Ключ от «Покровских ворот»
- -
- 100%
- +
Так что “бразильский фен” представлял немалую ценность, и давать его в руки Хоботову было крайне непредусмотрительно. А вот происхождение дефицитного электроприбора взято с потолка – в Бразилии фены стали производить лишь в 1990-е.
Между прочим, слово фен – изначально немецкий бренд, владелец которого зарегистрировал под этим именем товарный знак.
Некоторых черт Хоботова, а именно бестолковости по части техники, к моему вящему удивлению, не был лишен и Михаил Козаков. Журналистка Светлана Новикова рассказала мне, как, придя к нему домой взять интервью, не могла справиться с редакционным диктофоном и попросила его помочь. Да что ты, сказал тот, я даже чайник включить не могу.
И, наконец, немного о яйцах. В микояновской “Книге о вкусной и здоровой пище”, впервые изданной за два года до Великой Отечественной войны, яйцо было названо уникальным продуктом, богатым белком и аминокислотами. Но в войну оно пропало с прилавков. Вместо него появился яичный порошок, поступавший по ленд-лизу из США, а позже выпускаемый и у нас. В “Правде” печатались статьи о пользе яичного порошка и вреде натуральных яиц, в которых якобы содержались болезнетворные бактерии и ослабляющие организм жиры.
Когда в середине 1950-х годов яйца вновь появились на прилавках, первое время запуганные люди воздерживались от их покупки. Но тут выяснилось, что “натуральные яйца очень полезны и питательны”, как писали тогда в газетах, и что при оптимальном рационе человеку требуется одно яйцо в день. Прочитав одну из таких статей, Фаина Георгиевна Раневская позвонила друзьям со словами: “Поздравляю, дорогие мои! Яйца реабилитировали”.
Типы или прототипы?
Надежда Жаркова, как и некоторые другие прототипы персонажей фильма, в момент его первых показов по телевидению были живы. “Что они вам сказали после выхода «Покровских ворот»”? – спросили у Зорина в одном из интервью. “…До меня дошли слухи, что да, смотрели, – ответил он. – А как восприняли – не знаю…”
Как мне рассказали люди, близко знавшие Зорина, кое-что ему всё же было известно. А именно то, что друзья Надежды Жарковой постарались сделать так, чтобы она фильм не увидела. Насколько это им удалось – неизвестно. Хотя сложно представить, как такое вообще было возможно в те годы, когда всё, что показывали по телевизору, становилось событием и все вокруг наверняка обсуждали новый фильм.
Представляю, как было бы обидно этим в высшей степени достойным людям, узнай они себя в персонажах “Покровских ворот”. Каково выдающимся специалистам осознавать, что они могут остаться в памяти потомков как комические персонажи!
Прототипы вообще почти всегда обижаются на автора, и это понятно – писатель выпячивает, гиперболизирует одну из всех черт их характера, по которой их узнаю`т и помнят. Знаю по себе – пришлось оказаться прототипом в произведении знакомого литератора, и мне запомнилось то противное состояние духа, в котором я после его прочтения пребывал. Дело даже не в том, что именно обо мне было написано, ничего страшного, – у меня отбирали и присваивали нечто принадлежащее мне одному.
Разумеется, никто не может требовать от писателей, чтобы они не использовали в своем творчестве прототипы. Но есть одно но.
“Одно дело, когда художественный образ содержит намек на некоторое реальное лицо и автор рассчитывает на то, что намек этот будет понят читателем, – пишет Юрий Лотман в своем комментарии к “Евгению Онегину”. – …Другое дело, когда речь идет о бессознательном импульсе или скрытом творческом процессе, не адресованном читателю. Здесь мы вступаем в область психологии творчества”.
Прототип – это не обязательно (хотя и чаще всего) реальный человек. С таким же успехом прототипом Хоботова можно объявить чеховского дядю Ваню с его пропавшей жизнью: “Если бы я жил нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский”. Вслед за ним Хоботов повторяет, что мог бы быть “…Достоевским! Шопенгауэром!”, если бы не Маргарита Павловна. А вместо этого “весь век копается в чужих предисловиях”. И в этот момент (или другой, точно не помню) Чехов строго смотрит на него со стены.
Персонаж обычно имеет несколько прототипов, совмещая в себе отдельные их черты, которые автор прилагает к самым разным вымышленным обстоятельствам.
Мне не раз довелось встречать людей, наделенных чертами Хоботова. Такие, как Маргарита Павловна, встречаются куда реже. Тем не менее мне известна одна дама, которая, будучи давно замужем за другим, по-прежнему пытается руководить предыдущим мужем.
Но в тех случаях, когда реальные прототипы всё же имеются, следует помнить о том, что они живые люди. Типы, а не прототипы.
С писателями бороться бесполезно, такие уж они люди. Ради красного словца никого не пожалеют и вывернут события и характеры таким образом, что никому не поздоровится. И потому попадание кого-либо в любом качестве в художественное произведение нисколько этого человека не умаляет.
Так надо ли вообще связывать персонажей художественного произведения с теми или иными реально существовавшими лицами? Во всяком случае, знакомство с ними не будет лишним. Соотнесенность между персонажами и их прообразами, биографии последних способны дать фон происходящему. А ведь это то, ради чего, собственно, и затевалась эта книга, чего от меня хотел автор поста в соцсети и примкнувшие к нему подписчики.
Из жизни Орловичей
Екатерина Вильмонт, раскрывая имена прототипов основных персонажей “Покровских ворот”, ничего не пишет о чете Орловичей. Возможно, фигура умолчания объясняется тем, что этой паре, не менее рафинированной, чем бывшие супруги Хоботовы, приданы какие-то черты родителей писательницы, частых гостей в доме Надежды Михайловны и двух ее мужей.
Николай Николаевич Вильмонт был крупнейшим советским германистом, владевшим немецким как родным. Его вторая жена Наталия Семеновна Ман, мать Екатерины Вильмонт, переводила с трех языков – немецкого, французского и английского, в том числе Гёте, Шиллера, Моэма, Джека Лондона, Мольера и Томаса Манна, чей “Доктор Фаустус” (в совместном переводе с С. Аптом) считается вершиной переводческого мастерства.
Жаркову и Песиса связывали с Вильмонтами дружеские отношения и отчасти, по всей вероятности, и служебные. В том смысле, что они могли редактировать научные труды друг друга, участвовать в совместных изданиях. Правда, с учетом нынешних реалий, их “высокие” и уж, во всяком случае, никак не меркантильные отношения иногда воспринимаются совершенно в ином смысле. Говорю об этом, потому что на просторах Сети мне попался следующий комментарий к упреку, высказанному Маргаритой Павловной в адрес Льва Евгеньевича (“Я видела Орловичей, ты держишь их с предисловием”): “Тут, я думаю, всё дело в коммерции. Они взаимосвязаны с Орловичами. У них бизнес, который был придуман и налажен Маргаритой Павловной. Орловичи «стригут бабло» на платных лекциях, а также выпускают книги, получая с этого доходы. Хоботов же помогает им в этом и получает за это деньги”.
Разумеется, подобные вещи были немыслимы в то далекое время. Такие люди могли получать в своих учреждениях сущие копейки, плюс возможные дополнительные заработки (от переводов, к примеру), но тоже, как принято говорить, через кассу.
…Приведу один из описанных Екатериной Вильмонт эпизодов пребывания ее родителей и Бориса Песиса предвоенной зимой в Доме творчества в Голицыне. До революции это был дом антрепренера Ф.А. Корша. Того самого, чей театр располагался в здании в Петровском переулке (ныне – Театр наций) и куда стояла тетушка Костика в очереди за билетами в “Современник”, одно время игравший на этой сцене.
Они втроем отправились на прогулку и по пути увидели застрявший на дороге “газогенераторный грузовичок”, в кузове которого были две колонки, топившиеся чурками. Вильмонт решил подшутить над доверчивым Песисом (его часто разыгрывали) и сказал ему, что это бачки с кофе и чаем для заключенных – неподалеку располагается лагерь. Невозможность такого, думаю, не требует объяснений. Тем не менее Песис принял сказанное за чистую монету. И когда Наталия Ман предложила ему подойти к шоферу и попросить для нее стаканчик чаю, “он вскипел от негодования и презрения: «Тата, как вам не совестно! …Вы хотите отнять глоток горячего питья у несчастных узников! Тата, мне стыдно за вас!» …У папы от смеха сделалась истерика”.
Та реальность, которая их окружала, для шуток была не слишком приспособлена. И привожу я этот эпизод не столько для смеха, сколько чтобы читатель не забывал, какие времена предшествовали “оттепели”, что было за плечами персонажей фильма до того, как жизнь предоставила им возможность немного отдышаться.
Правда, можно сказать, перефразируя ходивший по Москве в конце 1950-х анекдот, что и в самое тяжелое время эти люди находили время для шутки. Согласно анекдоту, “на протяжении всей войны товарищ Сталин, встречаясь с одним из генералов, каждый раз обращается к нему с вопросом: «А вы, товарищ, всё еще на свободе?» Генерал, напуганный, прощается с женой и готовится к аресту, но история повторяется, а с ним ничего плохого так и не случается. И, наконец, на банкете в честь Победы Сталин говорит: «В самые трудные дни войны мы не теряли чувства юмора. Не правда ли, товарищ генерал?»”
“Семеро смелых”
Дома творчества советских писателей, в число которых входили литературные переводчики, – явление уникальное. Советская власть стремилась создать условия для совместной работы “инженеров человеческих душ” с тем, чтобы они эффективнее транслировали “в массы” правильную идеологию.
В тридцатые годы в Переделкине был построен писательский поселок. Максим Горький, выбирая для него место, думал, что Переделкино стоит на судоходной реке Сетунь, о чем он прочитал в старой книжке. Пусть, мол, писатели творят, глядя в окно на проплывающие мимо белые пароходы. Однако въехавшие на новые дачи писатели, как известно, обнаружили вместо полноводной реки хилый ручей.
Одним из первых получивших там дачу был Борис Пастернак, с кем Вильмонта связывала давняя дружба. После его смерти Николай Вильмонт стал, наряду с Валентином Асмусом, Ильей Эренбургом и семьей Пастернака, душеприказчиком великого поэта.
В 1950-е территория, включавшая несколько старых дач, была отдана под Дом творчества, куда члены Союза писателей приезжали по путевке на двадцать четыре дня. Критик Наталья Иванова рассказывала мне, как в конце 1960-х встречала там Надежду Жаркову – обаятельную немолодую женщину, немного располневшую – то с мужем (Рубцовым), то в компании других московских интеллигентных дам; они играли в карты, вели светские беседы, иногда с вином. Думаю, среди них могла быть и Наталия Ман, по свидетельству Петра Гейбера, “женщина острого, ироничного ума и рапирного остроумия”.
Много позже, в середине 1980-х, приехав туда – на правах писательского родственника – дописывать диссертацию, я не раз встречал подобные компании. Они сидели в столовой за соседними столами и общались за трапезой. По словам Аллы Гербер, там была “ужасная еда, но чудные компании”. Разговоры велись довольно-таки вольнодумные.
Почему же власть не боялась собирать в одном месте людей, часто склонных к свободомыслию? Оттого, рискну предположить, что имела возможность их контролировать.
“«Семеро смелых», как шутила главный наш заводила Надежда Михайловна Жаркова, известная переводчица с французского, добрая и щедрая, острая на язык, ироничная, ехидная”, – вспоминал допущенный в ее общество литературовед Чингиз Гусейнов.
По его словам, Жаркова любила играть в карты, “много курила, неплохо пила”. Но при чем тут “семеро смелых”, в каком смысле смелых? А вот в каком – они не боялись говорить на самые что ни на есть запретные темы.
Однажды Гусейнов зашел вместе с Жарковой в номер Вильмонтов, где услышал “захватывающую историю, которую поведала Надежда Михайловна Жаркова о том, где, кем и как (а вот это – ново) был убит Троцкий: только что завершила чтение на французском тайно привезенной ей большущей книги и в узком кругу нашего “подполья” подробно пересказала ее содержание – смакуя, с паузами, чтобы загасить папиросу или закурить новую, поистине артистически, ярко, где надо – ирония, а где и сарказм, играя мимикой лица и губ, в датах, именах, коллизиях и мельчайших деталях…”
Кем и как… В то время Рамон Меркадер, после двадцати лет в мексиканской тюрьме, жил в Москве, куда был тайно переправлен и где из рук главы КГБ Александра Шелепина получил Золотую Звезду” Героя Советского Союза. В Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, где он работал под именем Рамона Ивановича Лопеса, мало кто из сотрудников знал тайну Меркадера, остальные считали его ветераном Великой Отечественной войны.
Близким другом Жарковой была писательница Наталия Ильина, одна из остроумнейших женщин своего времени. Летом 1986 года Надежда Михайловна умерла в Переделкине, сидя на скамейке в саду в ожидании Ильиной, за несколько минут до ее прихода.
“Штихель штихелю рознь”
“Гравер ты был – ну экстра-класса”– говорит Савве его фронтовой товарищ Леонтий (его сыграл актер и сам участник войны Владимир Пицек).
В 1950-е гравер была востребованная профессия. В больших универмагах в специальных будочках (помню такую в “Мосторге” – так называли ЦУМ) сидели мастера, за умеренную плату делавшие на подарках дарственную надпись. На чем именно? Чаще всего на наручных часах. Как раз на часах Савва гравировал: “Спасибо за сладостные секунды”. Или на кожаных портфелях, точнее на металлических табличках, которые к ним приделывали.
Кроме часов, несли самовары, серебряные ложки, сувенирные медали. И еще советский фарфор, золотой век которого наступил в “оттепель”. Малая пластика стала важной частью интерьера советского жилья. Вспомните, сколько фарфоровых фигурок стоит в комнате Алисы Витальевны! На книжных полках Маргариты Павловны тоже есть кое-что.
Стремление людей украсить свой быт предметами декоративного искусства совпало с ростом соответствующего предложения. Реконструировались старые и открывались новые фарфоровые и фаянсовые заводы, которые выпускали не только посуду, но и статуэтки для украшения интерьера. Их часто выбирали в качестве подарка на день рождения и именины.
…В моей маленькой коллекции советского фарфора есть старенькая фигурка производства Ленинградского фарфорового завода – фронтовик-гармонист. На фигурке сохранилась выгравированная надпись: “Миле в день ангела от Кати. 3 октября 1952 года”. Что-то в лихом выражении лица фарфорового солдата напоминает мне отца, участника великой войны, закончившего ее старшим сержантом с орденом Славы третьей степени и медалью “За отвагу”. Примерно такое же выражение появлялось у него при встрече с ровесниками – большинство родившихся в 1922–1924 годах полегли на фронте, и выжившие всегда узнавали друг друга на улице и шумно удивлялись собственному везению.
Савва Игнатьевич прошел войну от Сталинграда до Берлина – судя по его медалям, надетым в день свадьбы, – “За оборону Сталинграда”, “За освобождение Варшавы” и “За взятие Берлина”.
“Вы опорочили образ советского воина! – услышит Михаил Козаков от главы Гостелерадио Сергея Лапина после того, как тот увидит готовую картину. – Сделали из него карикатуру”. Это, мол, снижение образа солдата Великой Отечественной в лице Саввы Игнатьевича.
Чем опорочили? Да вот чем: “Зер гут, Маргарита Павловна, фюнф минут, шнапс дринкен”. Сам Козаков говорил, что все эти “натюрлих” и “ферштейн” у Саввы Игнатьевича (в зоринской пьесе их не было) возникли у него “из детского послевоенного подсознания”. Могу лишь подтвердить, мне такого рода словечки фронтовиков тоже памятны.
Сам Лапин в годы войны учился в Высшей партшколе, после чего перешел на работу в ЦК КПСС, а оттуда – в Госкомитет по радиофикации и радиовещанию (Радиокомитет).
Хоботов в армии, судя по всему, не служил. О том, почему не был на фронте Борис Песис, хотя по возрасту (до сорока пяти лет) подлежал мобилизации, я узнал из воспоминаний литературоведа Эммы Герштейн. Оказывается, Песис хромал и носил высокий ортопедический ботинок.
Граверы в советские годы были людьми не бедными. “Работали на сделке – за месяц нужно сдать 600 рублей, из них 180 рублей получал гравер, – с удовольствием вспоминает белгородский мастер-гравер Александр Фурсов, чей рассказ я нашел в недавней “Белгородской правде”. – План всегда выполняли, заказов хватало. Расценки были такие: 5 копеек за букву. От желающих выгравировать памятную надпись на подарке не было отбоя”.
Речь идет о начале 1980-х, в то время 180 рублей для Белгорода были неплохими деньгами, да и, думаю, ими доход гравера не ограничивался – такого рода деятельность слабо контролировалась.
Деньгам Савва Игнатьевич, судя по всему, счет знал. В отличие от непрактичного Хоботова. Во всяком случае, рассказывая приятелю, как у них с Маргаритой Павловной “сладилось”, он говорит, что Хоботов “за комнату вдвое переплатил”. Стало быть, понимал, что почем. Да и сама Маргарита Павловна будет угрожать Людочке-Милочке тем, что с Хоботовым той предстоит вернуться в ледниковый период, но только без шкур, потому что шкур он ей достать не сможет.
Писали граверы, как правило, с помощью зубной бормашины с колесиками-насадками. Того самого адски жужжавшего пыточного инструмента, из-за которого многие советские люди предпочитали мучиться от боли и терять зубы, но не идти к стоматологу. Купить ее физическому лицу было почти нереально. Фурсову, по его признанию, чудом удалось раздобыть такую и переделать под гравировку. Нынче всё это почти без надобности – последний всплеск был в начале нашего века, “валом несли для гравировки замки для молодоженов, потом всё сошло на нет”.
А что же штихели, те самые, на которые понесло Савву во время визита Орловичей? “Одно дело шпицштихель. И совсем другое – больштихель”. Эти инструменты тоже использовались, первый – для гравирования контура рисунка, второй – при рельефных работах.
Приметы времени
Новые имена
Маргарита Павловна говорит о Людочке, что та “какая-то воспитательница”. Хоботов поправляет бывшую жену: “Она – медицинский работник!” Когда в советские времена кто-то говорил: “Моя жена (сестра) – медработник” (не врач, а именно медработник), собеседнику не надо было объяснять, что та – медсестра или санитарка. Такая уклончивость как бы “облагораживала” профессию.
Зато Савву Игнатьевича Маргарита Павловна представляет Орловичам как “художника по металлу”, который теперь преподает. Где именно, Маргарита Павловна не уточняет. Вряд ли в Московском университете, скорее всего, в ремесленном училище. Так в 1940–1950-е назывались учебные заведения по подготовке квалифицированных рабочих.
“Он был монтером Ваней, но… в духе парижан, себе присвоил званье: «электротехник Жан»”, – иронизировал по подобному поводу Владимир Маяковский.
Были и другие галантерейные эвфемизмы. Так, винный отдел продмага из вежливости принято было называть “штучным”.
“Высокие отношения”
У юной возлюбленной Хоботова тоже был прототип – переводчица Елена Ивановна Бабун (1923–1997), чьи визиты в комнату к бывшему мужу наверняка тоже были не по нраву Жарковой. В конце концов Бабун и Песис поженились. Они прожили вместе без малого три десятилетия. Она была младше Песиса на двадцать два года и на столько же его пережила. Оба покоятся в одном захоронении на Новом Донском кладбище.
О характере Елены Ивановны мне ничего не известно. Ясно лишь то, что рабочие отношения еще долго связывали ее с бывшими супругами. Скажем, в 1962 году в “Издательстве иностранной литературы” был опубликован роман Эриа Филиппа “Золотая решетка”, в выходных данных которого указаны переводчики Н. Жаркова и Б. Песис и редактор Е. Бабун. Под ее же редакцией несколько лет спустя вышел выполненный Надеждой Михайловной перевод знаменитого романа Мориса Дрюона “Негоже лилиям прясть” – из серии “Проклятые короли”.
Так что вполне уместным будет употребить словосочетание “высокие отношения” применительно и к этой троице, хотя в фильме оно относится к “тройственному союзу” Маргариты Павловны с Хоботовым и Саввой Игнатьевичем. Ее идеал – когда все трое сидят на скамейке после отъезда Орловичей с устроенных ею “смотрин” – демонстрации коллегам обоих мужей у нее под боком.
Кстати, в замечании Маргариты Павловны о нормальности “высоких отношений” для “духовных людей” отсутствует религиозная составляющая, как можно было бы подумать, исходя из нынешнего понимания духовности. В советское время духовным называли любого, кто мог, так сказать, приподняться над “бытом”.
Приметы времени
Неотложка и скорая
Людочка трудится в поликлинике, где делает Хоботову уколы. Судя по ее словам о пользе витаминизации – колет ему витамины. Витамины в СССР и правда были популярны. Какой советский ребенок не знал вкус рыбьего жира! Из своего детства помню плакаты пятидесятых годов с надписью: “Витамины позволяют стать здоровым, сильным, выносливым”. Однако витамины в 1957 году в массовом порядке не кололи. Были таблетки, драже, но не уколы, они появились лет на десять позже.
В зоринской пьесе никакой витаминизации нет, ее зачем-то вставил Козаков, не всегда внимательный к деталям. Помню, как еще во время первого просмотра меня резанула одежда детей в сцене прогулки Костика и Риты – на куртке одного из них красовался символ Олимпиады-80.
То, что Хоботов встречается с Людочкой у больничной лаборатории, располагающейся в отдельном здании, – деталь более достоверная. В то время проводилась реформа – объединение больниц с поликлиниками, больничный врач вел прием пациентов амбулаторно, а врач поликлиники работал в больнице.
Как раз тогда при поликлиниках создали отделения неотложной помощи – для того, чтобы разгрузить скорую для экстренных случаев, при угрозе жизни пациента. Неотложка – это когда нет явных признаков такой угрозы.
Охнув, пиковая дама умерла в минуту прямо.
Подвела ее немножко, извините, неотложка.
Велюров, заодно с Соевым, думал, что неотложка и скорая – это одно и то же. Но это не так.
Скорая ездила на специальных машинах, выпускавшихся все 1950-е, – ГАЗ-12Б (на базе “ЗИС-110”) с фарой с красным крестом на крыше. Тогда же выделили машины только для “сердечников”, где происходило обезболивание закисью азота. Таких пациентов везли по городу медленно, на полуспущенных колесах.
Хоботов – “тайный эротоман”
Не все нынешние зрители и особенно зрительницы числят Хоботова рассеянным недотепой, каким он вроде бы являлся. Есть те, кто всерьез верят в его тайное эротоманство и даже в “связь с кокоткой из скандинавской редакции с ее чувственным, порочным ртом”. И не верят в потерю ключа, из-за которой случилась “отлучка с дачи”. Ему предъявляют даже то, что “ту картину, какая мелькает в кадре, мог тогда (да и теперь) повесить у себя не всякий”. Одна такая моралистка, не лишенная этнических предрассудков, договорилась до того, что “Хоботов представляет тип высокоинтеллектуального еврея, умеющего «обволакивать цитатами», и именно такие неказистые мужчины чаще всего слывут (и являются) Казановами”. И вообще, “Костик – это Хоботов в молодости”.
Картина, о которой идет речь, между прочим, висит в комнате не Хоботова, а Маргариты Павловны. Ее автор (подлинника, а не репродукции) – немецкий художник Рихард Мюллер (1874–1954). Он любил писать обнаженную натуру, в его полотнах много эротики. В довоенной Германии Мюллер был весьма популярен и уважаем в творческих кругах. С приходом к власти нацистов он был отстранен от должности ректора Дрезденской академии художеств, так как был женат на американке, но это не помешало Гитлеру однажды приобрести несколько его рисунков.
Картина называется “Девочка с куклой” и написана то ли в 1924, то ли в 1946 году (в литературе разные сведения на этот счет). Если верно первое, то, возможно, ее репродукция привезена с войны в качестве трофея. Видно, ее в свое время приобрели для “Мосфильма” – во всяком случае, она мелькает и в снятом в 1968 году фильме Владимира Басова “Щит и меч”.
К слову, расскажу вычитанную у Екатерины Вильмонт историю о том, как ее мать вместе с Надеждой Жарковой отдыхали в Архипо-Осиповке, и Борис Аронович должен был прислать им деньги на обратную дорогу. Они ждут, а денег всё нет и нет. Песис, как всегда, всё перепутал и послал деньги в Геленджик, расположенный неподалеку. В то время деньги посылали по адресу конкретного почтового отделения “до востребования”. В конце концов всё уладилось, но женщины затаили на него обиду и решили в отместку разыграть. Они послали ему телеграмму следующего содержания: “Жуковой Ольге Присудили Алименты”. И подпись – “сестры Акростиховы”.