Никита, громче! Право на Я

Об этой книге

© Сэнсэй Макс, 2026. Все права защищены.

Серия «Записки на полях». Книга 1.

Это художественное произведение. Персонажи, компании и события вымышлены, любые совпадения случайны. Задания «Книги Сэнсэя» — тренинг уверенности в общении; техники описаны как общие принципы и не являются юридической, медицинской или психологической консультацией.

Пролог. Задний ум

— Мы тут с командой немного покопались в возвратах, — сказал Артур и щёлкнул пультом.

На экране появился график Ника.

Не похожий. Не «вдохновлённый». Его собственный. С той же кривой синей линией, которую Ник три недели выгрызал из таблицы на сорок тысяч строк. С той же красной точкой над четвёртым складом. С той же подписью по вертикальной оси, где он по привычке написал «колличество» с двумя «л».

Опечатку Артур не заметил. Артур вообще не замечал мелочей. Он был крупным человеком во всех смыслах: плечи, голос, часы, улыбка, которая входила в комнату раньше него.

— Короче, — сказал Артур. — Тридцать один процент возвратов — это не клиенты-психи. Это упаковка на четвёртом складе. Коробки не того размера, товар внутри болтается и приезжает битым. Мы это нашли, мы это посчитали, и мы, если честно, немного собой гордимся.

Кто-то хохотнул. Директор по операциям — сухой человек в сером, которого в офисе звали Калькулятором, — чуть подался вперёд. Для Калькулятора это было много. Обычно он не подавался никуда.

— Хорошая работа, — сказал Калькулятор. — Кто конкретно считал?

И тут была пауза. Маленькая, на полсекунды. Потом Ник прокрутит её в голове раз двести и будет знать её длину точнее, чем свой рост. В эту паузу можно было поднять руку. Можно было сказать: «Я». Одна буква. Даже не слово — звук, который издаёт человек в кресле у стоматолога.

Ник сидел в третьем ряду, у окна. У него нагрелись уши, и он опустил глаза в ноутбук. Там был открыт тот самый файл: «возвраты_ник_финал_2_точно_финал.xlsx».

— Вся команда, — сказал Артур и развёл руки, будто обнимал зал. — У нас не принято тянуть одеяло на себя. Мы — одна команда.

Все закивали. Одна команда — это было красиво. Ник тоже кивнул. Заметил, что кивает, когда уже закончил.

Через стол на него посмотрела Вера из закупок. Вера, на которую он три года старался не смотреть слишком долго, потому что если смотреть долго, это заметно, а если заметно — надо что-то делать, а что делать, он не знал. Сейчас она смотрела сама. Так смотрят на человека, который уронил бумажник и не наклонился. Потом она отвернулась, и Ник целую секунду видел только её затылок, собранные наспех волосы и тонкую шею над воротником. Ему стало стыдно вдвойне: за паузу — и за то, что даже сейчас, в эту минуту, он смотрел на её шею.

· · ·

Остаток дня был нормальным. Это было хуже всего.

Ник ответил на девять писем, переименовал два столбца и съел в столовой котлету, которая называлась «по-домашнему», хотя у него дома так никто не готовил. В лифте Артур хлопнул его по плечу:

— Слушай, красиво вышло. Скинь мне потом исходники, ладно? Калькулятор хочет покопаться.

— Да, конечно, — сказал Ник.

«Да, конечно». Два слова, которые он произносил чаще, чем собственное имя. Иногда ему казалось: если его разобрать, как матрёшку, внутри окажется Ник поменьше, который говорит «да, конечно». А внутри того — ещё меньше. И так до самого крошечного, размером с рисовое зерно. И тот тоже говорит «да, конечно», только очень тонким голосом.

Шёл мелкий дождь — такой, который не падает, а висит. Ник пошёл домой пешком, хотя идти было сорок минут. Злость надо было куда-то девать, а в трамвае её девать некуда.

Злость пришла на пятой минуте. На десятой он уже разговаривал.

«Кто конкретно считал?» — «Я считал. Я. Вот этими руками, три недели. Хотите исходники? Там, кстати, на оси опечатка — ваш Артур её даже не увидел».

Нет. По-детски.

«Артур, спасибо, что представил мой анализ. Я готов ответить на вопросы по методике».

Вот. Спокойно, по-взрослому, с достоинством. Калькулятор бы кивнул. Вера бы не отвернулась. А Артур… Артур бы улыбнулся и сказал: «Ну конечно, Ник, мы все знаем, какой ты у нас скромный гений». Все бы засмеялись, и обидеться было бы нельзя — это же комплимент. Артур так умел. Он бил шуткой, как подушкой, в которую зашит кирпич.

Ник прошёл мимо своего поворота и не заметил.

«А кто считал?» — «Мы». Мы, мы, мы. Как будто посреди переговорки стоит корова и мычит.

Вот это было хорошо. Это надо было сказать. Четыре часа назад, а не сейчас, под дождём, перед закрытой букинистической лавкой, мимо которой он ходил сто раз и ни разу не зашёл.

У двери лавки стояла размокшая картонная коробка. На боку маркером: «ДАРОМ».

Ник наклонился. Зачем — потом не мог объяснить. Может, хотелось хоть что-то за этот день взять себе.

В коробке лежало то, что всегда лежит в таких коробках. Кулинарная книга без обложки. «Самоучитель игры на шестиструнной гитаре». Три тома чьего-то собрания сочинений, разбухшие, как хлеб в луже. И тонкая книжка в мягкой серой обложке, почти без корешка.

На обложке было одно слово, крупно, без картинок: ДОДЗЁ.

И внизу, в углу, мелко, как подпись под письмом: «С.»

Ник хмыкнул. Два года назад он купил абонемент в зал единоборств на соседней улице. Сходил на одну тренировку. Двадцать минут смотрел, как люди бьют по мешкам и рычат на выдохе, как тренер — невысокий, с перебитым носом — ходит между рядами и никого не хвалит. Потом тренер посмотрел на Ника. Просто посмотрел, секунды две. Ник сказал, что забыл выключить утюг, ушёл в раздевалку и больше не вернулся. Абонемент до сих пор лежал в ящике стола — пропуск туда, где его не было.

Он сунул книжку под куртку, чтобы не намокла. Зачем — тоже не мог объяснить.

· · ·

Дома он бросил её на подоконник. Разогрел вчерашние макароны. Открыл ноутбук, закрыл ноутбук. Зашёл в рабочий чат, где были все, кроме Артура, и написал: «Командная работа — это когда один работает, а команда гордится». Посмотрел. Удалил. Написал: «Ну, главное, что клиенты довольны)))». Отправил.

Три человека поставили смеющийся смайлик. Ник смотрел на три смайлика, и у него было чувство, будто он сам себе дал пощёчину, а потом сам себе сказал: «Да мне пофиг».

Ему правда было пофиг. Он даже произнёс это вслух, на пустой кухне:

— Мне пофиг.

Кухня промолчала. Холодильник что-то обдумал и затих.

Около полуночи он взял книжку с подоконника — она мешала открыть окно. Провёл по обрезу большим пальцем. Страницы не пролистнулись. Они были склеены — не пятнами, как от сырости, а ровно, по краю, будто кто-то аккуратно прошёлся клеем по всему блоку. Все, кроме самых первых.

«Книжка для качков», — решил Ник. Отжимания, раскладки, «стань альфой за тридцать дней». Он кинул её в кресло в углу. Книжка шлёпнулась обложкой вниз.

· · ·

В три часа ночи Ник лежал и смотрел в потолок. Фары проезжающих машин рисовали на нём медленные светлые трапеции.

«Кто конкретно считал?»

Пауза. Полсекунды.

В этот раз он поднимал руку. В этот раз он говорил «я», в зале становилось тихо, Калькулятор поворачивался к нему всем корпусом, а Артур… Ник переигрывал сцену снова и снова, как видео с ошибкой, которое ставишь на повтор в надежде, что в следующий раз оно покажет другой конец. В десятой версии он был остроумен. В двадцатой — ледяной. В тридцатой он вставал, закрывал ноутбук и уходил из компании навсегда, а через год Артур приходил к нему устраиваться на работу. Эта версия нравилась ему больше всех, и поэтому за неё было стыднее всего.

В три двадцать он включил торшер и взял книжку из кресла. Не потому что поверил. Просто всё остальное в квартире он уже перечитал.

С изнанки обложки кто-то писал. В несколько рук, в разные годы, как на двери в общественном туалете, только приличнее:

Говорят, С. сидел.

(другим почерком, ниже) Враньё. Он был учёным.

(карандашом, совсем мелко) Монахом он был. А вы оба дураки.

Первая страница открылась легко. Без заголовка. Шрифт старый, чуть поплывший, как в книгах, которые печатали быстро и дёшево лет двадцать назад. Ник прочитал три строки и сел на край кровати.

· · ·

КНИГА СЭНСЭЯ

Вступление

«Книга должна быть топором для замёрзшего моря внутри нас».

— Франц Кафка, письмо Оскару Поллаку, 1904

Вот ты думаешь, что уверенность придёт, если ты будешь ходить в зал. Будешь бить мешок, выучишь пару приёмов — и всё. Это иллюзия. Я в ней тоже когда-то жил.

Можно прекрасно бить ногой в зале и краснеть у кассы, когда тебе нахамила продавщица. Можно ходить на спарринги три года — и отвести глаза в трамвае, когда на тебя уставился какой-то тип. Единоборства не учат тебя общаться. Смущение в жизни просто не даст тебе применить то, чему ты научился в зале.

Посмотри, как это бывает. Сначала — взгляд. Тяжёлый, пристальный, лезущий прямо внутрь. Ты отводишь глаза: ну его, не нарываться. Ты думаешь, что ты просто неконфликтный. А он думает, что ты слабый. И переходит к словам: «Чего смотришь? Ты чего такой?» Потом — дистанция: он уже на расстоянии руки. Потом — руки. А ты всё это время пасуешь, потому что ты «в мирной жизни», а в мирной жизни такого не бывает.

Бывает. Каждый день. Контролёр, начальник, продавщица, человек в очереди, водила, который тебя подрезал. Прохожие демоны. Каждый бросает тебе маленький вызов. А ты — в ступоре.

А потом, ночью, ты гениален. Потом ты точно знаешь, как надо было. Гоняешь, переигрываешь, казнишь себя. Мы все сильны задним умом.

Этому никто не учил. Ни папа, ни мама, ни дядя, ни тётя. В лучшем случае сказали: «Он тебя ударил — дай ему в ответ». Очень бедная стратегия. Нужна гибкость. Нужен спарринг — только не кулаками, а словами. Вербальный спарринг.

И для этого не надо искать зал. Зал уже вокруг тебя. Вся твоя жизнь — додзё: место, где познают себя, где тренируются и где падают. Не отделяй одно от другого. Не жди, пока тебя схватят за грудки, чтобы проснуться. Будь не реактивным, а проактивным.

Здесь двадцать одно задание. По одному на день. Выполнять неукоснительно — с утра и до вечера. Книга — это хорошо. Но только практика меняет нас.

ОСС.

· · ·

Ник дочитал и прочитал ещё раз.

Это писали не про него, конечно. Про всех. Такой приём, как в гороскопах: «Вы часто сомневаетесь в себе». Все сомневаются. Но «мы все сильны задним умом» было про три часа ночи. Про потолок. Про трапеции от фар.

Внизу, на поле, была приписка от руки. Синяя шариковая ручка, выцветшая до цвета старых джинсов, почерк наклонный, с острыми углами:

Я тоже не верил. — 2011

Ник потрогал буквы пальцем. Ручка продавила бумагу. Человек писал с нажимом.

Он перевернул страницу.

Она была почти пустой. Посередине — одна буква, чёрная, огромная, на полстраницы:

Я

Под ней — несколько абзацев мелким шрифтом. Задание номер один. Ник прочитал его дважды и засмеялся — впервые за этот день. Смех в пустой квартире прозвучал странно, как чужой.

Следующая страница не поддалась. Он подцепил её ногтем, потом, поколебавшись, краем ножа для масла — и тут же отдёрнул руку: бумага начала рваться, а склейка держала, будто её прошили.

Ник поставил будильник на семь, выключил торшер и уже в темноте вспомнил, что под огромной «Я» было что-то ещё. Он включил свет обратно.

У самого нижнего края, другими чернилами — чёрными, старыми, почти коричневыми, — кто-то вывел одно слово. Почерк был спокойный и ровный, не похожий ни на один из тех, что на изнанке обложки.

Громче.

День 1. Я

КНИГА СЭНСЭЯ

Задание 1. Я-кай

«Если не я за себя, то кто за меня? Но если я только за себя — кто я?»

— Гиллель, «Пиркей Авот»

Сегодня утром, открыв глаза, ты говоришь первое слово: «Я».

Громко. Чётко. С гордостью и уверенностью. Не «блин», не «опять», не «ой». «Я».

И весь день — вместо расплывчатого, туманного «мы» — чёткое и независимое «я». Не «мы тут подумали» — «я думаю». Не «нам кажется» — «я так считаю». Не «хорошо бы» — «я хочу».

Хвастайся. Всем, что у тебя есть. Всем, что ты сделал — сегодня или двадцать лет назад. Неважно когда. Это сделал ты. Это сделал я. Никаких «мы» здесь нет. Здесь есть только я.

Зачем? Послушай, как ты говоришь. «Мы решили». «У нас так принято». «Нам бы хотелось». Удобное слово «мы»: за ним прячешься, как за спинами в строю. Никто конкретно не решил, никто конкретно не виноват, никто конкретно не хочет. Послушай, как оно звучит: мы-ы-ы. Так разговаривает стадо — мычит. А стадо держит тебя в рамках: будь как все, не высовывайся, не выпячивайся.

Для этого у стада есть хорошее слово — «скромность». Разбери его. С-кром-ный: тот, кто держится своей кромки. Своего края. Отведённых ему границ. Кто их тебе отвёл? Ты или стадо?

Так вот. Сегодня противопоставь свою личность этому хаосу, этому стаду. Почувствуй её. Вставляй в речь постоянно, с нажимом: «Это я тебе говорю». «Я так считаю». «Я думаю так». «Я хочу». Настаивай и утверждай своё «я» — со всеми, с кем встретишься, среди всех этих маленьких «я» вокруг. Не таких уникальных. Не таких особенных, как ты.

Забудь на сегодня, что нужно быть скромным и нельзя себя выпячивать. Отложи размышления о грехе гордыни. Это не философия жизни. Это задание. Его нужно сделать, чтобы прочувствовать эту область и получить личный опыт.

Тут ум обычно огрызается: «Это же эгоизм. Что обо мне подумают?»

Пускай думают что угодно. Это ненадолго.

Каждое задание в этой книге рассчитано на один день. Или на всю жизнь — если какая-то его часть окажется твоей. Смысл не в том, чтобы стать другим, а в том, чтобы пощупать себя разного. Завтра будет задание, которое этому противоречит. Так и задумано.

Когда-нибудь мы спросим, кто он вообще такой, этот «я». Но не сегодня. Нельзя отпустить то, чего у тебя нет. Сначала его надо найти.

На сегодня:

— утром, первым словом, вслух: «Я»;

— весь день «я» вместо «мы», с нажимом;

— похвастаться хотя бы одному человеку. Чем угодно;

— если живёшь не один, предупреди близких, что выполняешь задание. Какое — не говори, испортишь эффект.

Какая нахер разница, как у тебя получится.

Ты сказал.

Значит, ты так сказал.

Только практика меняет нас.

ОСС.

На полях

(синяя ручка, наклонный почерк) Сказал «я» в лифте. Соседка перекрестилась. — 2011

(карандаш, круглые буквы, без заглавных) а я не смогла. только шёпотом. — 2016

· · ·

Будильник не понадобился. Ник проснулся в шесть пятьдесят две и восемь минут лежал, глядя в стену, собираясь с силами, как перед прыжком в холодную воду.

Смешно. Одна буква.

Он открыл рот, и оттуда вышло:

— Й-а.

Звук был такой, какой издаёт осёл, если его разбудить до рассвета. Ник полежал ещё. За стеной у соседей бубнило радио. На кухне капал кран, который он собирался починить с весны.

Громче.

— Я, — сказал Ник потолку. Уже лучше. Уже похоже на слово.

Потом, сам не зная зачем, он сел на кровати, выпрямился и сказал так, как не говорил, кажется, никогда в жизни — на всю грудь:

— Я!

За стеной замолчало радио. Секунды через три включилось снова, чуть тише, будто соседи прислушивались.

Ник сидел на кровати, взлохмаченный, в футболке с логотипом конференции по аналитике две тысячи девятнадцатого года, и чувствовал себя полным идиотом. Идиотом, которого только что кто-то услышал.

Это было как первый глоток кофе. Только без кофе.

· · ·

У подъезда, на лавке, как всегда, сидел человек из третьего подъезда. Лысый, в спортивном костюме, с термосом и ногами, вытянутыми поперёк дорожки. Ник, как всегда, обошёл ноги по газону.

— О, спортсмен, — сказал человек из третьего подъезда ему в спину. Ник спортсменом не был. Это было понятно им обоим.

Ник не обернулся. «Я не спортсмен», — ответил он мысленно. Мысленно было не считается. Он это знал.

· · ·

На офисной кухне Стас из соседнего отдела колдовал над кофемашиной.

— Будешь? Мы тут с ребятами думаем пиццу на обед заказать, ты в деле?

Ник сделал вдох.

— Я буду. Я… — Он запнулся, и потом неожиданно для себя сказал: — Я, кстати, в шестом классе выиграл городскую олимпиаду по математике.

Стас замер с чашкой в руке. Кофемашина за его спиной мучительно загудела, выдавливая последние капли.

— Ок, — сказал Стас. — Круто. А пицца-то?

— Я хочу пепперони.

— Все хотят пепперони, — сказал Стас и ушёл, оглянувшись в дверях.

Ник остался один с гудящей машиной. Уши горели. «Хвастайся всем, что сделал двадцать лет назад». Он сделал это восемнадцать лет назад. Получилось почти по инструкции.

В дверях появилась Вера. Её кружка с надписью «Не сегодня» стояла на верхней полке, и Вера потянулась за ней на цыпочках. Блузка выбилась из юбки, и над поясом на секунду открылась полоска кожи — светлой, с тенью у позвоночника. Ник уставился в кофемашину так, будто в ней показывали новости.

Вера сняла кружку, одёрнула блузку и посмотрела на него.

— Ты чего красный?

— Я… — начал Ник. «Я» получилось. Дальше — нет. — Я выспался.

— Непохоже, — сказала Вера и ушла.

· · ·

Планёрка была в десять. Артур шёл по списку быстро, весело, раздавая задачи, как карты.

— По возвратам: готовим расширенную версию для Калькулятора к пятнице. Мы в прошлый раз зашли хорошо, надо закрепить. — Он нашёл глазами Ника. — Ник, скинешь нам исходники до обеда?

Вот она. Полсекунды.

Ник почувствовал, как пустеет живот, как в лифте, который резко поехал вниз. «Да, конечно» уже стояло у него во рту, готовое, тёплое, привычное, как старые тапки.

— Я скину, — сказал Ник. Голос вышел хриплым. Он откашлялся. — Я их сделал. Я их и скину.

Стало тихо. Не как в кино — не «гробовая тишина». Просто кто-то перестал печатать.

Артур улыбнулся. Широко, тепло, всеми зубами.

— Ник у нас сегодня в ударе! — сказал он. — Ребят, давайте похлопаем Нику. Он сделал исходники!

И захлопал. Кто-то подхватил. Стас хлопал громче всех. Кто-то засмеялся — не зло, а так, как смеются, когда начальник пошутил и надо засмеяться. Подушка с кирпичом. Ник почувствовал, как краснеет весь, от воротника до макушки, и уставился в стол.

Артур уже перешёл к следующему пункту.

Ник сидел и слушал, как колотится сердце. Было стыдно. Было очень стыдно. И под стыдом было что-то ещё, чему он не знал названия. Как будто в комнате, где он жил тридцать лет, кто-то на сантиметр сдвинул шкаф — и за шкафом оказалась дверь.

Он сказал. Не ночью. Не в душе. Не на прогулке под дождём. Сейчас.

Когда планёрка закончилась, он заметил, что Вера не хлопала. Она сидела, подперев подбородок, и смотрела на него. Не как вчера. Как-то по-другому. С любопытством, что ли. Как смотрят на кота, который вдруг встал на задние лапы.

· · ·

Мама позвонила в обед.

Мама звонила по воскресеньям. Сегодня был четверг.

— Никитушка, ты чего не звонишь?

— Мам, сегодня четверг.

— Ну и что. Я почувствовала. У тебя всё хорошо? Ты поел?

— Я поел. Я… ем пиццу. Я выбрал пепперони.

Пауза.

— Ты какой-то не такой, — сказала мама. — Ты стал какой-то не такой.

— Я такой, мам.

— Вот. «Я, я». Раньше ты говорил «мы с тобой». «Мы с тобой, мама, съездим». Помнишь? А теперь «я».

Ник помнил. Они так и не съездили.

— Ты там ни с кем не связался?

— Я связался с книжкой.

— С какой ещё книжкой?

— Я потом расскажу.

— Опять «я», — вздохнула мама. — Ну ладно, ладно. Я же за тебя переживаю. Ты же у меня один.

— Прости, мам, — сказал Ник. Сказал раньше, чем подумал. «Прости» выскочило само, как мячик из-под дивана.

Потом он долго смотрел на остывающую пиццу и думал, за что именно извинился.

· · ·

Вечером он сел на кухне с листком и попытался посчитать. Сколько раз сказал «я». Сколько раз — «мы», по привычке, не заметив. Он был аналитиком. Ему было проще, когда посчитано.

«Я» — двадцать три. Если считать утреннее «й-а» — двадцать четыре.

«Мы» — сорок с чем-то. Дальше он сбился.

«Да, конечно» — не сказал ни разу.

Последнюю строчку он перечитал трижды. Потом взял книгу, открыл на странице с огромной «Я» и долго смотрел на поля. На синюю ручку две тысячи одиннадцатого. На карандаш две тысячи шестнадцатого: «а я не смогла. только шёпотом». Ему захотелось ответить этому человеку с круглым почерком. Сказать ему: я тоже думал, что не смогу.

В книгах он не писал со школы. Там за это ставили двойку.

Ник взял ручку и под карандашной строчкой вывел, мелко, аккуратно, как в тетради:

Я сказал. Кажется, никто не заметил.

Посмотрел. Зачеркнул вторую половину. Написал рядом:

Заметили. Смеялись.

Подумал. И ниже, крупнее, с нажимом, так что ручка продавила бумагу:

Я сказал.

Когда он закрывал книгу, уголок следующей страницы, склеенный ещё вчера намертво, отошёл — сам, с тихим сухим треском, как отходит пластырь. Ник осторожно, двумя пальцами, раскрыл разворот.

Там тоже было одно слово на полстраницы.

Молчите

Ник прочитал задание. Книга советовала сделать его в выходной, когда не придётся отвечать начальству на вопросы.

Выходного не было. Была пятница. В пятницу в десять Артур показывал Калькулятору возвраты.

И Ник должен был на этом совещании молчать.

День 2. Молчите

КНИГА СЭНСЭЯ

Задание 2. Молчи

«У нас два уха и один рот — чтобы больше слушать и меньше говорить».

— Зенон Китийский (по Диогену Лаэртскому)

Молчи. Сегодня твоё задание — просто молчать. Соблюдать тишину.

Вчера ты орал «я». Сегодня ни звука. Противоречие? Да. Привыкай, в этой книге их будет много. Так и задумано: пройдёшь её — побудешь и там, и там, и там. Пощупаешь себя разного.

Это задание учит слушать. Потому что мы иногда не затыкаемся — и поэтому хреново слышим.

Посмотри, почему ты встреваешь в разговор. Не потому, что тебе есть что сказать. А потому что «ну надо же что-то сказать, иначе что обо мне подумают». Мы говорим, потому что не уверены. Вот парадокс: болтовня — от неуверенности.

Разбери слово «перебивать». Пере-бить. Ты перебиваешь человека — ты его бьёшь. Слово за слово, удар за удар. А тот, кто молчит, не подставляется. К нему не за что ухватиться.

Очень старая практика, между прочим. На санскрите — мауна, обет молчания. Монахи берут его, чтобы стать осознаннее. Вот и ты сегодня прикоснулся к вековым традициям. На один день.

Правила простые. Не спрашивают — не отвечаешь. Не обращаются — молчишь. Можно слушать. Можно кивать: грустно так, с пониманием, со страданием. Вздыхать можно. Не переживай, что это выглядит грубо или по-хамски. Ты имеешь право хранить молчание.

Лучше делать в выходной, чтобы начальство не выспрашивало, почему ты сегодня такой молчаливый, и прочую херню. И предупреди близких. Скажи: сегодня я выполняю задание. А то вызовут скорую.

И главное. Молчи снаружи — но и внутри сохраняй молчание. Рот закрыть легко. Попробуй заткнуть того, кто разговаривает у тебя в голове.