- -
- 100%
- +
Царь же с любопытством изучал пленника, будто диковинного зверя. Массагет отвечал ему холодным и вызывающим взглядом. Кажется, повелителя это не особо трогало. Словно он ожидал нечто подобного.
Спустя минуту Кир подошел к столу и бросил через плечо:
— Развяжи нашему почетному гостю руки.
Рустам чуть не поперхнулся. Он, конечно, знал и высоко ценил великодушие повелителя, но сейчас был полностью уверен — царь совершает ошибку. Но кто он такой, чтобы перечить ему?
Скрывая недовольство, воин обнажил меч и одним грубым движением взрезал путы. Клинок же убирать не стал, в любой миг готовый вонзить металл в спину врага. Тот же принял освобождение как должное и небрежными движениями стал растирать затекшие кисти.
Кир снял крышку с кувшина. В серебряный кубок полилась алая жидкость, в сумраке похожая на кровь. Заполнив сосуд до краев, царь взял его и развернулся к массагету.
«Неужели владыка поить его решил?— про себя изумился Рустам. — Если только для того, чтобы развязать язык…».
Ахеменид приблизился к кочевнику и молча протянул кубок. Какое-то время массагет презрительно взирал на сосуд. Затем губы пленника сжались в волевую линию. Он всем видом показывал, что не намерен принимать угощение.
Вот теперь Рустам пришел в едва контролируемую ярость. Он сам не заметил, как рука с мечом начала невольно подниматься, и только ровный голос повелителя помог отрезвиться.
— Спрячь клинок, Рустам, он не понадобится.
Перс открыл было рот, дабы возразить, но вовремя прикусил язык. Оружие с лязгом вернулось в ножны.
— Не слышал, что люди говорят обо мне? — продолжал тем временем Кир, обращаясь к пленнику. — Я не убиваю равных себе. И в кубке яда нет.
— Я тебе не ровня, — глухо процедил массагет, впервые подав голос.
Лицо Рустама приняло пурпурный оттенок. Ахеменида же будто вовсе не трогал сей презрительный тон.
— Разве я не беседую с царем массагетов прямо сейчас? — лукаво усмехнулся он.
— Ты прекрасно знаешь, кто правит нашим народом, — проскрежетал кочевник, — великая царица Томирис.
— Странные и чудные дела, — улыбка Кира стала обезоруживающей, — ты не похож на женщину, хоть и красив. Я вижу пред собой сильного и храброго мужа, бесстрашного в схватке. Но не прекрасную дочь степей.
Глаза массагета налились кровью, лицо исказилось от гнева, и он выпалил:
— Потому, что я — не она, а Сагарпис! Ее сын!
— Вот мы и узнали, кто наш почетный гость, — вновь хитро улыбнулся Ахеменид и сам отпил из кубка.
Рустам опешил, как и его пленник. Только теперь до перса дошло, что все это было спланированным представлением, дабы узнать происхождение кочевника. И повелитель сыграл свою роль безукоризненно, тронув струны вспыльчивой и высокомерной души массагета. Последний же, судя по сжавшимся в кулаки ладоням, осознал проявленную оплошность, но было поздно. Сорвавшиеся с губ слова подобны ветру. Их не вернешь.
— Как видишь, — царь отпил еще немного, — это всего лишь вино. Кир Ахеменид не опускается до позорных злодеяний, — тут взор его посуровел, — и не нападает под покровом ночи на чужие земли.
Сагарпис готов был колко ответить, но, памятуя о предыдущем просчете, предпочел промолчать.
Кир решил надавить:
— Не ожидал такого подлого шага от своих северных соседей. Я всегда считал массагетов честным и открытым народом и… — он выждал многозначительную паузу, — собирался предложить царице Томирис союз. Не только между нашими народами. Но и брачный.
Лицо кочевника исказилось гневом:
— Никогда! Никогда моя мать не выйдет замуж за поработителя других! Она скорее бросится на меч! Все знают, что рано или поздно, настал бы наш черед, и ты явился б в наши степи! Чтобы присоединить к персидскому трону и обложить данью!
— Поэтому вы решили атаковать первыми?
— Лучше защищаться, нападая! — гордо вскинул голову Сагарпис.
— И вы были так уверены в том, что я вознамерюсь завоевать ваши владения? Настолько уверены, что сами начали войну? — усмехнулся Кир и покачал головой. — Кто поведал вам о моих планах? Кто сей предсказатель? Великий провидец звездный. Я бы не отказался видеть его в собственной свите.
— Она и без того полна, — бросил массагет, — взять хоть того лидийского лизоблюда!
Рустам с трудом сдерживался, дабы не наброситься на Сагарписа. Сейчас в персе причудливым образом переплетались гнев на массагета, восхищение выдержкой повелителя и искреннее непонимание, почему царь терпит эту выскочку?!
Кир тяжко вздохнул и встал в пол-оборота к пленнику:
— Так мы ничего хорошего не добьемся. Ты хороший воин, Сагарпис, но никудышный переговорщик. Боюсь, мне придется и дальше шествовать по твоей земле, пока прекрасная Томирис не соизволит встретиться со мной.
— Твоя встреча с ней будет последней! — процедил массагет.
Ахеменид уже собирался что-то ответить, но тут полог шатра одернулся, и в проеме показалась голова стражника:
— Прости меня господин, там… — он в ожидании умолк.
— Ты бы не стал прерывать важную беседу без веской причины, — скорее утверждая, нежели вопрошая, молвил Кир, взглянув на стража.
Тот поспешно кивнул:
— Прибыл гонец из Вавилона со срочной вестью.
Царь нахмурился и протянул руку. Воин тут же вошел внутрь, склонился еще ниже и передал глиняную табличку с письменами.
— Подожди моего ответа снаружи, — велел Кир и отвернулся, подходя к столу.
Рустам напрягся.
«Срочная новость? Что-то случилось дома?».
Кир склонился над посланием. С минуту он вглядывался в табличку.
Снаружи доносились приглушенные голоса и победоносные крики. Ветер тихо хлопал стенками шатра.
Внезапно царь отставил кубок. Тот слегка покачнулся, и часть вина пролилась на стол.
— Рустам, — Кир не обернулся, но что-то в голосе царя воину не понравилось, — мне необходимо подготовить ответ гонцу из Вавилона. Встреча с почтенным Сагарписом завершена. Я узнал все, что хотел. Теперь — он твой пленник. Ты волен поступать с ним так, как сочтешь нужным.
— Мой царь, — рискнул-таки перс, — что-то случилось? Пришли плохие вести?
— С Роксаной все хорошо, — словно прочитав его мысли, ответил Ахеменид. Он так и не обернулся. — Но возникли вопросы, требующие моего решения. Я должен их обдумать наедине и передать свою волю послу.
Слова о Роксане чуть успокоили, но Рустам все равно испытывал нарастающую тревогу. Не смея перечить повелителю, он вновь связал руки массагету и, придерживая его за плечо, вывел в сумерки персидского лагеря.
Посланник из Вавилона стоял рядом вместе с почтовой лошадью. Та была вся взмылена. Тело лоснилось от пота, запах которого не могли перебить ароматы армейского ужина.
Не смея допрашивать гонца, Рустам повел Сагарписа к своему шатру, чувствуя, как под сердцем сжимается неприятный комок.
Глава 14
Кир оперся руками о стол, ибо впервые в жизни почувствовал такую слабость, что колени чуть не подогнулись. Предательская дрожь. Сердце ухнуло в груди и на миг остановилось. Затем медленно, словно пробуждаясь от спячки, забилось снова. Царь закрыл глаза. Бесшумно выдохнул, стараясь унять озноб. Но если тело подверглось немощи, а душу будто клевали коршуны, то разум остался ясен. Не поднимая век, царь нащупал чистую глиняную табличку и подвинул ее к себе вместе со стилем, тонким и острым стержнем для письма. Прошла минута, во время которой Ахеменид не слышал ничего вокруг себя. Его словно накрыло снежной лавиной, сошедшей с гор. Погребло под толщей страданий. И так трудно было заставить себя выбираться на свет… Но он должен был. Потому через минуту глаза были вновь открыты и следили, как чуть дрожащая рука выводит на табличке ответное послание.
Через несколько мгновений пальцы обрели былую твердость, и стиль перестал подрагивать в ладони. Слабость тела удалось преодолеть… однако в душе Кира царил хаос. Ее будто кинули на растерзание голодным псам. Царь редко получал раны в бою. И боль от раны, нанесенной этим вечером жизнью, не шла ни в какое сравнение от предыдущих. Хуже всего, он ощущал свою прямую вину за то, что случилось в Вавилоне, за много дневных переходов отсюда.
Рука выводила ответное послание, а голова уже обдумывала дальнейшие ходы. Вот только… Кир сам не понимал, что разум его пусть ясен, но искажен глубоким горем. И действия его сейчас далеки от взвешенных. Но он царь, великий Ахеменид. Он должен уметь принимать решения в любых условиях. Какими бы тяжелыми они ни были.
«Какими бы тяжелыми они ни были…».
Он не думал ни об одержанной победе, ни о знатном пленнике, захваченном Рустамом, ни о выгодах, которые все это может сулить. Рука выводила ответ на глиняной табличке, а разум уже знал, что делать.
Как только послание было готово, Кир аккуратно отодвинул его в сторону, и взял еще одну чистую табличку. Набросал на ней короткий указ.
— Стража! — голос прозвучал уверенно и громко, не дрогнул.
В шатер тут же юркнул один из караульных и немедленно поклонился.
Кир подошел к нему, протянул послание в Вавилон:
— Отдашь это гонцу сейчас же. Снабдишь его свежими лошадьми и провизией в дорогу. Он должен отправиться в обратный путь немедля.
— Я в точности исполню приказ своего повелителя!
— Это еще не все, — царь передал вторую табличку, — здесь мое распоряжение для Рустама, моего верного бойца, товарища… и суженного моей дочери. Ты должен передать ему эти указания… но только после того, как часть войска снимется с лагеря.
Стражника так ошеломили последние слова повелителя, что он на мгновение забыл о правилах приличия и во все глаза вытаращился на царя. И только спустя секунду спохватился, вновь опустил голову.
Кир не придал тому значения. Он в обычные дни не считал подобные преклонения обязательными. Сегодня же ум был занят вовсе другими вещами.
— Я очень надеюсь, что ты запомнил все хорошо и исполнишь в точности, — твердо потребовал ответа царь.
— Да, господин, — воин кивнул и бережно принял из рук повелителя таблички, — все будет сделано, как ты желаешь.
— Тогда ступай и исполни мои повеления. Не мешкай. Послание в Вавилон не может ждать.
Стражник поклонился да спешно вышел из шатра, с трудом скрывая возбуждение.
Какое-то время Кир молча смотрел ему вслед, однако взор царя оставался отрешенным, в уголках глаз пролегли глубокие морщины. Затем, спустя минуту, с Ахеменида будто спало оцепенение. Он подошел к кровати, подхватил шлем. Выверенным движением накрыл им голову. Окинул мимолетным взглядом шатер и решительно вышел в сумрак вечера.
***Рустам небрежно и с долей презрения толкнул пленника в свой шатер. Сагарпис слегка покачнулся, но устоял и замер посреди палатки. Перс стремился следовать заветам любимого царя, потому убранство внутри отличалось скромностью. Небольшое ложе с козьими шкурами да маленький стол с кубком вина и парой глиняных табличек. На этом все.
— Где же хваленое гостеприимство и милосердие, о которых поют покоренные народы? — ехидно молвил массагет.
— Первого ты не заслуживаешь, — хмуро бросил Рустам, входя следом, — а насчет второго… я ведь не прирезал тебя, хотя могу.
На губах пленника заиграла усмешка, Она лишь сильнее раздражала и подпитывала внутреннюю ярость перса.
— С чего это я не заслужил твоего гостеприимства? Недостаточно хорошо сражался? — его глаза сузились. — Так ведь и не я подло пускал стрелы в спину.
Кровь прилила к лицу Рустама. Он шагнул вперед и ткнул массагета в грудь:
— Ты со своим народом напал на наши земли! Под покровом ночи, словно трусы! Не тебе попрекать кого-то в подлости!
— Только лишь поэтому? — насмешливо вскинул брови Сагарпис. — Так развяжи меня, и закончим то, что начали. Посмотрим, кто из нас больший трус.
— Я уже сказал, — с трудом сдерживаясь, процедил перс, — ты недостоин моего внимания, как и возможности на славную смерть в поединке.
— Только лишь из-за того, что я, как трус, под покровом ночи напал на земли, которые вы сделали своими, отняв у других?
Кажется, несмотря на свое положение, Сагарписа искренне забавляло происходящее. Рустаму понадобилось привлечь на помощь все самообладание, дабы не сорваться и не наделать глупостей. На секунду он закрыл глаза, потом бесшумно выдохнул и начал мерить шатер шагами. Рука демонстративно опустилась на меч. Массагет видел это, но ухмылка от того стала еще шире. Еще насмешливее.
— Не только, — презрительно бросил через плечо Рустам, — ты проявил непочтение к великому Ахемениду. И ты жив до сих пор лишь потому, что он учит проявлять милосердие.
— А ты и не против им поскупиться? — хмыкнул Сагарпис.
— Я живу по заветам Кира Великого!
— Ты его цепной пес, не более. Что хозяин прикажет, то ты и сделаешь.
Рустам резко подскочил к пленнику. Клокотавшая внутри ярость требовала немедленного выхода. Так хотелось стереть эту проклятую ухмылку с лица массагета! Но перс лишь сжал ладони в кулаки. Так крепко, что ногти впились в кожу.
— Не смей так говорить ни о нем, ни обо мне, — прошипел Рустам, — царь мне как отец.
— Это еще почему? — вновь насмешливо вскинул брови кочевник. — Дочку что ли его имеешь?
— Не твое дело! — рявкнул Рустам и отвернулся, дабы успокоиться, но Сагарпис уловил легкую смену настроения врага.
— Если он обещал выдать дочь за тебя, я бы ему не верил.
— Я сказал, это не твое дело! — огрызнулся перс. — И слову Кира Ахеменида я буду верить всегда! Ибо оно — крепче любого металла!
— Даже золота? — вкрадчиво поинтересовался Сагарпис. — Золото правит миром. Тебе ли этого не знать. И царь отдаст свою дочь тому, кто побогаче. Не станет разменивать свое сокровище на какое-то жалкое…
Рустам развернулся и с размаху ударил массагета кулаком по лицу. Тот пошатнулся, однако не упал. Когда пленник гордо выпрямился, перс увидел, что презрительная улыбка все так же венчает его губы, в уголках которых выступила кровь.
— Ни слова, — пропыхтел Рустам, — ни слова больше. Иначе пожалеешь, что попал в плен именно ко мне.
Похоже, угрозы никак не подействовали на Сагарписа, ибо он намеревался вновь открыть рот, но в сей миг его прервали.
— Господин! — донесся голос стражника снаружи.
Пронзив пленника испепеляющим взглядом, Рустам обернулся к выходу:
— В чем дело?
Полог одернулся, и перед воином предстал стражник. Перс сразу узнал в нем человека Кира.
Нахмурившись, Рустам произнес:
— Я понадобился своему повелителю?
— Нет, господин, — поклонился прибывший, — то есть, да, но не совсем.
— Говори яснее, посланник!
Неприятный разговор с массагетом сделал Рустама раздражительным. Не желая гневать почтенного всадника еще больше, стражник поспешил передать ему глиняную табличку.
— Наш великий царь Ахеменид просил передать тебе это, когда часть войска покинет лагерь.
Рустам вздрогнул:
— Что ты сказал?
Позади раздался ехидный голос Сагарписа:
— Все еще веришь слову своего ненаглядного хозяина, пес?
Однако перс его даже не услышал. Не услышал и попыток гонца повторить то, что велел ему Кир. Рустам выхватил из рук стражника табличку и, несмотря на сумрак, жадно вперился глазами в письмена.
«Рустам. Враг должен быть где-то рядом. Сейчас, когда его внушительные силы разбиты, самый подходящий момент, дабы завершить начатое, потому медлить нельзя. Нельзя дать противнику время перестроиться. Подготовиться. Поэтому я выдвигаюсь немедленно преследовать его. С самой быстрой конницей, что в моем распоряжении есть. Твои тяжелые всадники не годятся для молниеносного удара по степи. Я вверяю заботу о персидском воинстве тебе. Отныне ты — байварапати, предводитель десяти тысяч. Если я сложу свою голову на севере, ты вернешь наших воинов домой. Не смей идти за мной, Рустам. Это мое прямое веление тебе, как твоего царя. Помни. Я оставил на тебя своих детей. Не только тех, кто служит мне с оружием в руках. Но и тех, о которых мне не хватило духу как следует заботиться. Ты знаешь, о ком я. Я верен своему слову и отправляюсь на встречу врагу со спокойным сердцем. Зная, что Роксана найдет в тебе крепкую опору и защиту.
Кир Ахеменид».
Табличка чуть не треснула в руках перса. Столь сильно он сжал ее.
— Господин… — осторожно прошептал стражник, но Рустам его не слушал.
Стрелой он выбежал наружу, едва не опрокинув шатер. Глаза лихорадочно обводили лагерь и многочисленные палатки. Шатра Кира среди них не было. В отчаянии взор Рустама метнулся на север. Туда, где вдоль берега реки раскинулась степь, утопавшая в последних лучах заката. Ближе к горизонту он заметил облако пыли, стремительно уменьшавшееся в размерах.
Стон, перешедший в рык, сорвался с уст. Первой мыслью было немедленно седлать коней и отправиться следом за Киром. Кровь вскипела в жилах. Как?! Как он мог так обойтись с ним?! Пренебречь помощью, когда она так нужна?! Неужели великий Кир проявил неблагодарность? Впервые за собственную жизнь?!
Но прохладный ветер с реки быстро остудил голову. Взор, все еще полный разочарования, вернулся к глиняной табличке, что по-прежнему сжимала правая рука. Письмо чуть треснуло от нажима в порыве чувств. Когда же Рустам вновь поднял глаза к горизонту, облако пыли уже рассеялось. Медленно, будто во сне, перс опустил веки и убрал послание за пояс. Глубоко вдохнул и выдохнул. Прислушался к лагерной суете. К бряцанью доспехов, стуку походных котелков и приглушенному гомону бойцов. Сумерки сгущались над станом, и люди, отпраздновав победу, готовились отойти ко сну. Заслуженному отдыху. И только избранные прямо сейчас рассекали степь, подобно стрелам, к северу отсюда. Избранные, места среди которых не нашлось для него.
«Это мое прямое веление тебе, как твоего царя. Помни. Я оставил на тебя своих детей. Не только тех, кто служит мне с оружием в руках. Но и тех, о которых мне не хватило духу как следует заботиться. Ты знаешь, о ком я».
— Помню, — беззвучно шевельнулись губы.
Рустам открыл глаза. Горечь была еще слишком велика, но он принял свою судьбу. Принял волю повелителя. Ведь он был ему как отец. А разве можно желать лучшего отца, чем Кир Ахеменид?
Все еще чувствуя опустошение, перс вернулся в шатер и кивком отпустил стражника. Тот почтительно поклонился, затем поспешил незаметно удалиться.
Почему?
Сей вопрос продолжал терзать разгоряченную голову перса. Неужели Кир уверен в том, что сможет справиться с врагом малыми силами, уповая на внезапность? Вдруг войск не хватит, и царь попадет в беду? А рядом уже не будет того, кто прикроет спину или защитит от смертоносного клинка?
Вновь в жилах забурлила кровь. Снова Рустам едва сдержался, дабы не отправиться на север немедленно. Нагнать повелителя и присоединиться к нему. И пусть он разгневается, пусть прикажет позорно выпороть его. Но Рустам будет рядом, и так спокойнее за жизнь правителя.
Но табличка за поясом, будто мгновенно превратилась в огромную стелу, удержала на месте.
«Он отдал мне приказ. И я не в праве его нарушить. И не в праве сомневаться в мудрости Ахеменида. Он столько доказывал ее на деле. Раз мой царь считает, что сил хватит, значит… так и есть».
Но сомнения никуда не улетучились. Они глодали изнутри. И то странное послание, что получил Кир из Вавилона, лишь подпитывало их.
«Что же в нем?».
Рустам так погрузился в тяжкие думы, что не сразу вспомнил о пленнике. В реальность его вернул ехидный и злорадный смех. Подняв голову, перс увидел, как Сагарпис откровенно потешается над ним.
— Что тебя веселит, гнусный кочевник?!
— Пес получил пинка под хвост от своего хозяина и теперь скулит в одиночестве, — сорвались в ответ слова, полные яда.
— Замолчи! Немедленно замолчи! — рука Рустама схватилась за меч.
— А не то что? — хмыкнул пленник. — Зарежешь меня? А как же милосердие и гостеприимство? — последние слова были брошены с особой издевкой. — Так и знал, это лишь сотрясание воздуха, подобно лаю дворовой шавки! Вы все такие.
— Не смей! Не смей говорить такое!
Лязгнул металл, клинок выскочил из ножен. Вид оружия не вызвал страха на лице массагета. Лишь заставил его презрительно скривиться:
— А может все проще, а? Царь побежал к моей матери за миром? Понял, что не одолеть его псам благородный народ степи. А как скрепить мир между государствами? Конечно же выдать свою дочь за знатного сына свободных просторов. Храброго и мужественного. Не чета собаке.
Рустам шагнул вперед. Слепая ярость застилала ему взор. Пальцы сжали рукоять меча так, что костяшки побелели. Сагарписа же это ничуть не трогало. С искренним наслаждением и откровенным презрением он бросил:
— А что, прекрасный ход. И со мной ей всяко будет лучше, нежели с послушным псом, которого пинают даже свои!
С диким ревом Рустам набросился на пленника и вогнал ему клинок прямо в сердце. Удар оказался такой силы, что с легкостью прошил доспех, лезвие наполовину вошло в тело. Гримаса боли исказила массагета, но в его глазах по-прежнему плясали огоньки презрения.
Перс дернул меч, тот со скрежетом вышел из раны, задевая пластины. Кровь обагрила лезвие и доспех кочевника. Он упал на колени и, не глядя на Рустама, прохрипел:
— Даже сейчас ты поступаешь, как пес… послушный пес… — с трудом пленник поднял взор на Рустама, — но уже моей воли.
Пелена ярости стала сходить с перса, но он по-прежнему крепко сжимал оружие:
— О чем ты?!
Сагарпис тихо и хрипло рассмеялся:
— Теперь моя мать ни за что не пойдет на мир… и будет сражаться… до последнего.
Вздох сорвался с губ массагета, он завалился на бок и замер, глаза закрылись.
Тяжело дыша, Рустам стоял над телом убитого, а кровь медленно стекала с клинка и капала рядом на землю.
***Последние лучи света поглотила ночная тьма, когда Рустам внезапно вышел из шатра, чем застал караульного врасплох. Тот был уверен, что командир давно почевает и предается заслуженному отдыху. Однако стражник быстро опомнился, выпрямился и поклонился.
— Господин?
Несколько секунд воин внимательно рассматривал стражника. Тишина выдалась какой-то напряженной. Была слышна далекая трель кузнечиков и крики ночных птиц. Наконец Рустам нарушил молчание. И его слова заставили караульного оцепенеть.
— Заберите пленного из моего шатра и подготовьте к погребению. Воздайте павшему все достойные почести.
— А… — непрошенные вопросы так и норовили сорваться с уст, но воин сдержался, — как прикажешь, господин.
Будто намереваясь удовлетворить любопытство своего человека, перс добавил:
— Это была последняя просьба благородного массагета. Он сам изъявил желание броситься на меч.
— Да, господин.
Больше Рустам ничего не сказал, лишь отступил, давая своим бойцам исполнить приказ. А те и не собирались спрашивать. Кто они такие? Но перс знал, что если не спросят они, то это сделает другой. Он сам. С самого себя.
Одобрил бы Кир сей поступок? Даже если б узнал об истинных его причинах? Рустам сомневался. А в том, что повелитель не приемлет ложь — не сомневался ни на миг. И от этого было только хуже.
Глава 15
Несколько дней минуло с тех пор, как маленькая точка, в которую превратилась процессия, что сопровождала богато украшенный саркофаг, полностью исчезла за горизонтом. Атосса не видела этого, ибо окна ее покоев выходили на север, а путь в Пасаргады, место последнего упокоения мамы, вел на восток, в сторону восхода солнца. Навстречу лику Ахура-Мазды. Но царевна могла представить. Стоило лишь опустить веки… как перед внутренним взором вновь вставала скорбная картина. В торжественном молчании люди идут по каменным плитам, окружая гроб с телом Великой царицы. А пальмы вдоль царской дороги плавно шуршат листьями над головой. И вот одна картина сменяется другой. Более радужной и привычной. Кассандана сидит в тени груш царского сада и прислушивается к кряканью уток в пруду. Он блестит в свете дня. Шелест деревьев убаюкивает, навевает сонливость, а она, Атосса, неспешно приближается к знакомой скамье…
Девушка вздрогнула и открыла глаза. Слабый ветерок колыхал кронами и цветами жасмина. Но сад внизу оставался пуст. Непривычно пуст. Тих.
Слезы проступили в уголках очей, однако царевна не дала им скатиться. Нет. Не сейчас. Она не может вновь позволить чувствам овладеть собой. Пусть и хочет дать волю горю. Броситься вслед удалявшейся процессии. Но для дочери Ахеменид существует не только «я хочу». Есть еще «я должна». Так учил папа.
«Отцова любимица» — вспомнила она речь Роксаны, и пальцы невольно стиснули каменный поручень.
Эти слова причиняли боль, словно хлыст, и были пропитаны ядом. Атосса никогда не замечала раньше за сестрой подобной ярости. Она всегда была чересчур пылкая, более дерзкая. Но чтобы так в открытую изливать ненависть… Ненависть, казавшуюся столь искренней… И от сего становилось лишь больнее.