Воды прошедшие. Роман-притча
- -
- 100%
- +
© Серафима Киреева, 2026
ISBN 978-5-0069-4930-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Воды прошедшие
И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл,
исходящую от престола Бога и Агнца.
Среди улицы его, и по ту и по другую сторону реки, древо жизни,
двенадцать раз приносящее плоды, дающее на каждый месяц плод свой;
и листья дерева – для исцеления народов.
Откр. 22:2
В поту, задыхаясь, возвращаюсь к источнику Твоему.
Пусть никто не отгоняет меня: из него буду пить, им буду жить.
Аврелий Августин. «Исповедь»
Пролог
Однажды сентябрьским вечером ко мне зашёл Паулин. Мы не виделись несколько лет. По окончании университета он вернулся ко двору своего господина, Галатинского князя Ивона, а меня пригласили в Сребряницы преподавать риторику и грамматику. Мы изредка переписывались, но больше для приличия. Я не хотел беспокоить его, он – меня. Так и разрушаются крепкие дружеские союзы.
– Добрый вечер, Юрган, – смущённо улыбнулся он, не решаясь переступить порог. Тощий, долговязый, умный как сто восточных мудрецов, он вечно вёл себя так, словно стеснялся своего появления в этом мире. Частенько такая скромность выводила меня из себя, но на радостях я даже не вспомнил об этом.
Мы крепко обнялись. Я кликнул лакея и распорядился принести белого вина и копчёной рыбы. Паулин сел на краешек стула, поёрзал и спросил:
– У тебя есть новости?
Этот вопрос прозвучал так, словно он очень хотел услышать «нет». Конечно, я не стал разочаровывать старого друга.
– Прости за нескромность, – вздохнул Паулин. Я не удержался от усмешки. Своей выходящей за пределы здравого смысла робости мой друг не забыл. Жаль, что сейчас нет времени подробно описать, как он стеснялся сообщить профессору своё решение головоломки, над которой весь университет бился лет тридцать.
– Ты как будто изнываешь от желания что-то рассказать? – как бы невзначай осведомился я, небрежно кивнув вернувшемуся с подносом лакею. Конечно, у меня не было никакого права ему небрежно кивать. И он, и я всего лишь слуги при княжеском дворе. Но придворная жизнь, увы, делает своё дело, и даже скромный бакалавр рано или поздно начинает чувствовать себя потомком высокородных господ.
Паулину действительно было что рассказать. Конечно, в Сребряницком княжестве он оказался проездом, и времени навещать старого друга у него не должно было бы обнаружиться. Но Паулин предусмотрительно отказался от обеда, свернул с дороги и, не теряя ни минуты, направился в город. Ночью ему следовало уже пересечь границу княжества, а на третий день достичь Галатина.
– Ты знаешь лесного корчемника? – спросил он.
– Кто ж его не знает, – усмехнулся я. Имя корчемника Феодота было на слуху у всего княжества.
– Хорошо! – Паулин оживился и даже расправил плечи. – А что ты о нём знаешь?
О Феодоте ходили байки, легенды и самые невероятные слухи. Пересказывать их Паулину я, конечно, не стал – на это ушёл бы весь вечер: Феодот был главным достоянием Сребряниц.
Словом, я ограничился тем, что пожал плечами:
– Сидит в корчме на границе княжества. Заводит разговоры со всяким встречным и поперечным, швыряется деньгами, как будто у него сундуками с золотом все подвалы забиты. Иногда неделями ни с кого за ночлег не берёт: мол, народ для него слишком бедный. А что ты хотел от меня услышать?
Паулин вздохнул с облегчением. Должно быть, он боялся, что его новость окажется не новостью… Нет. Не так. Он боялся, что я уже успел подумать мысль, которая пришла ему в голову, пока он размышлял над своей новостью.
– У Феодота неподалёку от корчмы бьёт источник. Прекрасный родник, вода кристальная, ледяная. Летом там отдыхать, должно быть, одно удовольствие. Но сейчас у нас ведь сентябрь на дворе, правда? Что бы ты думал: на рассвете я подъезжаю к корчме, а тут Феодот из лесу выходит. Весёлый, довольный, мокрые волосы ершом на голове стоят. «А что вы делали?» – спрашиваю. Он огляделся и сообщает как ни в чём не бывало: «Купался».
– В роднике, следует понимать? – уточнил я. Это действительно была новость, но не то что бы она меня удивила. Мало ли причуд у людей.
– Нет, ты дальше послушай! – качнул головой Паулин. – Слово за слово – я выяснил, что купается он в этом роднике каждый день, на рассвете. В любую погоду, в любое время года. Да, конечно, есть и у вас, и у нас чудаки, которые любят такие вещи. Но какой чудак полез бы в ледяную воду во время той бури, что тут в мае пол-леса переломала? А он полез. И не хвастался ведь, не подумай – это я его про бурю спросил, а он пожал плечами и ответил. Вот и всё.
– Любопытно… – я сделал глоток вина. В груди приятно потеплело, и слишком углубляться в разговоры о ледяных родниках мне не хотелось. Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
– Но и это ещё не всё! – не успокоился неугомонный Паулин. Я лениво приоткрыл левый глаз. – Я, пока к тебе ехал, всё думал знаешь о чём?
Эта страшная весенняя буря была не первой в истории. Боюсь, что и не последней. Они случаются постоянно, и не без нашей с тобой вины. Мы забываем о своём долге, о любви, о вере. Если бури не случится, забудем даже самих себя. Я знаю, что говорю сейчас как страшный метафизик и моралист, но потерпи, пожалуйста. Я недолго.
Представь теперь, что такая буря начнётся в наши дни, завтра или послезавтра. Что мы с тобой будем делать? Я близорукий чудаковатый магистр искусств, ни на что, кроме рассуждений, не годный. Ты человек умный, но запутанный и несчастный – если только не изменился за прошедшие годы. Где наша воля сейчас? Какой выбор мы сделаем, если придётся выбирать, например, между предательством и костром? Что выберут князья Сребряницкий и Галатинский, Полянский и Гусинский? А их народ чем станет заниматься?
А Феодот на всё это дело посмотрит и пойдёт окунаться в роднике. Не смейся, пожалуйста. Я человек впечатлительный, но мне почему-то кажется, что это может оказаться наилучшим выходом.
Конечно, я смеялся. Сумрачный осенний мир редко радует людей такими вспышками радости. Я был готов верить тому, что не признавал вчера и над чем стал бы смеяться завтра. Даже из рук вон красивым и немыслимо наивным рассуждениям молодого магистра. Даже предмету вечных сомнений, недовольств, вспышек гнева и зависти, счастливых мгновений и меланхоличных воспоминаний – иными словами, нашей дружбе с нескладным, неловким, не осознающим до конца силы своего блестящего ума Паулином.
Глава I. Обрыв. Ночь. Корчма
Илена собирала ягоды над обрывом на краю леса. С запада летели сумерки, стремительно затягивая пространство, как разлившееся густо-синее молоко. Несколько дней назад девушка смотрела на млечный путь – бледную полоску звёзд, с усилием прорывающихся сквозь небесный свод. А этой ночи не нужно было усилий, чтобы разлиться, она просто расползалась, потому что ей было так положено. А зачем?
«Не твоего ума дело», – проскрежетала зубами Илена. Проскрежетала, потому что в такую погоду ей до боли в груди хотелось, чтобы её, её собственным делом стали грозы, молнии, обвалы и лунные затмения. Тоска, которую она ощущала всем телом, но которую не могла объяснить, желание властвовать, распоряжаться природой, вершить судьбы мира, накрывала её с головой.
По утрам после таких ночей она чувствовала себя совершенно разбитой, клялась, что больше никогда не станет желать того, что ей не по силе, и страстно хотела выйти замуж. Остановись в такие дни перед крыльцом телега или карета, выйди оттуда человек, предложи ей руку – она взяла бы и пошла, куда он поведёт. Что стала бы делать, когда её с новой силой потянуло бы на невозможные свершения?.. В подобные минуты Илена не хотела даже думать об этом. Стряхнуть свою опостылевшую волю в придорожную канаву, отвечать «да» на любое слово, лететь за суженым в любые неведомые дали – это утреннее желание бывало сильнее, чем ночные мечтания. Но день проходил, проходила неделя, Илена вновь оказывалась в лесу в сумерках, и всё начиналось снова.
Когда дядя Феодот приехал за осиротевшей племянницей пять лет назад, девушка могла только плакать у него на плече и судорожно вбирать в грудь колючий зимний воздух. Мать с отцом погибли во время набега солдатской разбойничьей шайки. Такие шайки множились во время перемирий между князьями, у которых не оставалось ни сил, ни средств на содержание бездействующих армий. К счастью, перемирия быстро заканчивались, и гарнизоны уходили в походы, порой на очень долгие сроки.
Отца звали Менелом. Он торговал шерстью в мелком городке. Но торговые дела казались Илене бесконечно далёкими в детстве, ещё дальше – теперь, когда всю прежнюю жизнь перекрыло воспоминание: звенящая предрассветная тишина, чем-то испачканная овечья шерсть и сорванная с петель дверь. Что нужно было этим солдатам в лавке мирного торговца? Кто их знает. Скорее всего, ничего. Скорее всего, это был безумный порыв желания властвовать над судьбами мира и человека, ощущение своей невероятной силы, чувство, что сейчас ты можешь делать всё просто потому, что можешь. Это чувство могущества было хорошо знакомо Илене, и иногда она в ужасе ловила себя на мысли, что понимает этих убийц лучше, чем они сами понимали тогда себя.
Ночь рухнула на землю поднебесным водопадом, прижала к земле обрыв и опрокинула корзину с ягодами. Страшная темень сжала мир вокруг Илены до расстояния вытянутой руки. Девушка опустилась на колени и стала шарить руками по земле в поисках корзины. Быстро доползла до обрыва, опустила руки в зияющую бездну. Впрочем, эта бездна была не чернее, чем мир над ней. Илена положила голову на траву. Пытаться вернуться сейчас домой, к Феодоту, было бессмысленно, как и делать вид, что она ни капли не хотела вот так потеряться в ночи, под плотным беззвёздным куполом отказавшегося светить неба.
Мысли унеслись в такие дебри, что даже мудрейший из мудрецов едва ли смог бы проследить их путь. Представилась тишина небытия за секунду до рождения мира, за несуществующее мгновение до вспышки первого луча света. Илена не пыталась вообразить непредставимое – она просто дала волю мыслям. Она чувствовала, что в такие минуты порой переступает черту допустимого, но не желала меняться, не хотела признавать своё несовершенство. Признать его значило бы отказаться от всего, что в такие минуты она считала собой.
Единственная звезда, пронзившая остриём копья чёрную оболочку мироздания, высветила торчащий над обрывом указующий перст корня, раздавленную бордовую ягоду и спящую темноволосую девушку с бледным лицом.
Ночь застала Юргана с Паулином в дороге. Плотная темень испугала дворцовых лошадей, не привыкших к тяготам военных походов, и два коня встали посреди дороги, решительно отказываясь идти дальше. Поняв, что уговоры и понукания ни к чему хорошему не приведут, два школяра вздохнули и достали из переметных сумок хлеб с копчёным мясом. Утолив голод, Паулин обернулся в сторону, где последний раз слышал перестукивание копыт дружеского коня.
– Пожалуйста, объясни толком, зачем ты со мной поехал?
Юрган усмехнулся в ответ:
– Помнишь, как мы с тобой рванули из университета к морю? Идея была твоя, решил ты, подготовил всё ты. Мне оставалось только согласиться, хотя у меня на следующей же неделе был диспут.
– Тебе надо было готовиться к диспуту? – изумился Паулин. – Ты ведь тогда сказал, что ко всему готов!
– Сказал, конечно. Не мог же я тебя одного отпустить. А если бы на тебя разбойники напали? Деньги бы кончились? Заболел бы по дороге?
Юрган говорил чистую правду. Конечно, это была хвастливая правда, но он вдруг решил, что молчать о ней больше не станет. И так уже благородно сдержался тогда, не желая портить поездку другу.
С того года прошло уже лет пять. Свободного времени у Юргана было много, весёлых и невесёлых мыслей тоже. А при виде Паулина мысли внезапно обрели ясность, чувства – понятность, и теперь Юрган мог бы гордиться своим умением разрубать гордиевы узлы. Что он испытывал по отношению к Паулину со дня знакомства? Страшную, непреодолимую зависть. Что не давало ему ни малейшего шанса разорвать узы товарищества и покончить со страданиями раз и навсегда? Сильнейшая привязанность, которое из дружеской за долгие годы совместного обучения стала братской.
Юргану совершенно не хотелось, чтобы Паулин знал обо всём об этом. Но обвинения в адрес друга иной раз вырывались – иногда помимо воли, иногда нет. Честно говоря, Юрган порой чувствовал себя вправе на такие выпады. В конце концов, разве можно судить строго его, человека, который сам себе ежедневно выносит приговоры?
– Спасибо тебе большое, – сказал Паулин. – Не представляешь, как я соскучился по старым добрым библиотечным диспутам. Знаешь, у нас в Галатине есть прекрасная библиотека…
Юрган слушал вполуха и думал, сколько дней пройдёт, прежде чем Радек, князь Сребряницкий, спохватится, что его сыну никто не преподаёт риторику и грамматику, и потребует немедленного возвращения преподавателя. Грех жаловаться, конечно: о необходимости образования семилетнего мальчика князь вспоминал нечасто, а Юрган не торопился ему об этом напоминать. Ну о каком красноречии, скажите на милость, можно говорить с шалопаем, предел мечтаний которого – не ложиться спать ночью и носиться по двору с деревянным мечом? Словом, Юрган всячески старался отлынивать от занятий сам и освобождать от них воспитанника, за что был удостоен не предающегося широкой огласке звания любимого учителя.
Паулин быстро понял, что Юрган его не слушает, замолчал и поднял взгляд на небо. Ночь была удивительно тёмная – такая, что молодой магистр твёрдо решил по приезде в Галатин зарыться в книги и попробовать найти рассказы о чём-нибудь подобном у древних писателей. О задержке в пути он, с одной стороны, не очень жалел: не остановись они вот так вот посреди дороги, не узнал бы Паулин об удивительном благородстве друга, который ради него рискнул одним из важнейших диспутов в жизни. Кажется, это должна была быть встреча с известным учёным Тосканусом, которого кто-то однажды назвал «фениксом всякой древней мудрости». В общем, Юргану тогда было чем жертвовать.
А с другой стороны, благородство благородством, а глухая темень Паулина не пугать не могла. Чувство, нараставшее в груди помимо его воли, было очень нехорошее. «О чём же я переживаю?» – десятый раз за дорогу спрашивал он себя. Ночь всё давила, ответа всё не было. Неизвестность засасывала, как водоворот. Тишина превращалась в затишье перед бурей.
Всё только начинается, понял Паулин. Рассвет после этой ночи перевернёт мир с ног на голову. К сожалению, вечером в замке я не ошибся. Мы слишком застыли в своём болоте хорошей жизни. Я учил детей искать истину и делать хорошие поступки, а когда сам последний раз пел древние гимны любви? Я хотел, чтобы мне больше платили и давали меньше поручений, а на что тратил свободное время? Теория статики, над которой я работал последние годы, никому уже не поможет. Будут нужны новые законы, новые правила. Это последняя ночь статики. Она нужна, чтобы мы приготовились к новому дню. В действие вступает динамика истории, механика бури.
Эти рассуждения были слишком красивы для обыденности, но они были горьки и мучительны, а значит, верны.
– Эй, – негромко окликнул Юрган Паулина. Голос прозвучал так тихо и встревоженно, что молодой человек невольно вздрогнул, а его конь переступил копытами.
– Что? – одними губами спросил Паулин.
– Справа, – кратко обронил Юрган.
Паулин повернул голову. Между деревьями мелькнула размытая светящаяся точка. Мелькнула и пропала, так что Паулин хотел было успокоить друга: померещилось. Но тут он спохватился: что бы там ни было, оно никак не может мерещиться сразу двоим.
– Вооружён? – спросил его Юрган.
– Один кинжал, – бросил Паулин. Он был очень слабого сложения и не мог позволить себе всегда носить меч.
– Скверно, – процедил Юрган. «Раз ты, дражайший Паулин, такой мудрец, давай, придумывай выход!» – стучало у него в голове. Он даже открыл было рот, чтобы произнести что-то вроде «думай!», но не успел. Огонь появился вновь, и очень близко. Юрган сжал в руке повод, проверил нож на бедре. Нож был большой, старинный, подаренный кем-то из друзей ещё в ту пору, когда они с Паулином едва познакомились.
Молчать дальше Юрган больше не мог, говорить – боялся. Дорожные приключения в этих краях редко сулили благополучное окончание. Да и двигался неизвестный с фонарём слишком тихо для человека с благими намерениями.
Над головой прошелестели крылья: должно быть, неизвестный спугнул сову. Юрган ещё сильнее вжался в седло и почувствовал, как о грудь бьётся сердце. Сердце в общем не трусливое, но не желающее подвергаться опасности без острой на то необходимости.
– Кто здесь? – разнёсся звонкий, отдавший эхом от деревьев голос Паулина. Юргана накрыло волной виноватой радости: значит, друг не выдержал тишины. Значит, дражайший Паулин сдался первым. Значит, всё-таки он, Юрган, если и не великий учёный, то хотя бы не трус. В отличие от…
– А вы кто такие будете, милостивые господа? – произнесли совсем рядом с ними. В голосе слышалась лёгкая усмешка. Причём непонятно было, над кем подшучивал говоривший, да и подшучивал ли. Обижаться никому, во всяком случае, не захотелось.
– Я понял! – воскликнул Паулин. – Господин Феодот, неужели это вы? Как же вы…
– Да неужто и правда я? – изумился корчемник. – Ты уверен, милостивый господин?
Юрган перевёл дух. Так шутить в тревожное, не то послевоенное, не то предвоенное время в непроглядной темени мог только один человек во всём Сребряницком княжестве. Для того, чтобы понимать это, необязательно было даже встречаться с Феодотом.
– Да вы это, вы! – смущённо улыбаясь, убеждал Паулин корчемника. Юрган не выдержал и рассмеялся.
Феодот улыбался во весь широкий рот. Это был человек средних лет, невысокого роста, крепкого сложения. Его волосы уже заметно поседели, брови топорщились, как усы уважающего себя кота. В глазах было что-то от прищура древних восточных народов, которые, как считали некоторые преподаватели в университете, в незапамятные времена пришли на эти земли и жили на них многие сотни лет. Бороды Феодот не носил, а вот усы подстригал старательно, ровно и аккуратно.
Корчемник стоял на обочине и рассматривал выступившие перед ним из глухой темноты ночной дороги две фигуры. Ближайший к нему молодой человек на тёмном коне был невысок, сутуловат и не слишком красив. Впрочем, красотой и его товарищ не отличался – высоченный, тощий, с большим прямым носом и маленькими близорукими глазами. Он откашлялся и виновато сообщил:
– Господин Феодот, у нас вот лошади идти не хотят.
– А ты их хорошо покормил? Не жаловались? – поинтересовался корчемник.
– Кто не жаловался? Лошади? Нет, что вы, – отмахнулся Паулин. Тут же, поняв, какую глупость сморозил, смущённо заулыбался.
– Ваша корчма далеко, Феодот? – осведомился Юрган.
– В двух шагах: раз, два, и пришли, – откликнулся тот. – Вот вам факел, поезжайте, я приду, как смогу! Жена вас встретит, накормит, напоит, спать уложит, – он протянул факел Паулину. Тот взял факел, поблагодарил, хотел было пришпорить коня, но спохватился:
– Погодите, а как же вы?
– А у меня тут ещё дела, – весело откликнулся Феодот, доставая из-за спины другой факел. Едва успел зажечь, как тот выскользнул у него из руки и потух на лету. Феодот присел на корточки, стал шарить по земле. Молодые люди уже хотели было броситься на помощь, когда корчемник нырнул в канаву, вытащил факел и отбросил от себя:
– Сырой. Вот так всегда. А Милана потом ругается, говорит, что у меня руки вечно в кухонном масле, оттого всё и выскальзывает. За одну вылазку в лес пять факелов истратить – транжира, да и только!
– Вы нас ночью в лесу поджидали, что ли? – усмехнулся Юрган.
– Получается, что так, – развёл руками Феодот. – Правда, ещё у меня племянница пропала. Не переживайте, найдётся девочка, куда денется! Только Милана уж больно переживает, вот и отправила меня сюда.
– Может быть… Простите… Вам помочь? – смущённо предложил Паулин.
– Идите уж, сделайте одолжение, милостивые господа! – усмехнулся корчемник.
Милана была высокая немолодая женщина, немного постарше мужа. Кухней в корчме заправляла она, она же, если хозяина не случалось дома, разносила блюда гостям, разнимала драки, устраивала компании путников на ночлег. Феодот шутя называл её пятой стеной дома. Милина делала вид, что обижается, но вообще ей льстило это прозвище.
– Ночи потемнее выбрать не могли? – полюбопытствовала она, вешая на крюки у дверей плащи школяров.
– Выбрали самую тёмную, конечно, – сообщил Юрган. – Старались. А вам не нравится?
– Не нравится?! – всплеснула руками хозяйка. – Можно подумать, что в наше время молодым безоружным школярам только и нужно, что ночами по белу свету разъезжать!
– А чем вас не устраивает наше время? – поинтересовался Юрган. Лесной страх прошёл, и теперь ему хотелось бравировать перед дамой.
– Это как же… Ох, да неужто вы ещё не знаете?
– А что мы не знаем? – насторожился Паулин.
– Весь вечер об этом только и толковали! Какой постоялец не придёт, всё об одном и том же – небось все окрестные вороны новости выучили! Значит, так: твой Ивон, князь Галатинский, объявил войну нашему Радеку Сребряницкому, послов отправил, они первым делом сюда и заглянули. Почему война? Да кто этих князей знает, говорит, не выплатили там чего-то за последние пять лет. Только я думаю, ерунда все эти монеты, шкуры и прочее добро. Этот Ивон в союз с большим западным королём вступил, теперь рвётся показать патрону свою силу. Так-то оно вернее, я думаю.
А мы вот на рассвете встречать незваных гостей готовимся. Вы думаете, наверное, что я Феодота просто так за девочкой отправила, по самодурству. А если солдаты нашу Илену в лесу обнаружат? А кто знает, что ей тогда в голову взбредёт? Феодоту моему хорошо, ему хоть гора на крышу дома упади, он только плечами пожмёт: судьба такая, мол. А я человек простой, мне преждевременно умирать и от разрыва сердца не хочется. Так вы, значит, всё прошляпили? Школяры, называется!
Паулин и Юрган потрясённо молчали. Паулин думал, как он теперь объяснит князю Ивону задержку в Сребряницком княжестве. Может, князь, конечно, и поймёт, но неприятных минут не миновать.
С другой стороны, а чего он хотел? Паулин вспомнил, что думал в лесу, и ему стало очень страшно.
Механика войны – механика истории. Это турусы, колёса, жернова и итог – перемолотые в муку жизни. Лопасти механической мельницы готовы вертеться. Ветер набирает воздух в лёгкие.
Юрган тем временем прикидывал, что сделает князь Радек, когда поймёт, куда уехал учитель сына. Нет, конечно, до смертного приговора дело вряд ли дойдёт, князь ему верит. С другой стороны, у князя есть советник, который его, Юргана, очень не любит по личным причинам…
– Вот кто просил тебя к нам заезжать, – в сердцах бросил он Паулину.
Тот виновато пожал плечами.
– Я порадоваться вместе хотел. Такая хорошая история про Феодота была, так много интересных новостей. Прости, пожалуйста…
Юрган сердито шмыгнул носом и заключил Паулина в такие объятия, на которые только хватило сил.
Глава II. Рассвет. Нападение. Окно
Факел тускло мерцал в кромешной тьме. Казалось, что чернота обрела плоть и теперь обступает со всех сторон, окутывает твердеющим туманом частые стволы деревьев, слабый оранжевый огонь, крепко сжимающую факел руку Феодота. Это была пытка похуже горячечного сна. Он не удивился бы, если этот туман вскоре начал бы хрустеть ветвями, скатывать камни с обрывов и цепляться за его капюшон.
Ничего глупее, чем продолжать искать Илену в этой каше, он бы придумать не смог. Разумнее всего было бы сесть на землю, подремать пару часиков и возобновить поиски, когда небо станет хоть чуточку посветлее. Феодот уже не раз думал о такой возможности. Удерживало от этого не чувство долга и не здравый смысл, а понимание – если он сейчас сядет, мрак станет таким густым, что рано или поздно доведёт его до отчаяния. Не во сне, так наяву.
Хотя так посмотреть, а чего отчаиваться-то? Илена терялась в лесу постоянно. Сто раз её искали, сто раз находили, а не находили – через пару дней девушка возвращалась домой сама, слабая, уставшая, и жадно набрасывалась на хлеб с молоком. Будь Феодот её отцом, он, может, переживал бы сильнее. А так – знал, что плохого в этих краях ей не сделают. Никому не сделают. Нет у здешних лесов и обрывов власти над человеком.
Всё дело было, конечно, в источнике. Поначалу не отдавая себе в этом отчёта, Феодот и в поисках Илены постоянно поворачивал в его сторону. Спохватывался, говорил себе, что до рассвета ещё далеко. Потом забывался, оказывался рядом со знакомыми валунами, усмехался, качал головой и разворачивался в противоположном направлении. И ведь не ходил кругами, как заплутавший в чаще человек. В лесу он знал каждый куст и не заблудился бы с закрытыми глазами.