Стражи Студеного моря

Глава 5. Позывные «Гермес»

«Ганс Вессель» был отведен в порт, где Шлихт подписал протокол, но в пункте четырнадцатом сделал оговорку.

«Я – капитан коммерческого судна, – писал Шлихт. – Мое дело – выгодный фрахт и честное выполнение обязательств перед фирмой. Репутация капитана дальнего плавания Вальтера Шлихта безупречна! Дополнительный магнит в ноктаузе компаса и неизвестный мне человек в трюме судна – звенья одной цепи: у меня, как у всякого честного человека, много врагов!»

Надо было видеть «честного человека», когда он подписывал протокол. Светлые навыкате глаза Шлихта источали «добропорядочность».

После осмотра содержимого рюкзака и оформления протокола «геолог» был доставлен быстроходным катером на аэродром. Самолет оторвался от земли и лег курсом на юго-восток.

По паспорту Благову было сорок четыре года, но выглядел он старше. Нездоровый землистый цвет кожи, сеть глубоких морщин на лице свидетельствовали о нелегкой, полной лишений жизни.

Подняв свесившуюся с носилок руку Благова, капитан Клебанов увидел на его ладони следы рубцов и годами натруженные мозоли. Синеватое пятно на лбу, похожее и на давнюю татуировку, и на след порохового ожога, напомнило Клебанову что-то знакомое…

«Такие метины бывают на лицах шахтеров, – вспомнил он, – когда при травме в ранку попадает угольная пыль. Метина так же, как татуировка, остается на всю жизнь».

Проверив пульс Благова, врач занялся приготовлением шприца для инъекции.

Под крылом самолета проплывала тундра.

– Как вы думаете, Артемий Филиппович, – спросил Клебанов врача, – «неотложка» уже на аэродроме?

Набирая в шприц камфару, врач утвердительно кивнул головой.

Катер с Благовым на борту еще только отвалил от «коммерсанта», а из Мурманска уже были отправлены телеграфные запросы в Петрозаводск и Ленинград. Миновав Гудим-губу, самолет лег курсом на юг, а в это время в Ленинграде по улице Белинского к дому № 5, где, по паспортным данным, проживал «геолог», подъехал на мотоцикле оперативный работник.

Сделав разворот над аэродромом, самолет пошел на посадку. Спустя сорок минут, позвонив из кабинета главврача, Клебанов доложил своему начальнику полковнику Раздольному о выполнении приказа.

– Как его состояние? – спросил полковник.

– Тяжелое. В самолете пришлось дважды делать инъекцию камфары. Сознание затемненное.

– Сейчас приеду! – сказал полковник. Это прозвучало так: «Сейчас я приведу его в чувство!»

Прошло не больше десяти минут, и машина полковника, скрипнув тормозами, остановилась у подъезда госпиталя.

Раздольный – высокий, грузный человек – легко выбрался из машины и в сопровождении Клебанова поднялся на второй этаж, где находился кабинет главного врача полковника медицинской службы Гаспаряна.

– Докладывайте, капитан, ваши соображения, – сказал полковник, как только Клебанов закрыл дверь.

– Товарищ полковник, – начал капитан, – думается, что так называемый Благов незадолго до переброски через границу занимался тяжелым физическим трудом. Можно предположить, что он длительное время работал в шахте…

Вошел главврач, поздоровался с Раздольным за руку – они были знакомы – и кивнул головой Клебанову:

– Это второй случай!

– В вашей практике? – спросил Раздольный.

– Нет, в истории цивилизации, – подкрутив короткие темные усы, засмеялся Гаспарян. – Да, да, второй случай. В прошлом году один предприимчивый американец выставил свою кандидатуру в губернаторы штата и, чтобы снискать популярность у избирателей, три часа простоял на голове в центре городской площади.

– Ну и как, выбрали? – поинтересовался Раздольный.

– Нет, забаллотировали. Видимо, боялись, что, став губернатором, он и деловую жизнь штата поставит с ног на голову. Случай с этим Благовым, как видите, второй. Американец был крепче. Простояв три часа на голове, он повел своих избирателей пить пиво. Благову не до пива, и с допросом, Сергей Владимирович, придется подождать до завтра…

– Мне нужно хотя бы пять минут…

– Ни одной минуты. Больной…

– Больной?! – перебил его Раздольный.

– Да, Сергей Владимирович, тяжелобольной. Организм подношен, сердце расширено на четыре пальца, старый очажок в легких, все признаки силикоза – профессиональной шахтерской болезни…

Полковник Раздольный бросил быстрый взгляд на Клебанова.

– В нашей стране, – продолжал Гаспарян, – это явление редкое, на западе силикоз – бич. Кроме того, я думаю, ящик все-таки тряхнули, налицо симптомы легкого сотрясения мозга.

– Мы ему дадим путевку в санаторий за счет профсоюза! – усмехнулся Раздольный.

– Да! – вспомнил главврач. – Товарищ капитан, очевидно, это вас разыскивает начальник караула?

– Разрешите идти? – спросил Клебанов и, получив разрешение полковника, вышел из кабинета.

Гаспарян проводил капитана до порога, плотно закрыл за ним дверь и только тогда ответил на ироническую реплику Раздольного:

– У тебя, Сергей Владимирович, удивительная манера казаться хуже, чем ты есть на самом деле.

– Например?

– Я знаю тебя не первый год. Ты гуманный человек и отлично знаешь, что Благов болен и…

– Ваграм Анастасович, ты понимаешь, сколько человеческих жизней можно сберечь, зная задачу и цель этой переброски? А если он не один? Если одновременно с ним, но другим путем к нам уже заброшены или готовятся к заброске несколько подобных благовых? Дорога каждая минута. И я спрашиваю вас, товарищ полковник медицинской службы, когда можно подвергнуть допросу задержанного – нарушителя границы?

– Завтра вы сможете приступить к допросу, – ответил Гаспарян. – Вас это устраивает?

– Странный вопрос! – пожал плечами Раздольный и пошел к двери. – До завтра! – бросил он уже от порога и вышел из кабинета.

Рано утром следующего дня были получены ответы из Петрозаводска и Ленинграда.

Дежурный по отделу позвонил полковнику Раздольному на квартиру. Через несколько минут после звонка полковник приехал в управление и вскрыл пакет.

Из Петрозаводска сообщали:

«В городе геологического института нет. В Карельском филиале Академии наук СССР (улица Урицкого, 92) имеется отдел геологии, в функции которого посылка геологоразведывательных экспедиций не входит. Путем опроса сотрудников геологического отдела Академии наук установить личность геолога Благова Василия Васильевича не удалось. Указанный Благов никогда в отделе не работал и никому из геологов не известен».

Полковник вскрыл пакет, полученный из Ленинграда:

«Паспорт указанной вами серии и номера действительно выдан 5-м отделением милиции города Ленинграда 4 февраля 1952 года гражданину Благову Василию Васильевичу, русскому, 1913 года рождения.

Гражданин Благов В. В. проживал в городе Ленинграде по адресу: улица Белинского, дом № 5, квартира 74.

16 января прошлого года в 23 часа 30 минут гражданин Благов В. В. был подобран на улице Сенной и доставлен машиной скорой помощи в больницу, где, не приходя в сознание, скончался от инфаркта сердца. Никаких документов при покойном не оказалось. Личность Благова была установлена путем опознания спустя несколько дней после его смерти.

Вдова Благова Вера Андреевна и дочь Благова Татьяна проживают по указанному адресу.

Последние двенадцать лет Благов В. В. работал старшим провизором гомеопатической аптеки.

Фотография Благова В. В. при этом прилагается».

Полковник открыл паспорт задержанного Благова на странице «Особые отметки». Здесь был оттиск круглой печати с места работы: «Петрозаводский геологический институт». Посмотрев на просвет страницу, Раздольный при помощи лупы обнаружил след прежней печати, смытый с профессиональной ловкостью. Оттиск круглой печати был тот же, что и на командировочном удостоверении. Фотография подлинного Благова на паспорте была искусно заменена фотоснимком «геолога». Тиснение малых печатей в верхнем и нижнем углах фотографии и мастичный оттиск большой гербовой печати не вызывали никаких сомнений.

Полковник сделал запись в блокноте и, захватив протокол осмотра вещественных доказательств, спустился этажом ниже в комнату, где его ожидал капитан Клебанов. Здесь на большом столе были аккуратно разложены одежда, обувь задержанного и содержимое рюкзака.

– Что нового? – спросил Раздольный.

– В каблуке левого сапога обнаружен шифр, но самое интересное – записка, написанная, видимо, наспех на клочке немецкой газеты. По частично уцелевшему заголовку можно предположить, что это «Куксхафенер рундшау». Записка написана карандашом по-русски: «Готовят для переброски… Кличка Лемо… Проходил ту же, что и я, подготовку… Опять проклятый счетчик… Шраммюллер… Кингсбери – „Хиросима“…»

– Ясно, что «Благов» проходил специальную подготовку где-то возле Куксхафена…

– Основание?

– Трудно предположить, чтобы выписывали газету из маленького провинциального городка земли Нижняя Саксония. Куксхафен расположен в устье Эльбы. Морской порт. По переписи пятидесятого года – сорок семь тысяч жителей.

– Так, продолжайте.

– Видимо решив явиться с повинной, «Благов» в доказательство своей искренности хотел сообщить все, что известно ему об агентурной школе…

– Или?

– Не понимаю, товарищ полковник…

– Или записка – страховой полис на случай провала.

– Товарищ полковник, «Благов» работал в шахте, с ладоней его рук еще не сошли профессиональные мозоли… Вряд ли его успели развратить до такой степени…

– Такая горячность делает вам честь, капитан, но снижает объективность оценки, – перебил его Раздольный. – К этому вопросу мы еще вернемся. В одежде и обуви задержанного больше ничего не обнаружено?

– Нет, товарищ полковник.

– Хорошо. Начнем по порядку. Сухой паек?

– Сухой паек по количеству калорий – нормальный рацион для одного человека на срок восемь – десять дней. Таково заключение специалиста. Консервы – американского происхождения, концентраты – немецкого.

– Мы знаем из опыта: норма сухого пайка на всякий непредвиденный случай выдается в двойном размере. Можно предположить, что по характеру полученного им задания «Благов» в течение четырех-пяти суток не мог восстановить запаса продуктов. Следовательно, он должен был находиться вдали от населенных пунктов. Эго подтверждается появлением «Ганса Весселя» в заливе Трегубом. Пишите, капитан, будем формулировать кратко: высадка «Благова» намечалась вдали от населенных пунктов, возможно, на побережье залива Трегубого. Записали?

– Да, товарищ полковник.

– Дальше?

– Аптечка, – докладывал Клебанов, – Содержимое: фенамин, морфин в таблетках и ампулошприцах, хлорамин, кровоостанавливающая вата и бинты.

– Можно сделать вывод: задание требовало от исполнителя большого нервного и физического напряжения сил. Об этом свидетельствует наличие в аптечке фенамина – сильнодействующего возбуждающего средства. Болеутоляющий морфин и кровоостанавливающая вата говорят о том, что выполнение задания связывалось с опасностью и возможностью ранения. Хлорамин – средство антисептическое. Пишите, капитан…

– Я записал: задание, полученное «Благовым», связано с риском для жизни и требует большого напряжения сил.

– Акт экспертизы по оптике и фотоаппарату у вас? Читайте.

Пропустив вводную часть и описание объекта экспертизы, Клебанов читал заключение:

– «Правая, зрительная труба бинокля служит: а) для наблюдения далеко отстоящих предметов; увеличение 8-кратное, диаметр объектива 40 мм с повышенным углом поля зрения; б) для определения удаленности объекта по сетке, нанесенной на фокальной плоскости объектива; в) для визуальной наводки на фокус левой трубы, представляющей собой светосильный телеобъектив с просветленной оптикой…»

– Следовательно, съемочная камера снабжена только одним объективом? – спросил Раздольный.

– Ниже, товарищ полковник, есть специальное заключение по фотокамере: «Размер коробки 10×7. Пленка 16 мм. Затвор работает от пружины часового механизма. Кассета позволяет сделать 320 кадров. Затвор имеет пять скоростей. Камера легко крепится к объективу при помощи артиллерийского захода. Можно предположить, что оптика и фотокамера западногерманского происхождения, но клеймо фирмы отсутствует», – прочитал Клебанов.

– Всему свету по секрету, – усмехнулся Раздольный. – Конструкция фотобинокля позволяет сделать некоторые обобщения. Как думаете, капитан?

– Отсутствие сменной оптики… – в раздумье сказал Клебанов, – оснащение камеры телеобъективом свидетельствует, по-моему, о том, что фотосъемка объектов, которыми интересуются шефы «Благова», возможна только с дальнего расстояния.

– Логично. Сформулируйте кратко, – сказал Раздольный и занялся осмотром радиостанции, смонтированной вместе с питанием в небольшом плоском ящичке. – Приемно-передаточная аппаратура для двусторонней связи. Станция коротковолновая, мощность ее небольшая, диапазон ограничен. С таким ящичком мы уже, помните, встречались в чемодане «Сарматова»! Очевидно, серийный. Вот здесь, видите, Клебанов, – полковник указал на след фабричного клейма, – еще можно прочесть: «Вер-ке…». Короче, сделано в Западной Германии. И последнее…

Постучав, в кабинет вошел дежурный:

– Товарищ полковник, звонили из госпиталя – можно приступить к допросу «Благова».

– Хорошо. Позвоните в гараж.

– Разрешите идти?

– Идите.

Дежурный вышел.

– Что у нас осталось? – спросил полковник Клебанова.

– Компас, карта побережья, пистолет с глушителем, сорок тысяч советских рублей и бытовые мелочи: папиросы, спички, кружка эмалированная, котелок алюминиевый, солонка с солью, вилка и ложка комбинированные, дорожные, нож консервный, мыло, полотенце, – доложил Клебанов.

– К этому мы вернемся после допроса. Где ваша запись?

Клебанов передал запись полковнику.

Вчитываясь в краткие записи о результатах осмотра вещественных доказательств, полковник делал заметки у себя в блокноте. От первого допроса задержанного зависит многое, а времени, так необходимого для подготовки к допросу, нет. Обстоятельства требуют решительных оперативных действий.

Клебанов попросил разрешения и закурил, приоткрыв форточку. Сизые голуби, усевшись на наличнике окна, затеяли шумную возню. По-весеннему теплый ветер шевелил оконные занавески. За главным корпусом управления в эти несколько дней вырос новый, восьмой этаж жилого дома. Левее, теряясь в легкой туманной дымке, уходили все дальше и дальше к горам стрелы башенных кранов… Взбираясь на холмы предгорий, город строился, год от года становился все богаче и краше, а здесь… Клебанов невольно окинул взглядом шпионское «хозяйство», лежащее на столе, и… день, показалось ему, утратил свою ясную, весеннюю свежесть.

Когда они приехали в госпиталь, дежурный врач, встретив их в вестибюле, предупредил:

– В связи с тяжелым состоянием больного главный врач просил вас, товарищ полковник, уложиться в десять минут.

Полковник помрачнел и, не ответив, направился к сестре-хозяйке. Халата большого размера не оказалось. Стянутый на спине тесемками, узкий, едва достигающий лопаток халат стеснял Раздольного и усиливал чувство раздражения.

Когда в сопровождении капитана Раздольный вошел в палату, внешне он был совершенно спокоен и полон решимости в течение предоставленных ему десяти минут получить от нарушителя все необходимые сведения.

Высоко приподнятый на подушках «Благов» полусидел. Его большие, натруженные руки с короткими пальцами лежали поверх одеяла.

Взгляд блеклых, когда-то голубых глаз вяло скользнул по лицу полковника.

– Покурить бы… – сказал он.

С разрешения полковника Клебанов протянул ему коробку «Казбека».

«Благов» взял папиросу, размял негнущимися пальцами, прикурил и, глубоко затянувшись, закрыл глаза.

– Я хочу, чтобы вы твердо уяснили свое положение, – сказал полковник. – Вы задержаны на судне, приписанном к Гамбургскому порту. В списке команды и пассажиров судна ваша фамилия не значится. Командировочное удостоверение, выданное Петрозаводским геологическим институтом, фальшивое: такого института в Петрозаводске нет. Что касается паспорта, то он настоящий, но для вас было бы лучше, если бы он был поддельный. Паспорт похищен у Благова шестнадцатого января прошлого года при обстоятельствах, усугубляющих тяжесть вашего положения. Вот фотография настоящего Благова Василия Васильевича. – Полковник показал фотографию. – Я предупреждаю вас, что всякая попытка уклониться от правды и запутать следствие ни к чему не приведет, но значительно ухудшит ваше и без того скверное положение. Вы будете отвечать?

– Буду… – сказал нарушитель после паузы.

– Ваши настоящие имя и фамилия?

– Непринцев Ефим Захарович. Еще одно имя дали мне «благодетели»… Условное…

– Кличку?

– Пусть… Кличка… как собаке. Мне теперь все равно. Они дали мне кличку Пауль.

Клебанов вел протокол допроса.

– Год и место рождения?

– Село Высокое, Николаевского района… Родился в тысяча девятьсот восемнадцатом году…

– Вам тридцать девять лет? – с недоверием переспросил полковник.

– Тридцать девять лет, – горько повторил Непринцев. – Жизнь… Только за последние шесть месяцев в школе господина Лермана я немного пришел в себя. Восемь лет я не видел солнца. Когда я шел в шахту, солнце еще не всходило, когда возвращался, его уже не было. Начал в Шарлеруа, и, кажется, нет ни одной шахты, где бы я не работал.

Непринцев говорил торопливо, как человек, который боится, что ему не хватит времени сказать самое главное, сокровенное, о чем больше нельзя молчать.

– В пятьдесят четвертом я заболел, и компания выгнала меня на улицу. Три года я питался тем, что удавалось добыть на городской свалке или в мусорных ямах. Все эти годы на чужбине я только и думал о том, чтобы вернуться на родину. Я пошел на вербовку потому, что хотел вернуться домой. Знаю, теперь вы мне не поверите. Если бы меня не нашли в трюме, я пришел бы сам и рассказал всю правду…

– Поверим мы или не поверим, – сказал полковник, – это будет зависеть от искренности ваших показаний. Какое и от кого вы получили задание?

– Задание я получил от доктора Лермана. В школе, в дни учебы, при помощи специального телевизионного устройства Лерман наблюдал за каждым моим шагом, но я его никогда не видел, только слышал скрипучий голос. Даже фамилию шефа я узнал случайно – проговорился сопровождавший меня на аэродром Шраммюллер. Шефа я звал доктором, и это все, что мне о нем известно. Они не очень-то мне доверяли. – Непринцев горько усмехнулся. – Поэтому и задание я получил, как сказал шеф, нарастающее. Шлихту было поручено высадить меня на побережье залива Трегубого. Руководствуясь компасом и картой, я должен был выйти к высоте 412. Эту высоту называют Черной Брамой.

Раздольный и Клебанов обменялись быстрыми взглядами – Черная Брама за короткий срок не впервые приковывает к себе их внимание.

– Здесь в полночь, – продолжал Непринцев, – я должен был по рации в течение пятнадцати минут, через разные интервалы времени, передавать мои позывные «Гермес», затем переходить на прием. Это было первое задание. Второе я должен был получить по рации. Выполнив второе задание, я получил бы третье.

– В чем состояли второе и третье задания?

– Не знаю. Однажды я спросил об этом, но мне ответили, что я, очевидно, соскучился по завтраку на помойке. Больше вопросов я не задавал…

– К чему вас готовили?

– Меня учили приему и передаче на рации, шифровке и дешифровке. Я проходил тайнопись, ориентировку на местности, фотосъемку удаленных объектов специальной камерой. Часами я просиживал в зарослях боярышника на одном из Фризских островов и фотографировал все проходящие корабли. Однажды меня отправили на рыбачьем траулере в открытое море, и я, лежа под брезентом в подвешенной на талях шлюпке, фотографировал учебные стрельбы военных кораблей. Этой тренировке уделялось большое внимание, но особое значение шеф придавал обучению работе со счетчиком Гейгера…

– О счетчике Гейгера расскажите подробнее, – сказал полковник.

– Меня высаживали на острова через некоторое время после учебного обстрела их военными кораблями. Я должен был при помощи счетчика Гейгера определять остаточную радиацию. Этой тренировкой руководил американец. Я узнал его фамилию в последний день… Сейчас я вспомню… Как подумаешь – не забыть бы, обязательно забудешь… Я записал…

– Кингсбери? – спросил Клебанов.

Непринцев с удивлением посмотрел на капитана.

– Совершенно верно – Кингсбери. Мысленно я звал его «Хиросима». Я знал несколько поляков. Они строили макеты на атомном полигоне. Безработица и голод толкнули их на это. Много раз люди умирали у меня на глазах – война, лагеря смерти, шахты, бараки перемещенных лиц, но поляки… Они умирали от лучевой болезни… Всякий раз, когда я брал в руки этот чертов счетчик, страх, словно мороз, пронизывал меня до костей, я ничего не мог сообразить, и подлец «Хиросима» бил меня по чему попало… Однажды Кингсбери ударил меня в пах…

Непринцев откинулся на подушку и вытер выступившие на лбу крупные капли пота.

– Что представляет собой счетчик Гейгера, с которым вам приходилось работать?

– Со слов Кингсбери я запомнил немного… Счетчик с самостоятельным разрядом, несамогасящийся, снабжен регистрирующим прибором. По виду он похож на авиабомбу, только на месте хвостового оперения кольцо для крепления якоря. Надо определить глубину лотом, установить длину якорного канатика и сбросить прибор в море. Этот же счетчик может быть использован и на суше…

– Странно, вас обучали обращению со счетчиком и в то же время не дали с собой ни одного прибора.

– Мне тоже это показалось странным, но на мой вопрос Кингсбери грубо ответил: «Узнаешь в свое время!»

– Где вас тренировали?

– Последний месяц где-то на севере. Мне было сказано, что эти природные условия схожи с природными условиями Кольского полуострова.

– Как вы попали на «Ганс Вессель»?

– Самолетом меня перебросили в Киль. На «Вессель» привезли ночью. Команда была отпущена на берег. Во время перехода Шлихт не выпускал меня из своей каюты. Ящик со снаряжением находился в трюме на случай задержания судна в советских водах. Из каюты Шлихта был тайный трап в трюм.

– На каком языке составлена шифровка при получении задания?

– На русском. Я плохо знаю немецкий язык. Шифр находится в каблуке левого сапога. Передача на частоте 12 400 килогерц. Позывные «Гермес»…

– В случае провала позывные меняются?

– В случае провала надо прибавить «я»: «я» – «Гермес»…

В палату вошел полковник Гаспарян, проверил пульс Непринцева и прекратил допрос.

Клебанов собрал листы протокола, прочитал их вслух и дал на подпись Непринцеву.

Вернувшись в управление, Раздольный позвонил начальнику пограничного отряда полковнику Крамаренко.

– Остап Максимович, привет! – поздоровался он. – Приезжай ко мне, появилось кое-что новое.