, – писала она. – В тех местах, где ты служишь, скоро быть весне, но ты не доверяйся первой весенней весточке, она обманчива, ноги держи сухими и в тепле. Я тебе шерстяные носки связала, завтра соберу посылку. Денег, сыночек, мне хватает. Сегодня у меня была Светлана, славная девушка, и любит она тебя. Береги, Андрюша, это хорошее, чистое чувство…»
Ночь стояла непривычно тихая. Электроэнергию корабль получал с базы. Корабельные двигатели отдыхали, словно набирались сил. Было слышно, как билась о пирс волна. Комендор не спал. Его койка была верхней, и у самого изголовья горела сильная электрическая лампа под колпаком из молочного стекла. Накрывшись одеялом, Нагорный лежал на боку и – в который раз! – перечитывал письма.
«Друг Андрей! – писал Лобазнов. – Вот ведь как получилось. Я уже скоро год как служу на границе, а ты, закоперщик, всего только шестой месяц. Помнишь, как мы с тобой еще мальчишками клялись друг другу всегда и везде быть вместе? Теперь дело прошлое, но, когда я узнал в военкомате, что ты уезжаешь в учебный отряд, а я в Мурманск, такая обида меня взяла, что я чуть не разревелся. Теперь мы с тобой близко и далеко. Служим на одной границе, а свидимся неизвестно когда. Ты пишешь о трудностях, а где их нет? Мечтая с тобой о будущем, разве мы искали легких путей? Помнишь, мы говорили о романтике, о полной приключений пограничной службе? Мы представляли себе погоню, борьбу, перестрелку, смертельную схватку с врагом. А на деле? За целый год службы я еще ни разу не видел нарушителя. И если пораскинуть мозгами, так в этой службе нужно больше мужества, чем в схватке с врагом. Обязанности у нас с тобой маленькие, а делу мы служим большому. Легче совершить подвиг, чем все время, всегда и везде быть готовым к этому подвигу. Ты скажешь: „Ну вот, опять наш Фома – горе от ума!“ Что сделаешь, Андрюшка, у тебя сердце коренник, а башка за пристяжную, у меня мой котелок коренником ходит…»
Услышав за спиной тяжелые шаги боцмана (мичман дежурил этой ночью по кораблю), Нагорный спрятал письмо под подушку.
Мичман обошел кубрик, подоткнул свесившееся с матросской койки одеяло, остановился возле Нагорного и спросил:
– Почему, комендор, не спите?
Нагорный приподнялся, чтобы ответить, и письмо упало к ногам боцмана. Ясачный нагнулся, поднял голубой конверт и, положив его под подушку комендора, сказал:
– Понятно, от Светланы. И все же после отбоя матросу положено спать.
Ясачный включил ночное освещение. В голубоватом свете ночника лицо боцмана показалось Нагорному мягче и приветливее. Это был человек большой физической силы и неистребимого жизненного оптимизма.
Как бы в раздумье боцман постоял у трапа, ведущего из кубрика, затем вернулся к Нагорному и тихо, чтобы не разбудить спавшего рядом матроса, сказал, вынув из кармана флакон с драже (витамином):
– Возьмите, Нагорный. Это аскорбиновая кислота. Приказал передать старший лейтенант медицинской службы. В море, когда будет худо, разгрызите таблетку и держите за щекой – станет легче.
– Спасибо, товарищ мичман! – поблагодарил Нагорный.
– И вот еще что, комендор. Ты, верно, слыхал, – неожиданно перешел боцман на «ты», что всегда служило у него признаком расположения к собеседнику, – море любит сильных. Тут речь идет о силе человеческого духа. Понял? У тебя, Нагорный, упрямства хватит, моряк из тебя получится.
Боцман вышел из кубрика, но уснуть Андрей не мог. То, что сказал ему сейчас Ясачный, перекликалось с письмом Светланы – она тоже верила в него.
Три года назад они впервые встретились в девятом классе школы. Хрупкая, словно тоненькое деревцо на ветру, с жиденькими льняными косичками, вздернутым носиком и пухлыми, чуть приоткрытыми губами, она не понравилась Андрею. Он прозвал ее «фитюлькой», и это прозвище пристало к ней, как ириска к нёбу. Девушка взяла по отношению к Андрею покровительственный тон. Она подсказывала ему на уроках, приносила понравившиеся ей книги, хотя он и не просил ее об этом. Обвертывала его учебники в красивую цветную бумагу, меняла перья на его ручке. Она опекала его бережно и в то же время требовательно до тех пор, пока распаленный насмешками сверстников Андрей не взбунтовался. Они поссорились. Тогда свое неукротимое стремление к заботе и опеке Светлана перенесла на Тихона Жевакина. Этот тихоня, его так и звали Тихоней, не только терпеливо сносил опеку, но и быстро приспособился к новым обстоятельствам, требуя, чтоб Светлана приносила ему в школу завтрак. Однажды Нагорный встретил Жевакина на Оке – это было весной на рыбалке – и так его отдубасил, что Тихоня два дня не ходил в школу. Андрей был наказан, а Светлана демонстративно пересела за парту к Жевакину.
Зимой следующего года, когда они уже были в десятом классе, умер отец Андрея.
Василий Иванович Нагорный был преподавателем географии в каширской школе-семилетке. Умер он во время урока в классе – подошел к карте, поднял указку и… упал, словно скошенный пулей.
Оглушенный горем Андрей был дома один, когда пришла Светлана. Со дня их ссоры прошло больше года; за это время они не сказали друг другу ни слова. Девушка молча сняла свою рыженькую шубку, повесила ее на вешалку, вымыла посуду, прибрала комнату, так же молча села рядом с Андреем и взяла его за руку. Вечерело. Наступили холодные серые сумерки. Стекла окна, разрисованные морозным узором, пропускали совсем мало света.
– Если бы ты знал, Андрюша, как я тебя люблю… – неожиданно сказала Света и громко, навзрыд заплакала на его плече.
От этих слов и от простого искреннего признания стало так хорошо и тепло, что Андрей сказал то, чего, быть может, ни за что не сказал бы еще несколько минут назад:
– Мне отец оставил письмо. Хочешь, Света, прочитаем его вместе?
Письмо отца, начатое давно, еще в сорок шестом году, писалось им долго, до пятидесятого года. Хранилось оно в большом самодельном конверте, в углу которого было написано:
«Моему меньшому сыну Андрею в день его совершеннолетия».
Это было большое письмо, вернее, даже не письмо, а краткая история жизни Владимира Нагорного, старшего брата Андрея. В конверте лежал и Указ о посмертном награждении Владимира, фотоснимок памятника, на котором можно было прочесть: «Советским воинам – освободителям Печенги».
Они читали письмо сидя рядом у окна, дожидаясь, пока каждый из них закончит последнюю строчку, чтобы перевернуть страницу.
С тех пор они никогда не говорили друг с другом о своих чувствах, но в этот, именно в этот вечер они оба выросли и возмужали…
Осторожно, чтобы не разбудить соседа, Андрей спустился с койки, сунул ноги в холодные, пропитанные сыростью сапоги, накинул шинель, надел шапку и поднялся на верхнюю палубу.
Было морозно. В чистом, звездном небе рассыпался изумрудными искрами всполох.
Андрею стало холодно, и он спустился в кубрик. Постель еще не успела остыть. Прямо перед ним огонь ночника освещал множество маленьких рундуков, похожих на ящики библиотечной картотеки. Вспоминалась встреча со Светланой в городской библиотеке. «Что мы искали тогда в картотеке? Какую книгу?» – пытался вспомнить Андрей, но, так и не вспомнив, уснул.
Глава 4. Серый конверт
Воскресный день на корабле начинается позже будничных, но по привычке Нагорный проснулся в шесть. Кубрик, освещенный ночником, был погружен в голубоватый сумрак. Только Федя Тулупов, встав чуть свет, гладил белую тужурку вестового кают-компании. Накануне он проиграл Лаушкину в шашки и расплачивался теперь утюжкой.
Андрей повернулся на бок, нащупал под подушкой письмо, закрыл глаза и попытался представить себе, что сегодня будет делать Света. Зимой в выходные дни Светлана и он уходили на лыжах. Для прогулок у них были свои любимые места на берегах Оки. А теперь весна. Стало быть, синяя спортивная шапочка и свитер до времени сложены в бабкин сундук, пересыпаны нафталином, а лыжи лежат на шкафу в сенях. Причудливый свет в сенях – фрамуга над дверью забрана разноцветными стеклами. На стене, высоко, у самого потолка, висят пучки трав – мяты, ромашки и багульника, отчего во всем старом доме Расторгуевых стоит особый пряный запах. Андрей ощущает этот запах и сейчас, словно рыжая шубка Светы прикасается мехом к его лицу.
Открыв глаза, Андрей увидел Тулупова. Высунув от усердия язык, Федя старательно водил утюгом по распластанной на рундуке тужурке вперед-назад. Андрей снова закрыл глаза… Света протирает окна – весна! Гонимое ветром белое облако мчится по темному небу. Тряпка скользит по стеклу вперед-назад, вперед-назад… Но вот в беспомощно опущенной руке смятая газовая косынка. Парк. Осень. Медленно, вороша ногами желтые листья, Андрей идет по аллее парка. Прощаясь с ним, Света поднимает руку, какая-то забавная пичуга доверчиво садится на ее ладонь и заливается звонкой песней…
Не сразу доходит до сознания Андрея звук корабельной дудки.
Подражая мичману Ясачному, напевно вытягивая последнюю ноту, дежурный свистит побудку. Заливисто поет дудка:
– Команде вставать! Койки убрать!..
Девять часов. Горн играет «Большой сбор».
Экипаж выстраивается по правому борту корабля.
Торжественные минуты тишины.
– На флаг, смирно! – звучит команда.
Слышно, как сердце отсчитывает секунды.
– Флаг поднять!
И вот на свежем морозном ветру затрепетал бело-зеленый пограничный флаг.
После команды «Разойдись», предоставленный самому себе, Нагорный вновь почувствовал знакомую неуверенность в ногах и легкое головокружение. Без всякой цели он спустился на ют. Возле обреза – надвое распиленной бочки – курили матросы и слушали Даниила Панкова – первого корабельного балагура. Слушали его с недоверчивой, скептической улыбкой, но слушали: весело человек врет!
Левой рукой Даниил изображал разбушевавшуюся стихию, коробок спичек в правой был кораблем, застигнутым штормом.
– Такой мордотык[8]! – рассказывал Панков. – Такая волна – полундра! Корабль зарылся с пушкой по мостик – ни тпру ни ну… Полный назад! – приказывает командир. – Нос из волны вытащил и па-а-шел! Это, говорит, разве шторм?! Вот раньше бывал шторм так шторм!
Не дослушав Панкова, Андрей открыл дверь в надстройку. Из камбуза пахнуло аппетитным запахом жареной трески. Нагорный прошел до носового кубрика, снял шинель, шапку и спустился вниз. Осторожно, чтобы не смять отглаженную форменку, достал из рундука серый конверт.
Когда море бывало особенно враждебным и чувство недомогания поселяло в Андрее неуверенность в своих силах, он обращался к этому письму, черпал в нем силу и мужество.
В кубрике было шумно: редколлегия готовила очередной номер стенной газеты. Тулупов пытался отыграться в шашки у Лаушкина, старшина Хабарнов с мотористом разбирали шахматную партию.
Заметив в руках Андрея конверт, Хабарнов спросил:
– Ты что, комендор, письма хочешь писать?
– Да, хотел… – нерешительно ответил Нагорный.
– Хочешь, пущу в машинное? – предложил моторист.
– Хорошо бы…
– Ну пойдем, – сказал моторист и поднялся из кубрика.
В машинном отделении непривычно тихо. У конторки, освещенной дежурной лампочкой, вентиляционная труба. Покрытая пробковой крошкой и выкрашенная белой краской, труба похожа на заиндевевший ствол дерева.
Тишина.
Андрей развернул письмо. На первой странице вклеена фотография: вооруженный автоматом бронзовый воин указывает рукой на запад. Фигура матроса в движении, ветер развевает полы шинели, ленточки бескозырки. Это памятник тем, кто в крови и огне сражений освободил Печенгу – искони русскую землю – от фашистской нечисти, тем, кто остался жив, и тем, кто пал в этой борьбе.
«Моему меньшому сыну…» – прочитал Андрей. Строчки письма волновали его и сейчас так же, как в тот холодный, памятный вечер, когда он и Светлана впервые вскрыли серый конверт.
«Сынок, тебе было два года, когда Владимир ушел в армию, – писал Василий Иванович. – Придет день, и ты, Андрейка, уйдешь из дому с повесткой военкомата.
Вчера вечером спустился я покурить во двор. Ты, Андрей, со своим дружком Фомой забрался в кузов грузовой машины. Оба вы вслух мечтали о будущем, и, конечно, пределом вашей детской мечты был этот старенький, полуразбитый грузовик. Вы хотели водить машину так, „чтобы ветер свистел в ушах“… Вам обоим по девять лет. Перед вами много путей-дорог, но, выбирая свою, Андрейка, не ищи легкую и проторенную. Не бойся трудностей. Самая большая радость, когда, преодолевая препятствия на своем пути, человек достигает большой цели.
Мне, Андрей, уже много лет, и не знаю, сумею ли я помочь тебе выбрать жизненный путь. Но не только поэтому я решил обратиться к тебе с письмом. На эту мысль меня натолкнуло еще одно обстоятельство: написал мне друг Владимира – на стапелях Ленинградской верфи заложен сторожевой корабль „Вьюга“. Корабль назван так по морской традиции в честь погибшего в сорок втором году сторожевика, на котором служил комендором твой старший брат Владимир. Пройдет несколько лет, и новый корабль станет нести сторожевую службу в водах Баренцева моря, только комендора Нагорного не будет в его экипаже.
Я люблю раздумье. Ты знаешь, мать в шутку называет меня „доморощенным философом“, но кажется мне, что в некоторых традициях заключается неистребимая сила жизни. Подумай, сынок, над этим.
В то время как ты получишь письмо, быть может, многое изменится в твоей жизни. Прочти все то, что мне удалось собрать из писем, воспоминаний однополчан Владимира, из фронтовых газет, присланных комиссаром полка. Володя писал часто, но я отобрал из его писем лишь те, что были вехами на его пути. Вот они.
«17 марта 1941 года. Коргаева Салма.
Дорогой отец!
Это письмо я посылаю тебе на школу, чтобы не огорчать маму. Надо, отец, посоветоваться. Видишь, появилась у меня думка: хочу я остаться на сверхсрочную.
Вчера после отбоя сон долго не шел, разговорились мы. Один парень – он из-под Рязани и лицом похож на поэта – сказал: „Скоро отслужу срок, поеду в Рязань. Будь он неладен, этот Мурманский край! Сопки и тундра, болота и топи, чахлая рябина, карликовые березки…“
Слушаю я его, а сам думаю: „Наш этот край, наш!“
Ты знаешь, отец, я люблю родную Каширу: ее старенькие дома на крутых косогорах улиц, пруды, затянутые зеленой кувшинкой, парк, песчаные берега, быстрые воды Оки, смоляные запахи барж, протяжные гудки буксиров. Но мне кажется, нигде я не увижу таких рубиновых закатов, какие бывают здесь, на Баренцевом море! Суровой и красивой природы, ярких цветов тундры, грибного раздолья, лютых штормов и необыкновенной тишины на морских просторах!
Служба здесь нелегкая, но край этот наш, и кому же нести здесь службу, если не нам – молодым и сильным!
Что скажешь, отец, о моей думке?
Буду с нетерпением ждать твоего письма.
Целую. Владимир».«29 июня 1941 года.
Дорогой отец!
Получил твое письмо. Читаю, и как-то не по себе, в каждой строчке холодное раздумье, а ствол моего орудия еще не успел остыть – вели огонь по врагу.
Война.
Теперь и думать нечего. Мое место здесь.
Присматриваюсь к товарищам, таким же, как я, двадцатилетним. За эти несколько дней мы все изменились, стали строже к себе самим. Мы на переднем крае, за нами Родина. Слово-то какое! Мы и раньше часто говорили – Родина, но только теперь все мы и каждый по-своему прочувствовали и поняли все, что входит в это понятие.
Спешу: через несколько минут уходит почтовый катер.
Пиши мне по новому адресу.
Завтра отправлю подробное письмо маме, знаю, она не спит по ночам, волнуется.
Целую. Твой Владимир».Газета Карельского фронта «За Родину» от 15 декабря 1941 года.
«Мужество матроса Нагорного
На корабле был получен приказ высадить разведгруппу в глубоком тылу противника.
Ночью, пользуясь непогодой – с утра бушевала пурга, – наш корабль скрытно вошел в залив. Бесшумно спущена на воду шлюпка. Тихо. Не слышно всплеска весел, дыхания гребцов.
В густой снежной пелене смутно вырисовывается скалистый берег. Шумит прибой, набегая на камни.
Казалось, перегруженная шлюпка стоит на месте, теперь все мы видим быстро приближающиеся скалы.
Вдруг сильный толчок – это шлюпка с полного хода врезается в отмель. До берега метров десять. Снег начинает редеть. Слышно, как в темноте переговариваются гитлеровцы. Через равные промежутки времени взлетают осветительные ракеты и, вспыхнув тусклым светом, гаснут на снегу.
Время идет. Шлюпка перегружена, и киль плотно заклинился в камнях отмели. Разведчики не могут сойти в воду: впереди немалый путь, их ноги должны быть сухими.
Минутное состояние растерянности.
Не дожидаясь приказа, матрос Нагорный прыгает в ледяную воду и, ощупывая ногами дно, направляется к берегу. Местами вода достигает пояса. Вскоре Нагорный возвращается к шлюпке и, посадив на закорки, выносит разведчика на берег. Семь раз возвращается Нагорный к шлюпке и семерых разведчиков выносит на берег.
Приказ командования выполнен».
«21 февраля 1942 года. Карельский фронт.
Дорогой отец!
Пятые сутки шторм. Крупные и жесткие, величиной с горох, крупинки снега летят с такой силой, словно каждая горошина пущена из рогатки. Погода под стать моему настроению.
Я еще был мальчишкой, когда в нашем поселке у Панкратовых сгорел дом. Старик рвал на себе рубаху и выл, раскачиваясь из стороны в сторону. Впору и мне от горя завыть.
Случилось это с неделю назад. Мы конвоировали английский транспорт. За сутки отбили семь налетов „юнкерсов“. Только успел я снять каску и вытереть лоб, как услышал команду: „Воздух!“ На этот раз „мессеры“. Не прошло и минуты, сигнальщик доносит: „Рубка подлодки! Справа пятьдесят!“
Об этом, отец, не напишешь. „Мессеры“ пикировали двадцать три раза. Вспышки огня слепили нас. Фонтаны разрывов вставали сплошной стеной. Торпеду сигнальщики заметили вовремя, и можно было от нее уйти, но за нами по борту слева шел английский транспорт с военным грузом. Спасая „англичанина“, мы подставили борт своего корабля…
Корабль затонул в несколько минут. Я слышал, как кипела вода, охватывая раскаленный ствол орудия.
Только двух человек подобрал транспорт.
Погибли такие люди… Такие люди… Вот они как живые передо мной!..
Впору выть от горя и бешенства!
Зачислен я в морскую пехоту – „черную смерть“, как говорят гитлеровцы.
Помнишь, отец, я писал тебе о пареньке из Рязани? Его фамилия Облепихин, жив и он, нас вместе подобрал транспорт.
Пиши, отец, по новому адресу.
Твой Владимир».Прошел 1942 год.
Зачастую по нескольку месяцев мы не имели от Володи никаких вестей, потом приходило сразу несколько заветных треугольников.
Домой, чтобы не тревожить маму, Владимир писал веселые, добрые письма. Со мной делился всем, что его волновало.
Мы были готовы к самому худшему, но известие о тяжелом ранении Владимира оказалось для нас неожиданным ударом. В апреле 1943 года мы получили письмо из Мурманска.
«Мои дорогие!
Не знаю, разберете ли вы мои каракули, пишу левой рукой: правая в гипсе.
Что ни говорите, удачливый я: в море тонул – не утонул, взрывной волной меня о скалу шваркнуло, думали, лепешка будет – нет, жив остался! Теперь я верю в свою счастливую звезду. До ста лет проживу, не меньше!
В госпитале я не задержусь, подремонтируюсь – и в часть. Пишите мне на Мурманск. Если что – перешлют. Здесь есть медсестра Даша. Вот ведь какое хорошее русское имя – Дарьюшка! Почему-то раньше мне не встречалось такое ласковое имя. Так вот она, Дарьюшка, и перешлет мне ваше письмо, где бы я ни был.
Целую вас, мои родные, привет Андрейке!
Ваш Владимир».«8 августа 1943 года. Карельский фронт.
Грозился, что все равно сбегу. Два раза комиссовали, наконец вырвался.
Снова я среди своих друзей, и матрос Облепихин, помните, рязанский, сосед мой по нарам, тоже здесь. Мы с ним в одной землянке.
Теплынь. Море тихое, голубовато-серое. Небо чистое, без облаков. Чайки и глупыши кружатся низко над водой. Над берегом речки еще цветут желтые маки, манят розовым цветом мытники, голубым – полярные незабудки.
Не верится, что взрывы и сейчас сотрясают землю и падают люди, сраженные насмерть.
Что-то я, родные мои, сердцем оттаял. Вот что сделала со мной Дарьюшка.
Если она вам напишет, отвечайте как родной. У нее нет никого, кроме нас, все погибли на Смоленщине.
Целую. Ваш Владимир».«21 сентября 1944 года. Карельский фронт.
Мои родные!
Повеяло свежим ветром! Во всем чувствуется подготовка к большому, решительному наступлению. Кончаются будни позиционной войны, кажется, дождались и мы праздничка!
Каждый новый день приносит радость победы. Войска Карельского и Ленинградского фронтов разгромили финскую армию. Два дня назад Финляндия подписала соглашение о перемирии. В каждой землянке, везде, где только соберутся два-три человека, идет речь о наступлении.
Вперед! На запад! – это то, чем живет сейчас армия.
Дарьюшка прислала мне свою фотокарточку, а вам?
Целую всех вас, дорогие!
Передайте Андрейке: скоро приеду и привезу ему трофейный тесак, Фома Лобазнов лопнет от зависти!
Ваш Владимир».Газета Карельского фронта «За Родину» от 11 октября 1944 года.
«Черная Брама (высота 412)
Решительное наступление войск Карельского фронта в Заполярье началось утром 7 октября.
На участке реки Западная Криница в обороне была 6-я горно-егерская дивизия гитлеровцев „Эдельвейс“. Гитлеровское командование считало, что глубоко эшелонированная оборона на этом рубеже, созданная за сорок месяцев позиционной войны, неприступна и может отразить любые атаки.
Главный удар нашими войсками наносился южнее озера Ропач. На правом фланге, в направлении Большая Западная Криница, наступали части полковника Равенского.
Температура воздуха упала до пятнадцати градусов мороза. Всю ночь сильный северо-восточный ветер гнал мелкий, колючий снег. Пользуясь темнотой и непогодой, на исходных рубежах удалось сосредоточить необходимые плавсредства, технику и подготовленные к наступлению войска.
После мощной артиллерийской подготовки наши части в стремительном броске форсировали Западную Криницу. Сильный минометный и орудийный огонь противника вынудил бойцов залечь. Наступление захлебнулось.
Надо было вызвать точный прицельный огонь нашей артиллерии по батареям противника.
Над укрепрайоном 6-й горно-егерской дивизии фашистов господствует высота 412. Выступающая вперед клином и похожая на поднятый нос барки, гранитная скала называется Черной Брамой.
Старшина 1-й статьи Нагорный и радист Облепихин добровольно вызвались в артразведку. Перед разведчиками была поставлена задача: обойти укрепрайон, с высоты 412 разведать батареи тяжелых минометов и артиллерии противника и скорректировать огонь наших орудий.
Старшина Нагорный подполз к парторгу роты и молча передал аккуратно сложенный листок бумаги. Затем сбросил каску и, надев бескозырку, пополз в сторону колючей проволоки. Облепихин последовал за ним.
Когда разведчики скрылись за снежным пологом, парторг развернул переданный Нагорным листок и прочитал:
„Если погибнем, просим считать нас коммунистами.
Владимир Нагорный,
Антон Облепихин“.
Эти слова были написаны химическим карандашом на листке, вырванном из тетради в косую линейку.
На пути разведчиков девять рядов колючей проволоки, их надо преодолеть под плотным огнем противника, выйти к берегу, по грудь в ледяной воде обойти укрепрайон и с тыла подобраться к подножию Черной Брамы.
Прошел час.
Наши бойцы отбивали третью, самую яростную контратаку альпийских стрелков, когда на КП получили донесение:
„Заняли пост наблюдения на высоте 412. Дивизион тяжелых минометов – квадрат 187. Артиллерийская батарея – квадрат 191–193. Пятый“. („Пятый“ был индекс Нагорного.)
Сорок минут бушевал огненный шквал. Все это время разведчики корректировали огонь нашей артиллерии. Снаряды ложились точно в цель, вздымая глыбы гранита и обломки вражеской техники.