Сказки Белой Горы. Часть II

Как нельзя кстати подоспели поправки к конституции, в которой четко прописано, что нельзя занимать пост президента более двух сроков подряд (подразумевается, вообще не более двух сроков) У Путина уже четвёртый.

10 марта депутат Терешкова, первая женщина в пилотируемой космонавтике, вылезает с предложением разрешить действующему президенту избираться вновь (все срежессировано с гарантией).

Та же Валентина Терешкова, через четыре дня заявляет, что ей пришли тысячи писем с поддержкой её предложения. Явный прокол пропаганды (забыли, как работает наша почта), не успели бы эти письма со всей страны быть доставлены, а номера ее мобильника страна не знает. Кстати, не успела бы она их прочитать на девятом десятке жизни.

К середине марта 80% новостей стали сводится к коронавирусу и подаваться с зашкаливающей истерией. В России на тот момент заболели аж 60 человек. Миллиардерская группа «Альфа» принялась рекламировать страхование от коронавируса. Народ смикитил6 «значит нам точно ничего не грозит».

Китай справился с болезнью, зато тяжелые вести из Италии. Нефть рухнула до 32-35 долларов за баррель.

К концу марта в новостях сообщили совсем ошеломляющую весть – на год переносится летняя олимпиада в Токио. 29 марта Москва оказалась закрытым городом. Отменены железнодорожные и авиаперевозки. Населению предписано не покидать жильё без крайней необходимости.

На фоне пугающих новостей, особенно, с севера Италии, народ в колонии погрустнел, зато кормёжка значительно улучшилась. Все барак5и без исключения переболели толи гриппом, толи коронавирусной инфекцией, а возможно какой-либо иной заразой. Как только местная эпидемия закончилась, колонию тут же закрыли на карантин. Карикатурно смотрелись служащие в масках, когда опасность миновала (когда болезнь бушевала не оказалось в стране масок, зато потом забушевали чиновники, лоббируя поставки целых гор уже ненужных, но предписанных к ношению намордников).

С обеда возвращались невеселые. За три недели осужденные привыкли к сносной еде, а тут подсунули неудобоваримую дрянь в виде кислой капусты с кусочками малоаппетитного вареного сала. Мусульмане, брезгливо принюхиваясь, обходили сомнительную пищу стороной. Поэт Гаубицин продекламировал тюремно-общепитовское двустишие:

Сварила словно для верблюда

Второе, гаденькое блюдо.

Литературный конкурс затянулся. Иные участники сумели загореться и остыть, иные, как объёмный Иван Перепонкин соскользнули на обжорно-баландную тему. Ненасытный пожиратель борщей и, даже, перловки, набросал на пяти страницах историю о пользе жирности. За основу он взял жизнь римского императора Гелиогабала. В средиземноморской державе времён древнего мира, встречалось немало правителей-сумасбродов. Необычайно жирный тиран не достиг славы явно невменяемых Гая Калигулы и Нерона, но по психическим отклонениям был к ним близок. Обладая редкостной для императора тушей, Гелиогабал любил, забавы ради, потчевать гостей толченым стеклом.

Летоптсец полюбопытствовал:

– Интересно, этот придурок разражался хохотом во время такого угощения, или делал скорбную физиономию патологического убийцы, якобы удрученного произошедшим?

Толстый Ваня ответил не задумываясь:

– В такие тонкости я не вникал, думаю, это вопрос второстепенный.

Далее из рассказа выяснилось, что выходки толстомясого императора со временем довели подданных до покушения на его особу. В итоге обжору убили в туалете, а тело попытались засунуть в канализацию, благо отверстия там были значительного диаметра. Ничего не получилось – настолько оказался тост этот древнеримский правитель…

– Я думаю, обжорно-пищевую часть следует завершить, – высказал свою мысль Кучак, но поддержки среди слушателей не нашел. Съедобная серия растянулась ещё на пару дней, причём по большей части в устном виде. Шарообразный Перепонкин, астматик и гипертоник, продолжил гнуть свою линию, да ещё с высказыванием гипотез. По его мнению, теория Дарвина о происхождении видов и эволюции, напрямую связана с обжорством.

– Что-то ты не то плетёшь – Летописец с сомнением покачал головой.

Добродушный Иван глянул на оппонента таким образом, что в глазах читалось: «Тёмный ты человек, помолчи». Тот, сраженный мудрым взором, уважительно примолк, а воспеватель сытых обедов и ужинов развил тему дальше. Из его слов выходило, что безусловно и неопровержимо доказана склонность великого ученого к чревоугодию. Дарвин являлся активным членом, нет, не банды, а академического сообщества обжор и первоначально его интересовали животные, с целью перекусить. Невозможно перечислить количество экзотических видов различных форм жизни, оказавшихся у него в желудке. Он и теорию свою вывел о приспособляемости к изменениям окружающей среды, в смысле, успеешь ты сожрать соответствующий вид, или он исхитрится слопать тебя. Для примера Перепонкин привёл историю трилобитов и рыб. Первые с удовольствием питались вторыми с десяток миллионов лет, пока роли не поменялись, и неповоротливые трилобиты были уничтожены бывшими жертвами.

– Видать по всему, приправы и соусы у обжор отличались хорошим качеством, – сделал вывод докладчик.

Кучак не поверил:

– Ты хочешь нам внушить, что соусы и приправы были уже в те далёкие времена?

– Они были всегда, также, как проститутки.

Александр Васильевич поморщился:

– Грубовато, ну сказал бы, женщины легкого поведения.

– Спорное суждение. Как, по-твоему, будет наименована полная противоположность их? Не иначе, как женщины тяжелого поведения. Звучит-то каково? Склочные, гадские натуры. Да кто жениться на таких станет? Звучит-то каково? Склочные, гадские натуры. Да кто жениться на таких станет? Этак мы придём к полной классификации: женщины легчайшего, полулёгкого, лёгкого, полусреднего, среднего, полутяжелого, тяжелого и сверхтяжелого поведения.

Кучак резонно заметил:

– Это не бокс и не штанга, их не по спортивной аналогии делят, а если уж делят, то в других смыслах. Вон Достожравский причаливает, сейчас у него спросим.

Федор нес три общих тетради и лёгкий ужас отразился в глазах собравшихся, при мысли, что придётся выслушивать многочасовые чтения. Причина была в слабой стилистике кандидата, набившей оскомину и порядком надоевшей. На обложках тетрадей каллиграфическим почерком и крупными буквами выведенное, красовалось название крупноформатного произведения:

«Обманутые и развращенные» том I, II и III/

Чтобы оттянуть унылое чтение, Кучак шустро намазал хлеб вареной сгущенкой, чего, в сущности, претендент и добивался. Когда неторопливое поглощение бутерброда закончилось, открылась тайна. Оказалось, творческие силы и порыв писательского мастерства исчерпались на семнадцатой строчке, а когда бутербродная цель была достигнута, его энтузиазм окончательно иссяк. Но Федор, (талант есть талант!) сумел в такой короткий текст впихнуть мировую скорбь и сомнительную концепцию финансового счастья. Битья за коварный обман не последовало. Наоборот, жюри оказалось настолько довольно результатом, что рекомендовало главному спонсору ещё разок подкормить несостоявшегося классика. Александр Васильевич с мягкой твёрдостью отказал.

Достожравский вновь воспарил духом:

– Братцы! Одну сигаретку, нет, три, – все три тетради одним махом заполню.

– Не совершай барыжных движений, не уподобляйся братьям Балбесиным – Мятому и Гнутому – Кучак погрозил пальцем вымогателю, – ты не напишешь даже за три пачки.

– Смотря какие пачки, за «Парламент», например, могу.

– Не ври, даже за три блока сигарет не сможешь.

– Смогу, готов поспорить.

– Проиграешь без вариантов.

– Нет.

– Хорошо, тогда в случае проигрыша, переезжаешь за ширму.

И невозмутимый Кучак показал глазами на отгороженный уголок «обиженных». Федя побледнел и молчали во при знал правоту оппонента. Несостоявшаяся литературная звезда не зажглась, как не зажигаются недозвезды со слабоватой массой, типа Юпитера, хотя состоят при этом из подходящего материала – водорода.

Великий спонсор, член редакции и, почти глава худсовета, нарочито замедленным движением приоткрыл тумбочку и вытащил одну сигарету «Золотая Ява». Пальцы Федора задрожали от радости, но апломб не покинул его:

– Не жмотничай, угости «Ротмансом».

Кучак сурово насупил брови, даже нос его как бы вздёрнулся вверх:

– Ещё одно слово – поменяю на «Корону», а два – ничего не получишь. Так, молодец, закуривай и расскажи нам о дамах разного поведения.

Достожравский уже курил задумчиво и мечтательно:

–Что рассказывать?

– Как баб делят, к примеру.

– Понятия не имею, никогда делить не доводилось.

– По категориям хотя бы разбросай.

– Да каким ещё категориям? Я понимаю так: есть хорошие и скверные. Мне, например, повезло в жизни невероятно. В мае возвратился из армии. А тогда как было: отслужил – значит взрослый мужик, жениться пора. Пошел работать на прядильную фабрику поммастера – ещё до службы отучился на техника-механика. Там девок тьма тьмущая, да все молодые, кому двадцать и больше – старухи считались. Юбки да платья короткие, по самое некуда. Я от них как чёрт от ладана бегал, всё мне хотелось принцессу. Дурень был по молодости. Любил приезжать в заброшенную деревню и бродить по яблоневым садам. Домов – семь штук всего, ни одного плохого, а пара – вообще шикарных.

Кучак заволновался:

– Как так, почему же их бросили?

– Деревня, можно сказать в лесу. Дорог нет, электричества нет, об остальном и говорить нечего. Граница районов, работы не стало, пешком ходить до ближайших сёл, в одну сторону пять километров, в другую, тоже пять, да по лесным тропкам. Из этой деревни, кстати, знаменитый конструктор родом – Сергей Павлович Непобедимый.

– Не слыхал, – Александр Васильевич почесал макушку, – может путаешь с кем, или фамилию запамятовал.

Мясистый Федор, тоном маэстро оборвал Кучака:

– Это ты отродясь Ван Эйка от Ван Дейка не отличал, а я склерозом не страдаю. Не мешай продолжить рассказ, а то с мысли собьюсь. Так, прикатил я на своём «Восходе» 2М, паршивый мотоцикл, кстати, в середине августа в деревеньку. Технику оставил у бочажка, внизу, метрах в ста и с матерчатой сумкой, таких нет уж давно, отправился за яблоками. Деревня на горке, поляна в лесу чуть больше гектара, склон к югу, а с севера – высокий, густой ельник. По бокам и с южной стороны – березняк светлый, невысокий. Место для фруктового сада идеальное, а свежая заброшенность, придавала некий шарм и безлюдную уютность. Свои яблоки, грешным делом, тоннами выбрасывали, бывало, да раздавали налево-направо, но туда душа тянулась. Всё мне казалось – среди вишен, груш и слив встретится мне принцесса. Логики никакой, но интуиция гнала и гнала меня сюда. И точно, захожу в ближайший сад, а там девица гадает на ромашке. Смутились оба, остолбенели. Я даже не заметил сперва, что конопатая принцесса с соломенного цвета волосами, имеет заурядную сельско-кооперативную внешность и скромный рост. Мне то она среди буйства лета красавицей показалась. Она в свою очередь не заметила излишней полноты и рыхлости «принца», меня то есть. Сама потом призналась: два раза в месяц ходила за пять километров, мечтала встретить суженого.

Летописец встрял:

– Чем дело-то кончилось?

– Известно, чем – свадьбой. Вот такая лотерея. Мне-то повезло и жене тоже, что не заметили мы несущественные недостатки друг друга. Потом уже, много приглядывался я к этим курящим самовлюбленным дурищам, к которым многие тянутся и понял – пустое место эти напыщенные крали…

Кучак как бы очнулся:

– Да что же ты балбес об этом не написал?

– Не знаю, слишком прозаично.

– Тебе сколько до «звонка» осталось?

– Ерунда по-местному, меньше двух лет.

Общий срок у Федора невелик – четыре года, по статье «три гуся» 222, за незаконное приобретение и хранение оружия (немецкий шмайсер, без патронов), которым он угрожал едва говорящему по-русски воришке металлолома на «Газели», когда он пытался ночью спереть приготовленную кучу старого металла, задуманную сдать Досторжевским. Полиция мгновенно примчалась по наводке, и Федор «загремел».

На завтрак поднимались охотнее обычного. На общем столе предлагали пшенную кашу, а на диете – манную. Нахватывали по две порции, или три на двоих. Довольный Кучак в предвкушении поглаживал живот, одновременно делая внушение столовскому добрейшему коту Кабачку, серому и шарообразному, дабы тот не вымогал еду. С подносом подоспел Летописец и принялся с преимуществом для себя, делить с Александром Васильевичем третью порцию. Напротив, приземлился массивный Бегемот с тремя тарелками манки и двумя кружками чая.

– Неужто все три умнёшь? – Летописец поддел прожорливого сидельца.

– Три тарелки? Да я пять съем за милую душу. Семь лет, между прочим, не ел манную кашу, с 26 апреля 2013 года.

Бегемот вылил в каждую глубокую миску граммов по сто сгущенки и с наслаждением заработал деревянной ложкой, поминутно облизываясь. С болотным чавканьем одолев кашу и не принимаясь пить чай, он с налётом сомнения заявил:

– Вкусно, но беспонтово.

– Почему? – Кучак вскинул взгляд на обормота.

– Там железа-то нет, значит и пользы тоже.

Летописец с абсолютно серьёзным видом предложил:

– А ты забор погрызи, когда в отряд пойдёшь. Это вместо приправы.

– Подумаешь забор, в книге рекордов Гиннесса фигурирует один хмырь, так он съел самолёт, вертолёт, катер и автомобиль.

Кучак подавился, закашлял и замахал на Бегемота руками:

– Не порти аппетит, от твоей болтовни баланда в горло не лезет.

Летописец беззвучно рассмеялся, уткнувшись в длинную столешницу. Отхохотав, ободрил рассказчика:

– Ну, что дальше то было?

– Он всё переварил, но потом помер. Грех, наверное, много металла есть.

Бегемот был феноменально глуп и кроме фантастики самого никудышнего пошиба ничего никогда не читал, и где он почерпнул столь сомнительные сведения осталось загадкой.

Да, – рассуждал Летописец, прихлёбывая горячий чай, – несомненный грех, кощунство какое-то – пожирать транспортные средства. Таким макаром можно дойти до локомотива с вагонами, следующий книжный рекордсмен состав целый сожрёт, да ещё с грузом – убытков не оберёшься…

С утренней проверки значительная часть отряда рванула в ларёк – пришел долгожданный день так называемой отоварки. С введением карантина сильно усложнилась проблема дополнительного питания для осужденных. Процентов 20-30 от контингента, столовую игнорируют и едят в отрядной кухне, причём разнообразную и калорийную пищу, затягивая продукты в зону правыми и левыми путями, пользуясь любыми ухищрениями. После установки карантинных мер, народ пообнищал. Очереди в столовую возросли. Если до организации санитарных изоляционных мероприятий, в колонийный магазинчик попасть было сложно, то после стало сложно в квадрате.

Не слишком резвый, но настырный Бегемот, поспешил к ларьку сквозь два чужих отряда. Он старается занять очередь в числе первых, после чего возвращается в барак читать мистику и третьесортную фантастику в которые верит с глупой наивностью.

Хромоногий и медлительный Кучак посмотрел ему вслед с завистливой досадой:

– Каждый бегемот своё болото любит. Насекомое вредное и редкое.

– Что уж в нём редкого? На каждом шагу встречается и что-то клянчит – возразил длинный москвич Вовка.

К началу мая ларьковский кризис достиг апогея. Торговую точку осаждали одновременно до четырех отрядов. Ни один барак не успевал отоварится в отведенный ему день. Давно не секрет: когда чиновники берутся решать какую-либо проблему, то усугубляют её до предела или в меру собственной глупости, заводят дела в тупик, получают грандиозную нахлобучку от вышестоящих и быстренько исправляют его самым негодным и затратным способом.

Бегемот фальшиво, на публику, переживал:

– Если я в магазин не попаду – утоплюсь в луже на футбольном поле, в крайнем случае убьюсь табуреткой.

Кучак со скепсисом покачал головой:

– В той луже не утонешь, её кошки в брод переходят, а четыре табуретки ты и так об голову свою разбил. Нужен радикальный способ – бросайся башкой вниз со второго этажа.

– Я что, ненормальный?

Летописец хитро заулыбался:

– Что ты, Александр Васильевич, его нельзя сверху бросать – он асфальт поломает, а люди станут потом в ямы попадать и калечиться.

Внутрь запускали по пять человек – новое административно-пандемическое веяние времени. Пенсионеры с инвалидами закупали продукты на суммы, которым позавидовали бы многие домашние хозяйки, но при этом дико тормозили общую очередь. Иные подобные экземпляры часа на полтора занимали место у заветного окошка…

Среди очередной пятерки, допущенной к проникновению в торговый храм, оказалось четверо членов жюри и Демьян Зажиточный, до мелочей напоминающий своего кремлёвского прототипа, сжегшего когда-то в бочке тело Фанни Каплан.

Пока молодой, сомнительный инвалид цветущего вида, под два метра ростом отовари вался на сорок три тысячи, у пятерки счастливцев оказался целый час в запасе, который они даром не потратили. Зажиточный рассказал слезливую историю о своём детстве с пьющими родителями, не отдавшими его в музыкальную школу, не глядя на идеальный слух.

– А он у тебя точно идеальный? – Кучак с большим сомнением поскрёб подбородок.

– Что ты, за восемь метров слышу, как таракан ползёт. Да что там, ночью отчётливо разбираю, как на той стороне барака шепчутся.

– Это у тебя не музыкальный, а шпионский, или шпиковский слух.

– Говорят тебе – к музыке так и тянет, мелодии разные вьются в голове. Одно жалко – записать не могу, грамотой, так сказать, не владею, нотной, я имею в виду, зато словами подбираю мелодию и запоминаю.

Псевдоинвалид у окошка заслушался и прохлопал ушами обман продавщицы, которая его «нагрела» под шумок тысячи на полторы.

Демьян разошелся и высвистывал соловьем о своих необычных музыкальных талантах, соря подозрительными словами: кантата, ноктюрн, либретто, симфония…

– Рапсодию забыл – подковырнул Летописец.

Рассказчик не заметил насмешки:

– Не забыл я, только лучше всего мне частушки удавались. Вот например:

Из деревни Старопнёво

В Деревеньку Дурали,

У бухгалтера Лунёва

Бабу со двора свели.

Кучак с хитринкою засмеялся:

– Твоя небось работа?

– Что ты, я на чужую скотину не зарюсь.

В окошке показалась злая физиономия толстушки Лиды:

– Кого это ты хряк захолустный скотиной обзываешь?

– Не, никого, это к примеру – не вор значит.

– А рожа-то у тебя мошенническая – местная принцесса-толстомяска вновь скрылась в глубине.

И тут отличился Александр Васильевич. В нём поразительно уживаются рассеянный склероз и цепкая память, провинциальная простота необразованного человека и, неожиданный интеллектуализм. Он заявил Зажиточному:

– Стал бы ты сейчас как Модест Мусоргский!

Тот опешил и, как хронический бывший двоечник отрапортовал:

– Запомните! Димка, то есть я, никогда мусорским модестом не будет!

Кучак со старческим дребезжанием засмеялся, потом с легкой ехидцей спросил:

– А кто, по-твоему, таким является Модест?

Ответ сразил наповал:

– Лабух обыкновенный, только – мусорской…

Ставшееся ларечное время разбирали опусы Сашеля Насмехамуса, который писал в целом недурно, но так высмеивающее едко, что его постарались «затереть» и не допустить до финала.

Не смотря на дружескую и мощную поддержку церковной общины, её кандидат не дошел… до завершающей части конкурса. Впрочем, это случилось не по причине плохохождения и, даже, не по причине легкой тавтологичности, избыточного созерцательного пережевывания, или заунывной назидательности. Джентльмена с тростью попросту перевели в другую колонию, за многочисленные апелляционные, кассационные и прочие жалобы в любые инстанции, которые он с успехом писал для каждого обратившегося к нему сидельца.

За вечерним чаем последнюю попытку пробиться в лауреаты предпринял Демьян Зажиточный. Он пропел песенку спринтерского темпа собственного сочинения:

Влюбился юный программист

В братову вдову

Провинциальный мир прокис

Я хочу в Москву.

Там рестораны, казино,

Классное жильё,

Бомонд, элитное вино,

Только не моё.

Нет, не бывать тебе Модестом, – резюмировал Кучак, – под такую мелодию только блохам скакать. Возьми в утешение печенку в шоколадной глазури…

После долгих споров и препирательств, когда голова шла кругом от прочитанного, а Кучак уже откровенно перевирал написанное, постоянно зевая, пришли к консенсусу. Свеженький номинант, скорее драматург, нежели романтист Востренький, при некотором участии Летописца, предоставил на суд драму в пяти актах «Судьба завоевателей». Произведение понравилось дерзкими, неожиданными суждениями…

Востренький от приза отказался и Кучак с Летописцем два дня дружно пировали.

2 августа 2020 года.