Собака Баскервилей из села Кукуево

Я смотрел в окно. Снег перестал, и бывшее ещё минуту назад чёрным небо начинало наливаться чуть заметной утренней синевой. Ну и ладно. Стыд глаза не выест. Всё хорошо, что хорошо кончается. Какие там еще есть на этот счет поговорки? Что помогает с утра залечить похмельную голову и совесть, если нет рассола и аспирина? Правильно, пиво! Интересно, во сколько здесь открываются ларьки. Я сел на свой проваленный диван со смятыми, перекрученными тряпками – слабым подобием постели, дотянулся до пульта и включил телевизор.

Субботнее утро выдалось во всех отношениях «благостным», как было принято говорить в кругу моих самарских приятелей. Я купил в «комке» пару бутылок пива, одну из которых выпил залпом прямо на пороге магазинчика, к пиву немного соленых орешков, и отправился бесцельно шляться по городку. Стояла весьма приятная погода: выпавший вчера снег игриво отражал разноцветной россыпью лучи капризного зимнего солнца, деревья, сверху донизу усыпанные белым, склонили под тяжестью ветки, по очереди распрямляя те из них, снежный покров на которых подтаял на солнце и стекал вниз крупными каплями. Снег лип к подошвам и не давал кроссовкам скользить, что делало особенно приятной неторопливую прогулку, которую теперь можно было совершать растянутой, беззаботной походкой вместо привычных зимой суетливых коротких шажочков, какими ходим мы, чтобы только ни в коем случае не поскользнуться и не упасть.

Городок жил сонной жизнью выходного дня. Машин на дорогах не было вообще, редкие прохожие несли по домам пакеты с молоком, хлебом и колбасой к завтраку, у магазинчика, где продавали водку и портвейн на разлив, уже топталась стайка завсегдатаев помятого и немного сумрачного вида, одинокая мамаша с младенцем выползла на раннюю прогулку. Наслаждаясь погодой и чистым воздухом, который бальзамом вливался в организм, отравленный вчерашними никотином и спиртом, я бродил по улицам уже часа полтора, и даже не замерз. Решено было взять еще пару пива и, может, чипсов каких-нибудь, и отправиться дальше, куда глаза глядят. Возвращаться в пустую квартиру и готовить завтрак не хотелось.

Проходя неторопливо по одному из дворов панельных пятиэтажек, рядком выстроившихся в центре «блочки», я заметил странную «движуху», или, если хотите, «движняк», выражаясь опять же на сленге своих недавних сокурсников и приятелей. В середине двора располагалась старая, полурассыпавшаяся хоккейная «калда», которую почему-то не залили льдом, я как-то видел: вечером там играли в футбол совместно взрослые мужики и подростки. Сейчас по «калде» бегала девушка, далеко отставив от себя левую руку. Подойдя ближе к бортику, я разглядел, что в руке у девушки шнурочек, на котором как на поводке бегает небольшая собачка породы колли. Девушка пробегала в одну сторону, потом разворачивалась и бежала обратно, периодически отдавая тихим голосом какие-то команды собаке, следовавшей параллельным курсом. Потом парочка останавливалась, девушка присаживалась на корточки и заглядывала собаке в рот, ну то есть в пасть.

Зрелище это неожиданно захватило моё внимание, как, бывает, захватывает внимание разворачивающийся на тесной дороге огромный грузовик, дорожные рабочие, вскрывающие асфальт, или работающий на стройке кран. Так что через некоторое время, я обнаружил себя безотрывно наблюдающим за девушкой с собачкой, периодически на автомате забрасывающим в рот горсть чипсов и прихлебывающим пиво. Думаю, со стороны это смотрелось чрезвычайно глупо. Хуже всего было то, что девушка давно заметила мое навязчивое присутствие и теперь явно направлялась ко мне. Незаметно покинуть место действия стало уже решительно невозможно. Хорошо, раз по-тихому уйти не удастся, лучше уж тогда перехватить инициативу.

– Доброе утро! – чуть радостнее, чем было уместно, сказал я, неловко пытаясь сунуть бутылку с пивом в сугроб. – Что, готовитесь к параду собачьих стоматологов?

Девушка легко и непринужденно засмеялась. Одета она была в коротенькую виниловую курточку, необычную для местного засилья кожи и недорогих мехов, расклешённые по дурацкой моде последних лет черные брючки, на голове шапка с разлетающимися до плеч «ушами», отороченная мехом. Вся её фигура выражала лёгкость и изящество, удачно подчёркнутое качественной, и явно не дешёвой одеждой. Свободной рукой девушка поправляла выбивавшиеся из-под головного убора рыжевато-русые волосы.

– Привет, меня зовут Катя, а это Джесси. Мы готовимся к выставке. Вы не могли бы нам помочь?

– Меня зовут Сергей, я бездельничаю, помочь могу, – в тон ответил я, – а что требуется?

– Да ничего особенно сложного. Я буду говорить Джесси: «покажи зубы!», а вы подходить и заглядывать к ней в пасть, как будто вы эксперт. Нужно, чтобы это делал незнакомый ей человек.

– А насколько это опасно?! У меня нет страховки и четверо детей!

Катя смотрела на меня и смеялась. У неё были совершенно чудесные чуть раскосые, (а может быть, это называется «миндалевидные», в таких вопросах я не силён) зелёного цвета глаза, я даже засомневался, не линзы ли, длинные прямые ресницы, высокий лоб и красивые пухлые губы. Не могу сказать, что я с ходу влюбился, но очарован был до глубины души.

– Это, конечно, очень опасно! – подыграла мне Катя, а Джесси посмотрела снизу виноватыми глазами. – Но мне казалось, что мужчинам нравится рисковать!

– Вам правильно казалось! – я незаметно втоптал поглубже в сугроб недопитое пиво, вытащил из пачки сигарету и воскликнул: – Готов подойти к зверю!! Ведите!

Ближайшие полчаса мы были всецело поглощены процессом. Джесси оказалась совершенно не агрессивной, а даже, наоборот, какой-то застенчивой, при моих подходах она норовила закрыть рот и тихонько бочком отойти. Взгляд её при этом делался всё более виноватым и страдальческим. Катя вместо того, чтобы успокоить несчастную колли, упорно и молча возвращала её на место и требовала от меня то громко говорить, подходя к собаке, то размахивать руками или делать другие внезапные резкие движения. Наконец Катя объявила, что Джесси замёрзла, устала и её нужно покормить, в общем, им пора домой.

– В этом доме живешь? – поинтересовался я, в процессе совместных трудов мы как-то незаметно перешли на «ты».

– Ага. Но вообще то не я, а тётка моя. Я сама из Москвы, приехала погостить, заодно и Джесси поднатаскать к выставке. Это тёткина собака. Мои дома остались, – Катя поменяла Джесси хлипкую верёвочку на красивый кожаный поводок. – А ты? Я тебя тут раньше не видела.

– Да уж, городок, прямо скажем, невелик, все на виду, – я вспомнил вчерашние знакомые лица в баре. – А я приехал три дня назад только. Вот осваиваюсь.

– Надолго?

– Как пойдет, – решил я напустить туману и загадочности.

– Ну, надеюсь, на следующей неделе, мне тогда будет хоть с кем общаться! Скучновато здесь, – вздохнула девушка.

– Угу, не шибко весело, – я немного помедлил, – слушай, Кать, а зачем нам ждать следующей недели? Давай, может, завтра куда-нибудь сходим? В кино там, или в кафе…

Изумрудные глаза задорно глянули на меня из-под лохматой шапки.

– Поглядим! Звони: девять ноль, ноль, девять, ноль!

И Катя, потянув за поводок Джесси, быстрыми шагами засеменила в сторону подъезда.

– Номер какой у вас блатной! – крикнул я ей вслед.

– Это тётка моя работала на телефонной станции, вот ей такой красивый и дали! Пока! – Катя махнула мне рукой и скрылась в дверях.

Я засунул руки в карманы и зашагал в сторону ближайшего «комка», надо было купить уже какой-то еды, ещё вспомнил вдруг, что дома кончилась заварка, ну и может быть, возьму ещё парочку пивка, самую-самую последнюю!

На следующий день мы всё-таки пошли в кино. Кинотеатр в Средневолжске был очень старым и пыльным, никакого dolby digital surround, фильм был тоже так себе, про тяжелые будни жаждущих секса великовозрастных американских школьников, но нам это было совершенно всё равно. С каждой минутой Катя нравилась мне всё больше. Я испытывал искреннюю радость, когда мне удавалось рассмешить её, и на щёчках появлялись ямочки; улыбался, когда она, задумчиво рассуждая, накручивала на пальцы локон своих длинных густых и непослушных волос; получал удовольствие, когда она неотрывно смотрела на меня, внимательно, и даже как будто с восхищением. Я рассказывал про себя, про наш универ, про Самару, вспоминал забавные истории, которые случались со мной и моими друзьями, о новой работе я, конечно, тоже рассказал, а зачем скрывать, чего мне стесняться-то.

Катя тоже говорила про себя, про свою семью, жизнь в Москве. В общем, мы гуляли после кино по парку, ели какое-то странное мороженое в зелёной, псевдояблочной оболочке, смеялись, болтали, словом, всё выглядело совершенно так, как изображают свидание в самом банальном из всех банальных кинофильмов. Может быть, потому что так и должны вести себя двое, а может быть, потому что мы сами были частью культуры, где создавались и с успехом демонстрировались в прокате такие штампованные фильмы.

Всегда удивительно, как новый человек в твоей жизни постепенно раскрывается, и ты всё больше и лучше понимаешь, познаёшь его, словно читаешь сложную, но любопытную книгу. Узнавание Кати проходило легко и ненавязчиво. Она не зацикливалась на рассказах о себе, отягощенных нудными подробностями, с перечислением имён знакомых и родственников, а также дат, которые напрочь выматывают собеседника, ничего не давая взамен. Речь её была приятной и почти лишённой молодежного сленга, а также интонаций и словечек «истинного» москвича, но в тоже время ненарочито правильная, какая бывает иногда у филологов и учителей.

Катя жила в Москве, но не всегда. Её родители, мои земляки, переехали в столицу десять лет назад в поисках лучшей жизни. Катин отец, увы, погиб в криминальном водовороте девяностых, мать трудилась на двух работах и дома бывала только поздно вечерами. Катя, окончив школу, поступила в некий Современный Московский Экономический Университет на заочное отделение и подрабатывала дрессировкой собак, а также демонстрацией их на выставках.

– Это называется «хендлинг», а я – «хендлер», – Катя хитро посмотрела на меня, отчего стала похожа на лисичку из тех мультиков, где лисы – положительные персонажи. – Сейчас, правда, хендлинг в России не очень прибыльное дело. Люди неохотно тратят деньги после дефолта, и не понимают, насколько выигрывает собака, которую выставляет профессионал, по сравнению с теми, которых выводят на ринг хозяева. Но я думаю, у этой профессии большое будущее.

Она была погружена в свой мир, где собакам, курсам послушания и защиты, выставкам и экспертам отводилась львиная доля, а всему остальному – прожиточный минимум. Удивительным было то, что в отличие от многих таких «погруженных в своё» людей, которых мне доводилось встречать, Катя была красива, опрятна, хорошо одета, приятна и легка в общении. Она почти не курила, за весь день лишь один раз за компанию стрельнула у меня сигаретку, которую дотянула лишь до половины. Мне было приятно, что посещению кафе Катя предпочла сомнительный кинотеатр с последующей длительной прогулкой, значит, ей был интересен я, а не только развлечения, плюс мои финансы были всё же скромны, да и, честно говоря, кафе-бар «Олимп» после пятничного вечера вызывал у меня тоску, а есть ли здесь еще хоть какое-нибудь заведение без столиков для стояния и алкашей для общения, я не знал.

– А я очень люблю животных, – рассказывала Катя, – дома у меня две собаки: кокер-спаниель и американский стаффордшир, а ещё есть кошка и аквариум.

– Здорово, – рассеянно сказал я, – американский стаффордшир – это такой?

И показал на рыжего пса серьёзного вида, тянувшего за собой унылого мужичка в дубленке на противоположной стороне улицы.

– У меня полосатый. А так похож. Только мой Ричик постарше, представляешь, его хозяева для частного дома купили, а потом решили отдать. Он, бедный, сидел весь день в вольере и замерзал. Я пожалела и взяла его, хотя у меня уже был Дастин, который кокер.

– Ничего себе пожалела! Не побоялась такую серьёзную псину брать, бойцовую!? Да ещё и взрослую.

– Скажешь тоже, бойцовую! Он в вольере два месяца жил и грустил один. Стаффордам, между прочим, люди больше, чем многим другим породам нужны! – Катя задумалась и принялась в собственной, уже изученной мною манере, наматывать на палец выбившийся из-под шапки длинный локон. – А вообще, ты, наверное, прав. Я много кого жалею: в детстве, в кружке юннатов – попугайчиков, которых руководитель на продажу разводил; детей из Дома Ребенка, над которым мы в школе шефство брали; родителей своих, у которых жизнь так тяжело сложилась; бабушку, которая одна в Самаре осталась; тётку, которая меня сюда зазвала погостить и с собакой позаниматься; тебя, который у «калды» стоял мерз с пивом своим дурацким.

Катя улыбнулась и посмотрела мне в глаза, немного приблизив свое лицо к моему. По закону жанра, тут я должен был её поцеловать, но я стоял, как дурак, с открытым ртом, и смотрел на неё. Нет, у меня к двадцати пяти годам уже был солидный опыт общения с противоположным полом, как постоянных отношений, так и случайных мимолётных знакомств, непродолжительных романов. Я ни разу так ещё не терялся, даже во времена, когда подростком с глупыми усиками под носом делал свои первые шаги на сцене этого «вечного театра драмы и комедии под названием Любовь». А тут даже не то, чтобы растерялся, или как говорится «протормозил», нет. Скорее, не хотел торопить события, и, наверное, очень побаивался ошибиться, сделать неверный шаг. А может быть, я просто оправдываюсь перед самим собой. Я такой.

Катя, заметив моё замешательство, засмеялась, взяла меня под руку и увлекла вперед по аллее, на которой уже загорались редкие вечерние огни фонарей. С темнеющего неба повалил снег.