Переплет

Предисловие

Как водится, предисловие пишет писатель, неуверенный в том, что его читатель, не друг и не соратник, и не партнер по любовным играм, а бич любого писателя, беспристрастный читатель, не сможет без писательских подсказок открыть сундучки, хранящие самые сокровенные мысли сочинителя. Автор настоящего писания наивно полагает, что само упоминание в произведении, будь оно литературным или кинематографическим, слов «вселенная», «вечность», «память», «безумие», «etcetera» уже делает такое произведение немного произведением искусства. Но читатель, равно как и зритель, не приемлет заигрываний свысока. Он/она не будет терпеть возвышения творца над собой. И здесь разрушается еще один стереотип, в который уверовал писатель, а именно, мысль о том, что писатель как инструмент представляет собой некое средство воссоздания картины сотворения мира тем, кого принято считать богом. Не божественное ли начало кроется в любом человеке, стремящемся очаровать своими словами многих других людей, тем самым научая их словам своим, как и сын божий научал слову божьему паству свою? Ничего подобного, обычное пустозвонство. Эта книга лишь отчасти о сверхъестественном даре человека, отдавшего душу слову. Она, пожалуй, о том, чего не дано понять автору, дающему ключи от несуществующих замков, но дано понять читателю, уже почти прочитавшему сие предисловие. Да, и еще одно предупреждение: все трюки в этой книге выполнены профессионалами. Не пытайтесь повторить их самостоятельно.

Пролог

Как знать, возможно, когда-то из этих строк будет капать кровь, а кто-то будет пить сок, читая следующее слово. Однако, этого я не знаю. Мне лишь необходимо описать, с чего все началось и чем это все обернулось.

Знакомство

Я очень надеялся, что однажды я буду беседовать с очаровательной журналисткой, обладательницей красивого имени и мелодичного голоса, не говоря уже о стройных ножках, нежной и упругой попке, и аппетитном бюсте, зовущем к многочисленным поцелуям в и между. Надеялся, что потом мы с ней выпьем вина и отправимся на экскурсию по реке Сена, радуясь праздничному Парижу, потому что будет рождество, и рядом будут улыбаться разноцветные люди. Возможно, мы сможем сблизиться, обретая друг друга, открывая душу, и делясь телом. Она бы спрашивала меня о моем прошлом, настоящем и будущем, обо всем том, что волнует меня, о тех временах, когда я страдал от невозможности полноценно заниматься любимым делом. Я бы отвечал ей, что те времена были по-настоящему жестоким испытанием для меня, пытавшегося изо всех сил сохранить веру в людей и, кто бы сомневался, надежду на лучшее устройство жизни. Вино бы поглощалось нами не спеша, с возможностью насладиться букетом. После очередного душещипательного рассказа она бы поднесла бокал к губам и застыла бы на мгновение, а потом бы сделала глоток, упоительный. А я в это время, само собой, раскуривал бы с важным видом любимую сигару, скрученную доминиканкой-девственницей, изучая глазами дальние точки небосвода, с умилением наслаждаясь ролью бывалого и бесшабашного авантюриста, сумевшего удивить красотку. Дальше – все как по нотам, как заведено в любовных романах: ночь, постель, утро, кофе. На этот раз это было бы солнечное утро, и уже не в Париже, потому что она бы отвезла меня в свой дом в Фонтенбло, в очаг своей семьи, в родовое гнездо, где еще рождались ее прародители. И там бы была постель еще ее детства. Она бы спросила меня о моем детстве. Просто спросила бы: «Каким было твое детство?». И в тот момент я бы действительно растерялся, не зная, что ей ответить, более того, как. Я бы подумал о том, что можно сказать: «Детство мое было прекрасным. Я был счастливым ребенком.». Но так не должен говорить скиталец без родины и рода. Так не положено отзываться о своем самом сокровенном периоде жизни оторвавшемуся от вскормившей его земли отщепенцу. Я бы так и сказал: «Я не помню, каким оно было». Хотя я все прекрасно помнил. Но ничего другого она бы от меня не услышала. Так-то. Порой человеку сложно осознать, как самые смелые и дерзкие мечты вдруг сбываются. В итоге произошло именно то, о чем я безнадежно мечтал, подавляя в себе гордыню, крапая в своей коморке внежанровые тексты, достойные, как мне казалось, внимания. И вот я переношусь в свою сбывающуюся мечту, где я действительно рядом с ней, девушкой с глазами цвета неба над Марианской впадиной, двадцатипятилетней Жюли де Блуа, как она мне представится, потомственной графиней де Блуа, наследницей множества замков и регалий, занимающейся журналистикой, якобы, из-за желания достичь чего-то настоящего самостоятельно. Но брали ее, как она мне расскажет, в Le Figaro все равно благодаря ее происхождению. Жюли артистично посвятит меня в подробности:

– Логика редакторов и владельцев издания была такой: «Нам не помешает потомок влиятельного клана для повышения нашего рейтинга. Сразу же выделим ей страницу «О культуре». Пусть пишет о Поланском и Биркин, и ищет разных самородков из Африки, Средней, Ближней, и прочей Азии, восточной Европы, на крайний случай. Эта неискушенная во всех отношениях братия сейчас популярна среди наших скептически настроенных любителей искусства. Как будто своего нового уже ничего не осталось». «И завтра я жду ее у себя в офисе» – добавит Эсьен Мулле, главный редактор газеты Le Figaro, обращаясь к своему секретарю Сесиль.

«Неплохое повествование для новичка» – оценю я, а Жюли увлеченно продолжит:

– А потом в очередной раз он уедет с Сесиль в Булонский лес, на Елисейские поля, Монмартр, в любой из их любимых ресторанчиков Парижа, где они отобедают, после чего на два часа отправятся в отель «Сесилия» на Авеню мак Маон, который, добавляя пикантности обстоятельствам, называется именно так, а его работники не интересуются, почему месье снимает стандартный номер с большой кроватью на сутки, а проводит в нем всего несколько часов. «Не желаете ли шампанского?» – в очередной раз услышит месье от портье, которому щедро будет заплачено за проявленную им учтивость во время сопровождения пары до выбранного номера. «Нет» – таким будет очередной ответ пожилого газетчика. А когда-то, в их первое посещение отеля «Сесилия», секретарь главного редактора Le Figaro Сесиль Бонкур хотела бы выпить со своим боссом шампанского, несмотря на то, что шла она на близость с ним совершенно осознанно, и очень уважала его при этом, но в силу отсутствия особого влечения к нему как к мужчине, ей бы все-таки хотелось расслабиться, выпив хотя бы один бокал охлажденного белого сухого.

«Ого! Жюли явно хорошо осведомлена о взаимоотношениях своих сослуживцев» – отмечу я, а Жюли с некой горечью в голосе завершит свой рассказ:

– Но все произошло по сценарию опытного папарацци, как происходит сейчас, и произойдет после обеда в Булонском лесу, или на бульваре Клиши, около дома Инвалидов, или в Латинском квартале. Однако, достаточно об этом. Уж слишком грустны эти места. Там одни туристы.

– Браво! – крикну я.

– Как ты! – уточнит Жюли и ткнет меня пальцем в грудь с издевательской улыбкой на губах.

– Ха… – выдохну я, изображая уколотого шпагой в сердце мушкетера, и распластаюсь, затаив дыхание, у ног Жюли.

– Хо-хо… – посмеется она над моим представлением, но склонится надо мной и будет заключена в мои сладострастные объятья.

Интервью

Радостные эмоции переполняли меня от того, что молодая графиня де Блуа была занята мной, своим крайним случаем из восточной Европы. Это странное время оказалось на редкость теплым, несмотря на декабрь. Замечательная погода стояла в окрестностях Парижа. Температура не опускалась ниже 10 градусов по Цельсию, 50 по Фаренгейту и 280 по Кельвину (если быть точным, 283,15). А днем солнце заставляло снимать и без того легкие куртки и пиджаки, плащи и кофты, и прочую одежду, обогревая прохожих 20-градусным теплом (здесь и далее – по Цельсию, потерпев неудачу в попытке приспособиться к системе Кельвина). Выключив мобильный телефон, Жюли опять набросилась на меня со всей своей нежностью и страстью (а как иначе), и продолжила выпытывать у меня все то, что, по ее мнению, может интересовать местных представителей бомонда. Но мне тогда казалось, что моя прежняя жизнь была слишком пресной, и на роль героя я не гожусь. Именно сейчас – подумал я тогда – начинается настоящая жизнь, новые открытия, свершения, признания. Но что-то тревожило Жюли. И она не останавливалась на достигнутом, а именно, моем приятном обществе в ресторане, на катере, в постели и на веранде ее поросшего мхом, или чем-то еще, дома. В идеале было бы неплохо раскрутить ее на настоящее интервью для газеты Le Figaro (все знают «фигаро здесь, фигаро там») вместо этой болтовни с перерывами на секс как забаву для распущенной и избалованной аристократки, не привыкшей к отказам. Что ни говори, а ее физические данные заставляют говорить ей «да», красивой девчонке, привыкшей к оргазмам. Хотя, меня, возможно, для нее может и не быть. Меня, человека лет тридцати, одетого небрежно, но не без внимания к себе. Возможно, я – это просто ее задание, при выполнении которого она слегка вышла за рамки приличия. Она просто стала олицетворением той персоны, с которой я всего лишь надеялся однажды побеседовать. Кстати, о беседе. Отправив меня за очередной бутылкой вина в погреб своего дома, Жюли направилась в гостиную, где она сняла трубку проводного телефона, набрала номер, как мне показалось, парижский (интуиция), и у нее состоялся короткий разговор с неким Винни. Я узнал об этом лишь потому, что до того, как спуститься в винные подземелья, я заскочил в туалетную комнату, а потом меня привлек слегка обеспокоенный голос Жюли, доносившийся из гостиной. Я подсмотрел за ней и подслушал ее. Она часто произносила имя «Винни», а порой и имя «Веня», но этой разнице я не придал значения. Потом на ее слове «жду» я исчез в подземной сокровищнице дома. Затем я, насвистывая какую-то дурацкую мелодию какой-то французской шансоньетки, поднимался с очередной бутылкой какого-то далекого года, когда меня еще не было на свете (однако). Название вина отвлекает от повествования. Важен образ. Она называла меня прозвищем, которое еще с утра прилипло ко мне. «Мино-мино-мино» – танцевала она вокруг меня, щипала меня за щеки и трепала мои волосы. И шутила еще: «Мино, Мино, сыграем в домино?». Как только ей приспичило окрестить меня этим «Мино»? Я предложил ей, раз уж она решила не называть меня по имени, величать меня лучше «Мимино», объясняя ей, что так мне будет понятней и роднее. Но эти девушки из высшего общества такие несговорчивые. Для нее я теперь просто «Мино». Ладно. За минет в ее исполнении ей можно все простить. Она носит шикарную одежду, в которой я не разбираюсь. Раздевать ее мне понравилось, но и в одежде в силу ее чрезвычайной сексуальности мне тоже все понравилось. «Кто такой Винни?» – размышлял я в тот уже послеполуденный час. Мне хотелось верить в то, что Жюли общалась со своим братом, кузеном Винни, например. Или со своим любовником, но уже бывшим. Просто попросила его привезти ключи от ее дома в Фонтенбло, чтобы вручить их мне и сказать: «Живи здесь, сколько хочешь. Твори». Но она шикарным телом, облаченным в умопомрачительные вещи и обласканным элитной косметикой и парфюмом, своими манерами, бархатным голосом вполне внятно и беззастенчиво внушала мне: «Я прекрасна, неподражаема. Я бесподобна, великолепна. А ты – непутевый писателишка. Мое развлечение. Мое скромное приключеньице. Я могу себе это позволить». И мне, чувствуя эту дискриминацию, хотелось бы ее просто спросить: «А видела ли ты, как плачут старые люди? А думала ли ты о том, о чем они думают, когда плачут?» «Они оплакивают свои документы», – без колебаний ответила бы она, предвосхитив вопрос, а я бы подумал, что этими документами для этих изнеженных прет-а-порте и утомленных ролан-гарросом французиков были бы их завещания (главное, чтобы наследство попало в хорошие руки).

– Скоро приедет Винни. – Сообщила Жюли, и я в воображении своем нарисовал себе его лицо.

Я прогуливался по ее старинному дому, рассматривал гобелены, пытался оправиться, так сказать, от настигшего меня шока вследствие того, что все складывалось так, как я всегда мечтал. А у Жюли дома множество прекрасных вещей: книг, зеркал, картин, но ни одной фотографии.

«Где твои семейные фотографии, Жюли?» – спросил я. Она почему-то вздрогнула и резко обернулась, и я обнаружил, что она выглядела растерянно. «А, ну, это…» – начала Жюли, но ее попытка ответить была нарушена звонком. Звенел ее старинный колокольчик на старинных воротах дома, а современная система оповещения о том, что к ней пришли посетители, заставила звучать его неестественным синтезаторным звуком внутри дома, и включился монитор рядом с входной дверью, на котором красовался ее дружок Винни. По крайней мере, я за него принял того долговязого неопрятно одетого придурка. Придурком я его стал считать еще после того странного звонка Жюли, когда она говорила «Винни» и «жду». Странного, потому что мне так показалось. Интуиция. Хотя, что странного в том, что едва знающая меня журналистка из грандиозно известной и богатой семьи, не пренебрегшая поделиться со мной телом и жильем, звонит кому-то, когда я послан за очередной бутылкой вина, которое оказалось старше моей бабушки? В движениях Жюли наблюдалось волнение, когда она шла к двери и открывала ее.

Приехал Винни. Прискакал, приполз, пророс.

Жюли взволнована. Я задал ей вопрос.

– А Винни кто?

– Пиджак в пальто… – ответила она; ох уж эта Жюли де Блуа, уа, уа.

Вини приехал на мотоцикле из ада, или в ад. Он так и сказал о своем мотоцикле: A motorbike from hell or to.

Винни стоял передо мной в коже и бахроме. С самодовольной рожей.

Казалось, ему не было дела ни до меня, ни до Жюли де Блуа, а, впрочем, мое ли это дело?.. Эдакая детина в инфернальных татуировках ввалилась в старый дом, стараниями многих поколений хранимый оплот древней семьи. Нераспутываемые черные волосы и рыжая борода облепили непослушную головешку верзилы. Он вел себя раскованно, на грани хамства. Но именно такое поведение выдавало в нем большого оригинала и человеколюбца по выходным.

Жюли представила мне его:

– Это Винни Тер-Психорян, потомок древнего армянского рода, породнившегося с еще более древним американским родом индейцев из Виннипега.

«Наверное, он живет беззаботной и полной событий жизнью, хитро взгромоздившись на шеи родителей, не нуждающихся в средствах в силу своего происхождения, не вмешивающихся в дела своего чада. Транжирящий бесконечные гранты в поддержку программ по защите прав человека и прочей живности, бестолково раздаваемые ненадежным элементам и ими же уже беспечно и до остатка разбазариваемые, Винни, должно быть, тоже любит выпить и травку покурить. Вот и моими правами, к превеликому моему удивлению, кто-то решил поинтересоваться. Хотя, кто его знает, в чем секрет правовой независимости», – задумался я на секунду.

Винни же поспешил втолковать мне, что он, видите ли, – неформало-синдикало-радикало-сексуало-брутало-анало-вагинало-копрофило-риминго-дриминго-урино-орало-кричало-визжало-аморало-онанисто-шизофренисто-антагонисто-протагонисто-нонконформисто-демократо-дегенерато-фригидо-паразито-индивидуало-маргинало-альтерглобалоантиглобало- …короче, полный засранец. Выслушав столь внушительную презентацию, мне оставалось только сказать: «уау».

– Уау… – сказал я.

– А это Мино, – Жюли показала на меня.

– Вот и прекрасно, – согласился с ней Винни. – Мино, Мино, сыграем в домино? – и ржет-стоит. – Мне-то вы и нужны. Писатель? Хотя, это не имеет значения, сейчас все писатели. Все мы пишем историю. Кто как может. Вот и я писатель, но в большей степени, все вышеперечисленное. Я закурю?

Это прозвучало как ответ. Винни, когда зашел в дом, уже сосал зажженную папироску.

Жюли (предлагает Винни): Хот-дог, мисо-суп, или что-нибудь покрепче, дорогой?

Винни: Утку в коньячном соусе и пюре из шпината. Мое любимое, ты знаешь. Вы уже потрахались? Ты выглядишь уставшей. Выпей чего-нибудь. И мне налей. Водки. Мино, не стой в сторонке. Как долетел? Или ты автостопом? По ТВ будешь выступать? Морали читать? Ладно. Не обижайся. У меня был насыщенный день. Пять акций протеста, три демонстрации, восемь перформансов, десять хэппенингов. За мной гонятся. Меня ищут, но моя гитара нежно плачет. Вот они получат, а не Винни!

И показал пространству то, на что они могут рассчитывать. Таким размерам позавидовал бы слон.

Жюли: Да! Винни борется за идеалы.

«А я?» – подумал я.

«А есть ли они у меня?» – опять подумал я.

Винни: Из какого ты города, Мино?

– Из Алчевска. – Соврал я ему. Он наверняка не знает такого города.

Винни: Не знаю такого города…

Хорошо, что Жюли не прислушивалась к нам, а то бы исправила меня. Ей-то уже впору биографию писать о родинках и шрамиках моих. А она занималась поиском водки, чтобы Винни стало лучше. Чтобы он заглушил свою боль. Заботилась о нем… А вскоре появилась в центре гостиной с бутылкой водки, отпивая из нее периодически. Ей же все можно. Ох уж эта аристократия.

Жюли: Кстати, я считаю, что нам нужно развлечься по полной программе.

Винни: Возможно, нас скоро окружат, захватят в плен и унизят.

Жюли: Да! Нас, борцов за идеалы.

Винни: Может, тогда напоследок стоит заняться старым добрым сексом, нам, молодым злым людям.

И посмотрел на Жюли облизывающим с ног до головы взглядом.

От ревности я вспыхнул, но знал, что будет что-то еще.

Я загорелся. Меня тушили.

Что делать? Тушили меня водкой и вином, которое я принес из подвала.

Винни: Свой человек – в водке не тонет, в вине не горит.

Тик-так-тик-так-тик-так-тик-так- – услышал я тиканье часов Винни. «Хорошие, механика, свисс» – оценил я.

А потом я прочитал им одну из своих любимых баллад.

Винни: Неплохо. Наверное, ты гуманист?

Жюли: Супер-пупер!

– Давай – нам нравится! Давай еще! Давай!! – кричали они.

Все носились мысли в моей голове: «Лишь бы им развлечься. НО! Я-то знаю, что нет меня для них, человека лет тридцати! Кто там гонится за Винни? Что он там наделал? Перешел дорогу, где не положено? Может, у них так принято. Я так давно не ездил за рубеж. Так как мой народ прокажен, и от него отгородились проволокой под напряжением облагороженные цивилизацией страны, мать их».

Винни прочитал на расстоянии мои мысли и предложил:

– Ну что? Расскажи нам что-нибудь еще, Мино.

И налил всем вина, а себе водки. Вот так просто он попросил ни о чем, и я решил, что все, что я рассказал бы, не было бы услышано. Но мне всегда хотелось что-то рассказать самому себе вслух. И вот появилась такая неожиданная возможность, а во время моего рассказа разные люди звонили кому-то постоянно на выключенные телефонные трубки, набирая временно недействительные номера. Что-то их волновало, а я начал свой рассказ:

– Я часто не могу понять, видят ли меня люди, которые находятся рядом со мной. Мне давно хотелось отдохнуть от применения себя. Мне часто кажется, что я загнан в угол, неизвестно, в какой из углов. Усталость – вот что овладевает мной, вот что движет мной. Желание отдохнуть дает мне силы уставать еще больше. В цветущих садах Версаля мне просто хочется сидеть на скамейке, но почему-то я вижу себя, независимо от всевозможных новомодных запретов на растление, с бутылкой пива и пачкой сигарет. Хочу сидеть на скамейке в садах Версаля, курить и запивать табак холодным пивом. Вот о таком отдыхе я мечтал. Конечно, это могут быть любые другие места отдыха, но раз уж я здесь, в колыбели лямура и ляфама, я говорю о воображаемом Версале. Он, вообще, существует? Хотя, это тоже не важно. Хочу иногда быть хамелеоном, и менять свои образы импульсивно, без напряжения, естественным образом, и не хочу при этом общаться с людьми. Хочу, когда дождь идет, становиться прозрачным, как капля, и, если это буря, – тяжелым и тучным, как туча, и, если это шквал града, – ледяной летающей глыбой. Рядом с морем я хотел бы становиться последствием волны. И предвосхищая возникновение огня, я бы пожелал превращаться в вулкан и растекаться магмой, будто освобождаясь от мыслей о тлении человечества. И тогда я смогу разговаривать с деревьями, животными. Одно дерево скажет мне «привет», а я ему «о, деревце, здравствуй, очень хорошо, что ты живое», а оно мне скажет: «какое же я живое, я неодушевленное, лучше пообщайся с воробышком». И ко мне подлетит вечно голодный, и, наверное, добрый воробышек, а я ему скажу «привет, чирик-чирик, воробышек», и улыбнусь, а он мне скажет «сам ты чирик-чирик, фрик сраный, чудище неведомое», и улетит. Но и этому общению я буду рад. А потом утону в картинках себя, где я – бархан на фоне дюн, где я – сон на фоне спящих, где я – никто на фоне всех.

Мы изрядно напились, излишне усугубили удовольствие прочими веселящими средствами.

Мы валялись на пуфах, разбросанных на веранде дома, распарывая взглядами зимний туман, но, как известно, зимний туман похож на обман.

И вдруг я уверовал в свое безоговорочное благополучие, и внутри меня притаился кроткий мещанин, кутающийся в плед в одной из своих столичных квартир, пересчитывая доход от двух других, а потом спящий, храпя громко и самозабвенно. Во мне уже скрывался уставший от отсутствия охоты удав, удушающий сам себя неспешностью возникновения и осуществления желаний. Все! Жизнь устроена. Делай, что хочешь, но ничего уже не хочется. Как при переедании. Как с перепоя.

А что им до меня?.. Ну, с Винни все ясно. Хочет покрасоваться, показать, какой он ультра-панк и диссидент. А Жюли? Ей же просто хватило бы секса со мной, не в романтике же дело? Или все-таки в ней? Зачем я ей нужен? Без жилплощади, без средств для пропитания, а лишь с небольшой подачкой для пропивания.

Но я продолжал дивиться миру Жюли и Винни, их беспечному радикализму. Их безнаказанности. И продолжал рассказывать им о себе:

– Я работал на владельца нефтяной монополии. И после рабочего дня в понедельник я напивался. А потом мне было все равно. Но этого никто не замечал. И я продолжал работать. Продолжал работать. А когда это заметили, меня вышвырнули к чертям собачьим, как будто меня не было никогда, никогда не было… Лишили заработка, обрекая меня на жалкое прозябание, позорное затухание… Был ли я еще на что-то способен? Готов ли я был начать все сначала? Готов был, но не знал, как. Такая вот простая проблема поколения неактуального искусства. И потом, вроде бы нашел новое место для заработка положенных мне грошей в этом алчном мире, но вдруг получил это письмо… И этот билет, в народе именуемый «счастливым». Жюли де Блуа приглашала меня в Париж для участия в фестивале неизвестной восточноевропейской литературы.

– То ли еще будет, – начала говорить и тут же осеклась Жюли, как будто боясь выдать тайну, после чего Винни наградил ее жгучим от строгости взглядом, а в ее глазах еще на протяжении полсекунды можно было прочитать то слово «территория», то два слова «terra incognita».

В свете своего не слишком жизнеутверждающего монолога я отнесся к своим наблюдениям с присущей бродягам беспечностью.

А накануне мне привиделось.

Cон

Это было в вагоне поезда, когда я ехал, не зная куда. Мне снилась безграничная любовь со всей своей вселенской мощью, поглощающей все вокруг. Поезд вонзался в ковбойские степи в поисках индейского счастья. Поезд сбивал близко растущие к небу ирисы. Тогда, помнится, злосчастно сбежавший в Индию белогвардеец скуривал родные папиросы, по обыкновению спутав континенты. Из неба – вроде бы, дождь, но, – всем понятно, что это молниеносных стрел поток. Индейская атака. Напоминание о прериях Донбасса. Мне постоянно было больно ощущать, что я лишен родного крова. Но с той же сладостью, с которой чувствовалась боль, я ощущал свою свободу, точнее, непричастность к социуму. Вечно неприкаянный, учтенный как обладатель дырки в голове субъект, официально безработный и никто, я часто мнил себя легендой, но чаще походил на выброшенного на помойку пса. Поезд набирал скорость. Мы отрывались от краснокожих. «Александр Васильевич» – представился мой сосед по купе, закрывая окно и пряча револьвер в кобуру. «Ничего, мы еще приструним этих аборигенов, они еще спасибо нам скажут. Помяните мои слова, милейший». Мне ничего не оставалось делать, как помянуть его слова. Тогда, во сне, я еще не знал, с кем общался, но все-таки выпил с соседом по купе пару рюмашек любезно предложенного им коньяку. Когда он достал флягу, я обратил внимание на узор из трех сплетенных букв: «А», «В» и «К». Мы выпили, как полагается, за мирное время и за женщин, которыми мы друг другу пообещали обязательно «заняться», когда закончится война. Потом поезд тряхнуло, как при экстренном торможении, и я проснулся.