- -
- 100%
- +
— Что делать, мой царь?
В голосе телохранителя не чувствовалось страха. Будто окружающие повелителя бойцы подпитывались его поразительным внешним спокойствием. Не подозревая о том, что творится внутри.
Кир не хотел ничего делать. Не желал искать выход. И только ответственность за жизни своих людей побудили к действию.
Собравшись с духом, он уже хотел приказать идти на прорыв, пока их полностью не перестреляли, словно зайцев, как вдруг раздался очередной свист. Поначалу царь принял его за еще одну стрелу, пущенную массагетами. Однако через секунду осознал — это был тот же звук, что он услышал, когда стоял посреди покинутого шатра. Вот свист повторился вновь, и смертоносный дождь резко прекратился. Несколько мгновений персы ждали, не шевелясь, и только потом рискнули опустить щиты. Их глаза встретились с суровыми лицами воинов степей. Все такие же хладнокровные, они отвели луки, но держали их наготове.
Напряженная тишина, прерываемая лишь воем ветра, ржанием лошадей да стонами раненых, повисла над станом. Враги не сводили друг с друга взора. Бой мог разгореться в любую секунду. Быстро бившееся сердце Кира жаждало этого, но он не мог не думать о своих людях. Если есть возможность вывести их отсюда, он попытается ею воспользоваться. А за свое безрассудство потом ответит сполна…
Размышление прервало громкое ржание и цокот копыт. Все персы, как по команде, обернулись и уставились на всадника, показавшегося среди шатров. Конь, покрытый золотистой тканью, величаво приближался сюда, а из седла на Кира и его людей высокомерно взирала женщина. Ее манере держаться на лошади позавидовал бы и опытный наездник. Кажется, что она всю жизнь провела в седле. Стеганый доспех с золотыми чешуйками не мог скрыть стройного и подтянутого тела. Из-под бронзового шлема выбивалась копна темных с проседью волос. Массагеты почтительно расступались перед незнакомкой, которая уже почти не являлась таковой. Последние сомнения улетучивались, словно роса под жарким солнцем. Перед ними сама царица Томирис.
— Так-так-так, — вальяжно протянула она, — кто это пожаловал в мой дом? Неужели сам Кир, поработитель народов?
Последние слова неприятно резанули Ахеменида. Не хуже, чем заточенный клинок.
— Ты сама знаешь, что это не так, царица, — решил он придерживаться равного обращения, несмотря на открытое презрение соперницы.
— Я знаю, что ты явился без спроса на мою землю. Большего мне ведать без надобности.
— Лишь после того, как твои воины не раз нарушали границы моего государства…
— Довольно!
Персы вздрогнули и изумленно переглянулись. Никто на их памяти не смел так бесцеремонно закрывать их повелителю рот. Несмотря на тяжелое положение, внутри них разгорался праведный гнев. Бойцы с трудом сдерживались, чтобы не наброситься на Томирис, пусть и ценой собственной жизни. И только спокойствие Кира удерживало их от опрометчивого поступка.
Царица привстала в седле и подалась вперед. Сощурила глаза.
— Здесь твои красивые речи ничего не стоят, Ахеменид. Можешь не пытаться очаровать меня своим благородством.
Кир не изменился в лице и взгляда не отвел. Молча ждал, когда Томирис продолжит. И она не заставила терпеть долго. Острый, подобный металлу, голос прорезал вечернюю тишину степи.
— Все мы знаем, что лучше нанести упредительный удар, чем в страхе ждать собственной участи.
— Те же самые слова я слышал от твоего сына, — спокойно проговорил Кир, — вижу, он многому от тебя научился.
Царица вздрогнула, и владыка персов понял, что попал в цель. Видимо, воительница считала Сагарписа погибшим. Она опустилась обратно в седло. Лицо слегка побледнело, однако через миг Томирис овладела собой.
— Он обучился всему лучшему, что знаю я. И если попал к врагу в плен, то умрет достойно! Как подобает воину массагету!
— Зачем ему умирать? — вкрадчиво поинтересовался Кир. — Ты можешь спасти жизнь сыну. Разве оно того не стоит?
На этот раз Томирис не колебалась. Поджав губы, она процедила:
— Бойца на царя я не меняю. У меня есть возможность отрубить голову персидскому чудовищу, что пожирает всех на своем пути! И я готова заплатить за это любую цену.
— Любую?
— Да, — твердо молвила царица, сжав поводья в кулаках, — любую.
— Моя смерть ничего не даст тебе. В империи и в роду найдутся те, кто захочет за меня отомстить и искупить поражение. Они вернутся с еще большим войском.
— Если нам удалось убить самого Кира Великого, то остальные нам и вовсе не страшны! — выплюнула Томирис.
Конь под ней грозно фыркнул.
Персы вновь переглянулись, чувствуя, что приближается неминуемый конец. Они думали лишь о том, как подороже отдать свои жизни и защищать любимого повелителя до последнего вздоха.
Кир же думал совсем о другом. О собственном безрассудстве, которое подтолкнуло его сюда. Загнало в ловушку тех, кто сегодня погибнуть не должен. Нет, Ахеменид не жалел себя и не боялся сегодня увидеть смерть. Ведь тогда он исполнит то, что в тайне желал, придя сюда. Увидит Кассандану. Но что он скажет ей, глядя в глаза? Скольких невинных жертв стоит будет эта встреча?
«Даже Ахеменид совершает глупости» — с горечью подумал царь и решительно вознамерился вывести людей из западни, в которую сам их привел.
— А если я предложу мир на твоих условиях? — невозмутимо спросил он.
Персы в очередной раз переглянулись.
Томирис же презрительно бросила:
— Трясешься за свою жизнь, великий?
— Нет, — он и бровью не повел, — за своих людей.
— И что же ты предлагаешь?
— Отправить гонца. Пусть привезет твоего сына из плена в обмен на жизни моих людей…
Злобный смех прервал Кира. Томирис расхохоталась на весь лагерь. Ее гогот подхватил ветер и разнес по округе зловещим эхом.
— Ты держишь меня за глупую мышь, Ахеменид?! Чтобы я позволила тебе привести сюда помощь?
— Они не успеют, — спокойно возразил царь, — твой самый быстрый гонец с посланием от меня. А пока мы заключим мир. На твоих условиях, — последние слова он выделил.
— И взамен ты просишь отпустить вас?
Кир кивнул.
«Я встречусь с тобой, Кассандана. Обязательно встречусь. Но сперва спасу тех, кого подвел».
На сей раз Томирис размышляла дольше. Около минуты. Она опустила голову на грудь. Лошадь под ней нетерпеливо переминалась с ноги на ногу и цокала копытами, высокомерно посматривая на людей перед собой. Массагеты, окружившие персов, держали луки наготове. Все были напряжены, как тетива перед спуском.
Наконец, царица подняла взгляд и посмотрела на Кира. Тот ожидал, что условия окажутся тяжелыми. И не ошибся.
— Пока я жду возвращения Сагарписа, ты, Ахеменид, мой пленный. И, как уже сказала раньше, бойца на царя я не меняю. Потому ты сможешь уйти только после заключения мира на моих условиях и клятвы перед богами, что никогда его не нарушишь.
— Каковы условия?
— Вы оставляете сако-массагетские степи, и с этого дня ни одна нога перса не должна переступить за правый берег реки Охом[1]. Выплатить дань общим весом в два человека, и никогда, — она сощурилась, — никогда не возводить укреплений на наших границах.
Кир почувствовал, как кровь начинает отливать от лица и постарался быстро овладеть собой.
Отступить за Охом… это значит, что Томирис требовала оставить ей не только степи, но и Маргиану, большую часть Согдианы и Бактрии. Огромная дань была куда меньшей проблемой. А отсутствие укреплений на границе позволит массагетам и дальше безнаказанно совершать набеги на земли империи.
Ахеменид это понимал. И Томирис, судя по самодовольной ухмылке, тоже. Оставался всего один вопрос — готов ли царь на столь унизительные условия ради спасения людей?
Кир еще сам не осознал того, но постыдное преклонение перед кочевниками пробудило в нем жажду отмщения. И оно смогло заглушить на время боль утраты. Разум полностью прояснился и заработал, как раньше.
«Главное сейчас — выбраться из западни. Остальное — дело поправимое».
— Так каков будет твой ответ, великий? — вопрос прозвучал не менее издевательски.
Сжав ладони в кулаки, Кир с трудом заставил себя ответить. Ровно и беспристрастно.
— Я принимаю эти условия, царица Томирис. Если ты позволишь нам уйти.
Персы вновь переглянулись. Они испытывали полное замешательство и изумление, не совсем понимая, как воспринимать происходящее. Гордость за любимого владыку, поступившегося многим ради них, смешалась с горечью унизительного поражения. Бойцы хотели наброситься на врагов. Разорвать многих ценой своих жизней. Быть может, дотянуться и до самой воительницы, презрительно взирающей на них с коня. Но не смели. Не смели ослушаться приказа.
— Я позволю, — ухмылка медленно сползла с ее лица, голос снова стал металлическим, — лишь когда увижу Сагарписа перед собой. Но если того не случится… — ее перекосила злобная гримаса, — то клянусь богом солнца, владыкой массагетов, я напою тебя кровью, Ахеменид!
[1]Охом (Атрек) — река на границе современных Ирана и Туркменистана.
Глава 17
Жаркое, вавилонское солнце. В самые горячие дни оно способно испепелить землю, нанести тепловой удар и заставить растения увядать. Когда дневное светило достигает зенита, тени исчезают с улиц, а вместе с ними — и все горожане. Жители предпочитают пережидать пекло под крышами домов, в прохладе стен и с кувшином пива, вкушая холодные фрукты. Полдень — день тишины и безлюдья. И именно это время выбрала Атосса для поиска ответов на вопросы, несмотря на то, что зной заставлял выступать неприятную испарину на лбу. Зато никто не станет отвлекать и окружать лишним вниманием. Но это вовсе не значило, что царевна собиралась отправиться в город одна.
Она боялась Бардию. До сих пор не осознав истинной причины. Боялась. И такая неизвестность пугала сильнее самой страшной правды.
Медленно вышагивая вдоль подножия лестницы дворца, девушка отрешенно осматривала висячие сады, но не поражалась красотами. Не слышала тихого журчания воды. Не чувствовала спасительной прохлады и легких дуновений с ароматом зелени, приятно освежавших в полдень. Не видела вялого колыхания листьев. Разум ее был сосредоточен на думах, а вызванный отряд персидской стражи, со щитами и копьями, неотрывно наблюдал уже за ней. Словно чувствуя на себе их взгляд, Атосса держала спину прямо и не позволяла страху проявиться ни на лице, ни в движениях. Лишь бледность выдавала волнение, но любой встречный принял бы ее за переживания из-за смерти матери. Тем более они не оставили ее в покое. Не могли оставить…
Раздались тяжелые шаги. Царевна едва заметно вздрогнула и обернулась. По ступенькам спускался Бардия. Вальяжно и неторопливо, с чувством собственного достоинства. Левая ладонь покоилась на рукояти меча, и, похоже, ощущение оружия доставляло ему удовольствие. Завидев сестру, царевич улыбнулся. Улыбка вышла… странной. С виду это был ее брат. Но что-то оставалось не так.
Атосса нашла в себе силы сдержанно улыбнуться в ответ. Слабый порыв ветра чуть всколыхнул подол ее синего одеяния. Свободного, из льна, чтобы не было так жарко. Но предательская испарина все равно проступила на лбу сильнее.
Заметив отряд стражников, царевич на секунду остановился, потом продолжил спуск. Еще медленнее. Улыбка стала чуть шире.
— Зачем нам столько воинов? Думаешь, я не смогу один защитить тебя?
— Всякое может произойти на улицах города, — пожала плечами Атосса, сложив руки перед собой, — лучше подумать обо всем заранее.
— Ты чего-то боишься? — тяжелые сапоги преодолели последнюю ступень, пристальный взгляд Бардии впился в девушку, когда он остановился в нескольких шагах от нее. — Или кого-то?
Как ни старалась Атосса призвать на помощь всю выдержку, она не смогла не отвести взгляда. Слишком пронизывающим оказался взор Бардии. Настолько, что посреди зноя по коже пробежал неприятный холодок.
— После покушения на тебя, можно ожидать всяких подлостей со стороны, — тем не менее ровным тоном ответила она, делая вид, что наблюдает за работой садовников, — охрана лишней не станет. Да и убийца может прятаться где-то рядом. Кто знает, вдруг он безумен? Что происходит в голове с помутившимся разумом только боги ведают.
— Убийца? Разве стражники сказали, что кого-то убили?
Тон царевича оставался спокойным, с легким налетом интереса. Атосса испытывала растерянность, но старалась не подавать вида. Первый камень пролетел мимо цели.
— Нет, но я намерена проверить, так ли это на самом деле? Чтобы полностью во всем удостовериться. Люди могут ошибаться.
— Ты права, сестра, — на долю секунды в голосе царевича зазвучала насмешка, — люди могут ошибаться.
Атосса обернулась через плечо. Все с той же осторожной улыбкой, царевич выжидал неподалеку.
— Потому стража отправится с нами, — тихо повторила она.
Всем своим видом показывая полное равнодушие, Бардия пожал плечами:
— Как скажешь.
— Хорошо. Тогда не станем надолго задерживаться и отправимся в путь. Возьмем лошадей…
— Напомни еще раз, куда мы?
— Сначала главный дом воинов в Вавилоне. Хочу расспросить о судьбе тех двух несчастных, что отдали души богам во сне. Потом посетим место гибели конника Артавадрии.
— Это недалеко отсюда, — подметил царевич и с легким нажимом добавил, — лошади не нужны, дойдем пешком.
Девушка вскинула правую бровь:
— Откуда тебе известно, что недалеко?
— Я же не раз бывал в доме воинов, — хмыкнул брат, — или ты о чем другом подумала?
— Неужели ты заставишь меня идти по жаркому солнцу? — пропустила мимо ушей она встречный вопрос. — Последние дни… подточили мои силы.
— А ты когда-то жаловалась на их отсутствие?
Вновь эта осторожная улыбка, и ответное послание, которое звучало двояко. Атосса никак не могла понять, насмехается Бардия или спрашивает серьезно? И если последнее… почему не знает ответ?
— Ты… — начала было она, в мыслях уже придумывая способ подловить брата, как он ее опередил.
— Донесу на руках, так и быть. Если почувствуешь себя плохо. Или возьми… носилки.
— Паланкин? — оторопело уточнила царевна.
— Он, — кивнул Бардия.
— С каких пор ты стал сторониться конных прогулок?
— После неудачной охоты, — царевич спокойно выдержал ее взгляд.
Атосса же внезапно спросила:
— Ты что, стал бояться лошадей?
Бардия сощурился, в его зрачках вспыхнул нехороший огонь.
— Нет, — и зловеще добавил, — это они стали бояться меня.
Девушка вздрогнула и отступила на шаг:
— Что ты хочешь сказать?
— Наверное запах львов остался на мне, — как ни в чем не бывало ответил брат, — вот и пугаются теперь. Запах хищников проходит долго.
— Не стану спорить, — чуть помедлив с ответом и овладев собой, молвила Атосса, — тебе лучше знать о повадках и аромате этих диких животных, столько раз охотился на них.
— Да, сестра, — подтвердил Бардия и внезапно ухмыльнулся. Злобно. С прищуром. — Я и сам хищник.
Ухмылка была на лице брата всего мгновение, но она заставила царевну похолодеть. Видимо, кровь невольно отхлынула от ее лица, ибо царевич учтиво поинтересовался:
— Тебе плохо? Может, стоит отменить прогулку? Или могу понести тебя прямо сейчас.
— Нет! — чуть поспешно возразила она и, сжав кулаки, решительно направилась к выходу с площади. — Мы не станем терять время. Со мной все хорошо.
Атосса не обернулась, потому не видела, как Бардия вновь ухмылялся ей вслед. Когда же брат поравнялся с ней, а позади раздался дружный топот сапог охраны, вид царевича снова был равнодушным и скучающим… пока они не приблизились к воротам, и под ноги Атоссе не бросился один из местных садовников. Царевна резко остановилась и ахнула от неожиданности. Она услышала, как несколько стражников обнажили клинки, и вскинула руку, повелевая им остановиться. Павший перед ней ниц человек выглядел совсем безобидным. Простая рубаха, опоясанная кожаным ремнем, была покрыта пятнами то ли пота, то ли воды. В растрепанных волосах цвета угля виднелись частички трав и растений, что выдавало род занятий с головой.
— О, прекрасная! О, божественная! — пролепетал он, глотая пыль. — Позволь обратиться к тебе!
Царевна невольно покосилась на Бардию. Тот наблюдал за происходящим с полным равнодушием. Если не считать пляшущих огоньков в глазах. Словно брат молчаливо одобрял поведение садовника и даже получал от этого наслаждение.
— Я очень спешу, слуга вавилонских садов, — мягко ответила она, обращаясь к человеку, — но могу уделить тебе минуту, если твоя просьба очень важна.
Садовник выпрямился, оставаясь стоять на коленях. В жесте мольбы протянул к Атоссе мозолистые руки.
— О, прекрасная! О, божественная! — взор его светился надеждой. — Только к тебе смею обратиться я! Ибо о доброте твоей, достойной самого великого Ахеменид, слагают песни! А почтенный Камбиз не станет снисходить до такого жалкого раба, как я.
Царевна нахмурилась, и садовник, поняв, что сболтнул лишнего, чуть стушевался и уже вновь хотел пасть ниц, как девушка напомнила.
— Меня ждут важные дела. Посему излагай, пожалуйста, свою просьбу быстрее.
— Я, прекрасная, я, божественная, с прошением милостивым к тебе! — залепетал садовник, стараясь поскорее изложить суть. — Позволь мне и другим слугам садов возвести рядом с ними памятную надпись. Что великий Навуходоносор создал сие творение в дар супруги своей, дабы та не тосковала по своей родине.
Человек умолк и с еще большей мольбой да надеждой воззрился на Атоссу, словно перед ним предстала сама богиня во плоти.
Царевна же, несмотря на то, что разум ее занимали совсем иные думы, оказалась удивлена просьбой садовника. Даже испытала замешательство, чтобы отойти от которого понадобилось несколько секунд.
— Но… но зачем ты спрашиваешь моего разрешения на подобное дело?
— О, прекрасная! — завел старую песнь садовник. Атоссе очень хотелось его оборвать и поторопить, но она всегда придерживалась правила быть вежливой со всеми. Даже с теми, кто по статусу считались недостойными. — О, божественная! Разве могу я или кто еще без веления Ахеменид возводить надпись, что восхваляет кого-то, помимо дома твоего?
— Наш дом тем и славится, что с уважением и почитанием относится к величию прошлого и тем, кто это прошлое создавал, — мягко заметила Атосса и ободряюще улыбнулась.
— Значит ли сие, что мы можем воздвигнуть памятную надпись? — глаза садовника засветились счастьем.
— Можете, — кивнула царевна, — никто не станет этому препятствовать. Благие дела должны не только вознаграждаться, но и поощряться. Только почему вы решили возвести именно эту надпись? Неужели ты думаешь, что Ахемениды настолько невежды и несведущи в том, кто построил эти чудесные сады?
Лицо садовника на миг окаменело. Он облизал губы и опасливо покосился на Бардию. Атосса проследила за взглядом слуги. Царевич стоял с тем же скучающим видом и, кажется, происходящее его ничуть не заботило. Даже огонь в глазах потух.
— О, прекрасная… — засипел садовник, — о, божественная… да чтоб отсох мой язык, я б никогда…
— Я удовлетворяю твою просьбу, — резко перебила царевна и демонстративно прошествовала мимо, — а сейчас меня ждут неотложные дела. Возвращайся и ты к своим.
— Безгранично милосердие твое!.. — понеслось ей вслед, но через секунду голос слуги утонул в топоте телохранителей.
Их небольшая процессия вступила под спасительную тень от арки ворот, когда девушка как бы невзначай обронила:
— Удивлена, что ты не знал, кто и для кого воздвиг сады Семирамиды.
— Никто не может знать все, — пожал плечами Бардия.
— Разве учитель прошлого, которого в детстве приставил к тебе папа, не рассказывал об этом?
— Может и рассказывал, да я забыл. Я воин, а не ученый. Это тебе в текстах жить за радость, мудрая сестра.
Царевна вновь посмотрела на брата, пытаясь понять, издевается тот над ней или нет? Бардия выглядел учтивым и приветливым. Ни намека на иронию или шутку. Потому Атосса поспешила отвернуться.
Они как раз миновали ворота и вышли на улицы Вавилона. Тихие и безлюдные в полуденный зной. Даже несмотря на тонкую одежду, царевна ощутила жар. Взор остановился на величественных стенах и воротах богини Иштар, украшенных синей глазурью да рельефами быков. Атосса не хотела, чтобы Бардия видел сейчас ее лицо. Ей нужно несколько мгновений, дабы овладеть собой.
Нет, царевну смутило не то, что брат не помнил рассказов учителя. Дело в том, что папа никогдане приставлял к Бардии такового! Кир видел в младшем сыне воина, а не писца.
Она чувствовала его пристальный взгляд на своем затылке. И он жег не менее сильно, чем беспощадные лучи с белесого небосвода. Сердце учащенно билось в груди.
«Что с ним? Что с ним? Что с ним?».
Атосса не могла ответить на этот вопрос. Страх подступил к горлу. С превеликим трудом она заставила себя его проглотить. Атосса не могла ответить…
…Как и он не мог залезть к ней в душу и увидеть все. Но так желал. О, как же он желал! Отдал бы многое за обладание лишь частичкой способности собрата заглядывать в разум другого. Разум сильного. А она сильна. Он чувствовал это. Как и то, что она его боится. Подозревает неладное. Но не мог решить вопросы сейчас. Нельзя. Слишком мало сил. И слишком далекая цель.
«Ждать. Ждать и быть осторожным».
Хищный оскал обнажил белые зубы, когда царевна снова обернулась к нему…
…Она вздрогнула, ибо на секунду показалось, что Бардия зловеще улыбается… а колебания зноя над его лбом сливаются в жуткие рога.
Девушка чуть тряхнула головой. Та слегка закружилась, выступил холодный пот.
— Говорил, надо было взять носилки, — донесся до слуха учтивый голос брата.
Атосса сжала руки в кулаки и заставила себя проговорить:
— Со мной все хорошо. Идем. Наш путь лежит к царскому дому воинов.
Уверенно, насколько могла, она направилась на юг. Бардия последовал за ней. Он уже знал дорогу. И в очередной раз пожалел, что не мог заглянуть внутрь этой головки.
«Пока. Как говорят люди? Красота и ум не могут быть вместе? Вот еще одио доказательство того, что они безнадежно тупы. Вот — красота и ум, идут передо мной. И она должна принадлежать тому, кто этой красоты достоин. А не жалким смертным».
Его не смущал топот ног телохранителей. Он сможет разделаться с каждым, если захочет. Но тогда потеряет дорогу к цели. А этого допустить нельзя. Никак нельзя. Его не смущала стража. Но он видел, как пугает ееего взгляд. И это не могло не вызывать усмешки.
Вышагивая по пустой улице и чувствуя даже сквозь сандалии, как раскалена мостовая, Атосса вдруг поймала себя на мысли, что хочет вернуться во дворец, в спасительную прохладу. А вся эта прогулка утратила смысл. Она уже знает, что с Бардией что-то не так. И нет никакой уверенности в том, что ее затея прольет свет истины на тайну, которую скрывает брат. Царевна подавила слабость. Вновь вспомнила слова отца — смело смотреть в глаза трудностям. Нет. Раз она решила, значит доведет задуманное до конца. И кто знает, быть может, сегодня Ахура-Мазда пошлет ей знак, как добраться до правды?
Пребывая во власти смятения и тяжких дум, Атосса не заметила, как солнце миновало зенит, а их процессия вступила на земли казарм. Местный командир был искренне изумлен, завидев в таком месте и в такое время старшую дочь Ахеменид, и не пытался этого скрыть. Однако не осмелился задавать вопросы. Даже когда царевна настойчиво попросила побеседовать с караульным, несшим службу в ночь таинственных смертей. Сама девушка испытывала сильную усталость. Ноги налились свинцом, но она стойко не показывала вида, несмотря на то, что палящие лучи пекли голову, а пристальный взор брата — затылок.
— Ты никуда не отлучался с этого места? — спросила она стражника.
Тот, держась за копье, поклонился чуть ли не в пояс:
— Никуда, моя госпожа. Всю ночь провел у входа. Это мой долг. Моя служба.
— Я не сомневаюсь в твоей порядочности, — улыбка на бледном лице царевны выглядела вымученной. Командир, стоявший чуть поодаль, был готов в любой миг прийти на помощь, если почетной гостье станет плохо. — Скажи, никто не проходил мимо тебя? Кто-нибудь незнакомый?
— Нет, — заверил воин, не поднимая головы, — иначе я бы не пустил его ценой своей жизни!
— И ты так и стоял здесь всю ночь?
— Да, госпожа.
— Не сомкнув глаз?
Стражник вздрогнул, и это не укрылось от Атоссы. Воин затравленно покосился на командира. Тот насупился. Весь вид его говорил о том, что подчиненному не поздоровится, если выяснится, что он спал на посту.
— Если скажешь правду, — мягко молвила царевна, — то избежишь наказания.
— Моя госпожа…
— Даю слово дома Ахеменид. Просто скажи. Ты не смыкал глаз той ночью?
Воин еще раз бросил взгляд на хмурого командира. Потом пробежался взором по царевичу Бардии. Тот стоял позади Атоссы и со скучающим видом осматривал плац.