Вельвет

Плюшевый медведь плелся по крутобокой улице, высоко подняв ворот плаща и натянув фетровую шляпу на уши. Хрустел снег, завывал ветер. Внизу, в долине реки, вырастали над трубами медоперерабатывающего завода белые султаны пара, а за ними алел рассвет – торжеством, доминантой красного цвета.

Войдя в здание бывшего гастронома, медведь тяжело, устало поднялся на четвёртый этаж. От лифта вело множество стрелочек-указателей, из которых читалась лишь одна – с поблекшей надписью «Михайлов и партнеры». Та же надпись украшала дверь в тёмный, без окон, кабинет, похожий на горную пещеру. Там сипели трубы, пахло столетней пылью, и лампочка под потолком мигала, будто ее пробил нервный тик.

Поежившись, медведь надел вместо ботинок тапочки и разжег печку-буржуйку, дым которой уходил прямо в вентиляционную шахту.

Кроме этой горячей во всех отношениях синьорины, в помещении обитали: уродливый стол, колченогий стул, скрипучее кресло. Стенной шкаф в форме идеального квадрата, бутылка коньяка, синий телефон. А теперь, как вы поняли, и угрюмый плюшевый медведь, сантиметров пятьдесят ростом.

Был он не первой молодости и не первой свежести: шерсть его свалялась, голубые когда-то глаза пришлось заменить на чёрные. Романтизм оброс цинизмом, а любовь к приключениям – первичным дерматозом.

Медведь поставил чайник, сел в кресло и, уютно вытянув лапы к печи, с хрустом развернул утренний номер «Плюшедарского телеграфа». Первая же страница орала жирным заголовком «ПРОФСОЮЗНАЯ СТАЧКА». С черно-белой фотографии смотрел очень важный заяц: велюровый, прилизанный, в широкоплечем костюме, с пышными усами, с настоящими очками, которые увеличивали бусины глаз до размеров канализационных люков.

«Авторитарный стиль управления гражданина Зубова привёл к очередным выступлениям профсоюзов. Несмотря на угрозу остановки конвейера, Зубов продолжил увольнения среди зачинщиков, тем самым сократив штат Центрального медоперерабатывающего комбината им. Ферзева ещё на 70 зверей. Безработица, охватившая Плюшедар с началом мирового финансового кризиса, похоже, продолжает расти ужасающими темпами, и многие встретят праздник если не под мостом, то явно без изысканных угощений».

Медведь не мог не согласиться со статьей. Приближался Новый год, но волшебства не чувствовалось. Последние клиенты так и не расплатились, заказов не появлялось уже недели две, и он исхудал – даже обычное для порядочного зверя пузико еле проглядывало. На съемную квартиру у реки больше не хватало, и приходилось спать здесь, на раскладушке, которая вынималась из стенного шкафа, будто морковка из шляпы фокусника.

Медведь посмотрел на бутылку, она – на него. Они выпили. На душе потеплело, сделалось как-то душевнее, праздничнее.

Заблеял синий телефон. Медведь скептически воззрился на него и неохотно поднял трубку.

– Детективное агентство «Михайлов и партнеры».

– Алексей Альбертович Зубов.

– Простите, мы очень заняты. Перезвоните позже.

Михалыч кинул трубку обратно на рожки, достал из ящика стола освежитель и пшикнул в рот, чтобы прибить запах выпивки.

Не прошло и секунды, как телефон зазвонил вновь. Медведь мысленно посчитал до пяти и лишь тогда ответил:

– Детективное агентство «Михайлов и…

– Плачу по двойной ставке, – злобно перебил его Зубов. На этот раз Михалыч не кобенился.

***

Через сорок минут медведь шёл по территории завода, густо освещенной солнцем. Темнели груды кирпичей от разобранных баррикад протестующих, мрачно глядели деревянные постройки с выбитыми окнами. Из цеха в цех спешили плюшевые, велюровые, замшевые звери в одинаковых джинсовых комбинезонах; гудело, ревело, бурлило; воздух наполнял сладкий запах меда.

– Вы опоздали, – напомнил Зубов и указал за стальную цистерну, в которой что-то оглушительно булькало. Медведь не стал объяснять, что его «ГАЗ» долго не хотел заводиться, и молча прошествовал в строение с надписью «Администрация», украшенное бумажными снежинками.

В кабинете Зубова царил гигантский стол из древесины грецкого ореха. На столе – золотая ручка, воткнутая в именную подставку, будто томагавк. В углу сверкала елка с новыми игрушками, за окном открывался вид на лес, припорошенный снегом. Было много-много стекла, натуральной кожи и блестящих поверхностей. Комната, где чувствуешь себя ничтожеством.

– Ваши партнёры придут? – поинтересовался заяц.

– Их застрелили. Пару лет назад.

– Понятно.

Больше Зубов никак это не прокомментировал: уселся за грецкий орех, пригладил набриолиненные уши. Не дождавшись приглашения, Михалыч бухнулся напротив и положил шляпу на колени.

Зубов молчал. Медведь решил, что никуда не спешит, скрестил нижние лапы, потом поменял их местами. Потом поменял ещё раз – это было весело.

– Мою жену преследуют, – веско сказал Зубов, вытащил из сейфа пачку и шлёпнул на стол.

Это оказались письма: печатные буквы вырезали из газеты и наклеили на мелованную бумагу.

ТЫ УМРЕШЬ

ДА ПРОСЫПЕТСЯ НАПОЛНИТЕЛЬ

ТИК-ТАК, ТИК-ТАК

Все в таком духе. Ругательства, угрозы, фотографии с мест аварий и убийств.

Бумага выглядело дорого, тяжело, но буквы и фотокарточки держались плохо, будто клей выдохся.

– Есть идеи, кто? – спросил Михалыч.

– Это ваша забота. – Зубов эффектно уронил на стол пачку денег, затем вытащил из неё две сизых банкноты. На Михалыча меланхолично уставился отпечатанный енот в полосатом костюме, бессменный председатель исполкома народных депутатов.

– Это задаток и то, что получите в конце.

Говорил Зубов так, будто знал лучше остальных, как и что нужно делать. Или будто ему перо вставили в задницу.

– Не люблю искать чёрную иглу в чёрной комнате, – ответил Михалыч и положил письма на стол.

В кабинете стало столь тихо, что слышался посвист отопительной системы.

Зубов повел плечами, приосанился.

– Я уже сказал: мою жену преследуют. Уже несколько месяцев.

– Это говорите вы.

Глаза зайца сердито блеснули за очками. Он снова пригладил уши, достал из кармана сигару и откусил кончик.

– Курите?

– Пью.

– Это чувствуется.

– Не досыпаю.

– Это тоже чувствуется. – Они снова помолчали, пока Зубов картинно раскуривал сигару и смотрел в окно. Воняло жжеными подушками. – До того, как я встретил Анжелу… мою жену, я часто просматривал раздел брачных объявлений в «Телеграфе». Была… Была одна…

Пауза затянулась дольше приличия, и Михалыч понял, что продолжения не будет. Он поднял бровь.

– Как зовут? Где живет?

– София. Н-не знаю. – На морде Зубова проступило брезгливое отношение. – Когда мы разъехались, она перебралась куда-то в Подкову. Засыпала меня письмами оттуда.

– У неё есть повод писать такое? – Михалыч постучал лапой по угрозам.

Зубов смерил его холодным взглядом.

– Вы забываетесь.

– Кроме писем, что-то было?

– Некто, – Зубов выдержал театральную паузу, – дал объявление, что моя жена ищет легких отношений. И указал наш домашний адрес. Месяц назад за ней шёл какой-то… зверь. Вчера наш подвал пытались поджечь.

Михалыч повертел в лапах шляпу.

– Что милиция?

– Милиция не может выдать своим оклады за прошлый год, не то что…

– Думаю, мне стоит поговорить с вашей супругой.

– Все вопросы, которые вы хотите задать ей, вы можете задать мне, – твердо, уставившись Михалычу в глаза, прочеканил Зубов.

– И все же…

– Она беременна. Черт побери! Я нанимаю вас, чтобы ее больше не беспокоили, а не чтобы…

Директор шлепнул лапой о стол, и бумаги разлетелись в стороны. Воздух в кабинете угрожающе застыл.

– Ну, вы берётесь? – спросил нетерпеливо Зубов, соскребая с усов частицу сигары.

Михалыч повертел в лапах шляпу, надел на уши. Подумав о Новом годе в офисе, он пригласил две лежавшие отдельно банкноты к себе в карман. Они не возражали.

***

Подкова находилась к северу от реки. Это был изогнутый полукольцом многоквартирный дом, построенный еще Высоким народом: с горгульями, с пилонами, с потолками под три метра и гигантскими дверьми, до ручек которых приходилось тянуться на цыпочках. Смотрелась Подкова внушительно – как любой кусок камня размером с гору, – но последние лет двадцать жили здесь звери… скажем так, далеко от вершин успеха. Улица выглядела соответствующе: стены, исписанные мелом; заброшенные трамвайные пути; сгоревший склад. Немного солнца в замерзших лужах.

Вызнав у управляющего номер квартиры, медведь пошел к скрипучему лифту, такому огромному, что туда мог бы залезть жираф. Лифтер – седой осел с грустными глазами – все время курил и кашлял, едва не выхаркивая наполнитель на пол. Михалыч старался не дышать.

– Шестнадцатый! – прохрипел осел и скрючился от очередного приступа внутренней копоти. Михалыч не удержался и бросил ему:

– Курить – набивку чернить.

Лифтёр без сил махнул копытом и поехал дальше.

Газовые лампы слабо освещали ряд дверей и вздыбленный ковер, похожий на спину мамонта. За стеной помурлыкивало радио.

Михалыч прошелся туда-сюда, пока не набрел на дверь с номером «1043». Встал на цыпочки и постучал. Подождал и постучал еще раз. Послышались тихие шаги, хрюкнул замок, и осунувшаяся кошечка уставилась на Михалыча пустыми зелеными глазами.

– Чего вам?

У Михалыча сладко сжалось сердце. На минуту или две он забыл о цели визита и рассматривал хозяйку: низенькую, из черного вельвета, в голубом свитере и серых брюках. На голове у нее белело пятнышко, похожее на елочный шар, ужасно милое.

– Ку-ку? – спросила кошечка.

Мизалыч собрался с мыслями и представился.

– Медведь в квадрате? – Она фыркнула. – Смотрю, ваши родители были оригиналами. Отчество хотя бы не Медведевич?

Пару минут они играли в гляделки, наконец, кошечка неохотно отошла и взмахом лапки пригласила его внутрь.

В квартире царил полумрак – высоченный потолок терялся в темноте, шторы были задернуты, и только на столе горела лампа с зеленым абажуром. В ее свете виднелась пачка дорогой мелованной бумаги и пачка выпусков «Телеграфа».

Кошечка красиво присела на подоконник и закурила.

– Будете? – спросила она, протягивая исцарапанный портсигар.

– Мех берегу.

– Плохо получается.

Жилище выглядело не ахти. В углу корчилась от старости кровать, на журнальном столике воняла чашка с горой окурков. Повсюду валялись платья, кофточки. У окна замерли два чемодана – но не так, как обычно замирают они перед дорогой, а так, будто потерпели кораблекрушение. Где-то была открыта форточка, и выл сквозняк.

– Догадываешься, почему я здесь? – спросил Михалыч. Стула он не нашел и, сняв шляпу, присел на расползающуюся пачку бумаги.

Кошечка затянулась, качнула головой. Дым от сигареты танцевал в темном воздухе что-то восточное.

– Ты преследуешь Зубова с супругой?

– Он женился на авокадо, – хрипло сказала Софи.

– Ты что, расистка?

– Она овощ. Он – заяц. Кто у них родится? Баклажан с ушами?

– Послушай, киска…

– Софи, – сказала она и раздраженно дернула хвостом.

Михалыч хмыкнул, потом хмыкнул еще раз, не сдержавшись, и наклонился вперёд.

– Софи, ты молода. У тебя все впереди. Не трать свое время на прошлое.

– Считаете себя умудренным жизнью?

Михалыч вывернул шляпу туда-сюда.

– Скорее, потрепанным.

– С чего вы решили, что я их преследую?

– Ты знаешь, что она авокадо. Ты переживаешь не лучшие времена, судя по… – Михалыч обвел лапой комнату, а потом постучал по своему импровизированному стулу. – У тебя пачка бумаги, которая тебе явно не по карману. На такой же писали угрозы.

– Я подрабатываю в «Телеграфе». Мне этой бумагой выдают зарплату. Именно поэтому она мне и не по карману.

– Софи…

– Если у вас швы разошлись, и синтипон вылезает наружу, это не значит, что надо остальных учить жизни.

– Софи! – Михалыч повысил голос, теряя терпение. – Мне не обязательно доводить дело до конца, если ты обещаешь больше не преследовать Зубова с супругой. Мы с моей совестью, так сказать, можем прийти к соглашению и закончить расследование на этом визите. Деньги за заказ поделим. Выпьем по чашечке меда…

Кошечка в последний раз затянулась и метко кинула окурок в чашку. Рассыпался сноп искр, освещая нацарапанную прямо на столешнице заячью морду и воткнутый в нее нож.

– Идите вы, Михайлов, к черту со своей совестью.

***

Михалыч с тяжелым сердцем вышел из Подковы, сел в свой «ГАЗ» и стал ждать. Ледяные сиденья морозили спину сквозь плащ и мех, уши дрожали от холода даже под шляпой.

– Один поросёнок пошёл на войну, второй поросёнок – в церковь. Третий взял в лапы совок и метлу и что-то куда-то…

Вельветовая кошечка выскочила из дома в коричневых сапогах и залежалом пальто угольно-черного цвета. Она прищурилась на яркое солнце, нагнула голову, прячась от ветра, и решительно пошла по трамвайным путям.

– Плохой поросёнок, – устало сказал Михалыч себе под нос. – Очень плохой.

Он выждал, пока Софи дойдет до перекрёстка, завёл «ГАЗ» и, фыркая выхлопными, поехал следом. На повороте медведь огляделся: кошачья фигурка прошла к общественной остановке у «Импортпродторга», украшенного новогодним хламом по самую крышу. Теперь Софи ходила туда-сюда, нахохлившись и сунув лапки под мышки – видимо, чтобы согреться.

Михалыч притормозил на противоположной стороне улицы и полюбовался кошечкой. Минут пять спустя он поймал себя на этом и отвернулся. Минут через десять из-за гребня холма звякнуло, и показался ярко-желтый трамвай с цифрой «7». Софи села в него, а Михалыч снял с ручника… мотор посипел и затих.

Шерсть у медведя встала дыбом. Он мысленно посчитал до десяти и повторил трюк со сцеплением и газом.

Проклятый автомобиль не заводился.

Михалыч посидел в салоне, раздраженно слушая, как замшевый отрок-крокодил предлагает у универмага «отдраить обувь до блеска новогодней мишуры». Потом вылез и под завывания ветра добежал до ближайшей телефонной будки.

Измочаленная телефонная книга, как ей и следовало, лежала на полочке под аппаратом. Михалыч полистал заскорузлые страницы до буквы «З».

Зубов обнаружился на сорок первой странице: телефон – 77-43, адрес – Обводная улица, 12.

Медведь постучал лапой по странице и позвонил. Ему не ответили. Он снова побарабанил по странице, набрал завод и, выслушав ледяное молчание Зубова, предупредил о возможном визите Софи.

– Черт вас дери! У меня рабочие взяли в осаду офис, а вы… Я вас зачем нанял?

Михалыч не придумал ответа, закрыл телефонную книгу и вызвал милицию.

***

Зубовы жили на выезде из города – в районе «генеральских» дач, где рядком стояли дома с ажурными балкончиками, ажурными крылечками, витражными окнами в мансардах и красной черепицей, выложенной одна к другой, как чешуя тропической рыбы. Все дома были похожи, и только у двенадцатого – Зубовского – мигала красно-синим милицейская «Победа».

– На той заправке сообщили, что с Зубовой говорила некая кошка, – неохотно пояснил нейлоновый лось в темно-синей форме, когда Михалыч обрисовал ситуацию. Копыто милиционер держал на табельном «Макарове», будто в любой момент могло начаться вооруженное ограбление.

– Сейчас дома никого, – добавил лось. – Вы уверены насчёт опасности?

Михалыч и сам не знал. Он огляделся. Солнце скрылось за облаками, мела поземка. Заснеженная лужайка перед домом Зубова смотрелась так, будто летом на ней спали голышом. Казалось, скверна финансового кризиса не коснулась этих «дач». И все же гараж стоял открытый настежь, а ни одной машины внутри не виднелось.

Медведь прошёл внутрь, огляделся.

– Давайте-ка без самодеятельности, гражданин! – крикнул лось.

– Можешь и дальше собирать снег на плечи. Или можешь присоединиться.

К стенам жалась плетёная мебель, в «мужском» углу висели новенькие, как из витрины, инструменты. Михалыч готов был поклясться, что ими никогда не пользовались.

Милиционер-лось наконец пересилил себя, и вместе они прошли в дом, где попахивало гарью, спустились в подвал.

Все здесь говорило о недавнем пожаре: мебель стояла чёрная, обугленная, стены и трубы покрывала жирная копоть. Кроме лестницы, сюда вело окошко с зубьями выбитого стекла. Михалыч прошёлся туда-сюда, ища следы гари в форме латинской «V». Годы работы в Комитете безопасности Плюшедара научили, что в основании этой буквы обычно находился источник пожара. В Зубовском доме виновником оказался ящик под вентиляционной трубой: старый, растрескавшийся, с осколками стекла и бурыми пятнами на крышке.

Больше смотреть внизу было не на что, и медведь с лосем поднялись наверх.

Они обошли кухню, похожую на королевскую трапезную, направились в гостиную, и там плюшевое сердце Михалыча замерло: в правом от газового камина углу стояла новогодняя елка. Блестели золотые игрушки в стиле Высокого народа – треугольники, жезлы, подсвечники, жаровни, – сверкала мишура, пахло хвоей и мандаринами. Последний раз Михалыч видел такую красотку лет десять назад, еще когда был женат и мозолил лапы в Комитете безопасности.

Он снял с ветки увесистый мандарин и сел в кресло. Милиционер выпучил глаза, что-то сказал. Медведь раздраженно махнул лапой и счистил кожуру, и от цитрусового аромата на душе сделалось уютно, немного печально.

– Думай, сохатый, – сказал он милиционеру и закинул в рот кисло-сладкие дольки. – Включай свои опилки.

Милиционер ничего не придумал, и, попросив у него карту, Михалыч изучил округу. Единственная Обводная улица проходила сквозь «генеральские» дачи, пока не упиралась в речной берег. С другой стороны она втягивалась в трассу А46, ведущую прочь из города. На перекрестке находилась и местная заправка с красной неоновой вывеской «БЕНЗИИИИН!», которая, судя по наклону букв, куда-то очень-очень спешила.

– Если ее увезли, то по этому шоссе, – указал на А46 Михалыч и постучал лапой по бумаге. – Проедемся?

Лось неохотно пустил его на пассажирское место, и «Победа» потарахтела мимо украшенных к Новому году домов: чиновничьих, директорских, генеральских. Михалыча пробирала кислая зависть, раздражающе шипела рация, скрипела подвеска. К счастью, вскоре они выехали на шоссе, и по сторонам потянулся сосновый лес, укрытый шапками снега. Потом автострада свернула к заливу, обогнула скалистый берег и стала взбираться в гору.

– Справа, – указал Михалыч на дерево, которое обнимал роскошный «ЗИЛ». Глянцево-чёрный корпус изогнулся, вспух и шёл бурым дымом. Дверцы покачивались на ветру.

Лось свернул к обочине, они с Михалычем отстегнулись и поспешили к машине Зубовой: милиционер со стороны водителя, Михалыч – с пассажирской. За рулем обнаружилось беременное авокадо в шубе: глаза закрыты, замшевый бок распорот, и выглядывают клочья синтипонового наполнителя.

– Она ж-жива? – дрожащим голосом спросил лось, и его едва не скрутило.

Михалыч пощупал бок Зубовой.

– Тепленькая. Гони за «Скорой».

Сгибаясь от приступов дурноты, лось побежал к «Победе». Михалыч погладил авокадо по голове и осмотрелся. Судя по приборной панели, бензобак почти опустел; на пассажирском сиденье лежали пряди вельветовой кошачьей шерсти и сыпучий наполнитель. Михалыч подобрал их, потер в лапах и, закрыв глаза, понюхал.

Вкусно пахло дешевой пудрой и дешевыми сигаретами, и представилась Софи – с пустым взглядом, с пятнышком-игрушкой между ушей, красиво застывшая в полумраке с дымящейся сигаретой.

Михалыч вздохнул. Он почувствовал небывалую усталость, почувствовал всем своим плюшевым телом, будто годы жизни, ошибок и неудач вдруг обрели плоть, вес, надавили ему на спину и плечи. Вспомнился дом бывшей жены, уютный сад у окна, поющая кастрюлька на печке.

Вспомнился развод.

Один раз Михалыч уже потерял и работу, и брак из-за преступницы. Не надо повторять прошлых ошибок.

Не надо.

Медведь сел на корточки и изучил снег: удача ждала его через пару метров – оттиск женских сапог вёл в лесную чащу. Глубокие, широкие ямки. Такие, будто зверь, который их оставил, шёл с грузом.

Каким?

Михалыч пошел по следу, пересек сосновый бор и уткнулся в морской берег. Из песка выглядывали камни с белой наледью; волны облизывали полупрозрачный припай. Над горизонтом плыла серая туча, и только у самой воды угадывалась полоска чистого неба – лазурно-синяя, как весной.

Либо Софи уплыла, что сомнительно для кошки, либо уходила вброд от возможной погони. Либо…

Михалыч слепил снежок и с досадой швырнул в сторону горизонта. Море вздохнуло в ответ: холодом, свежестью, сыростью.

– Паршивая ситуация, согласен.

Медведь вернулся к машине и снова потрогал тёплый бок Зубовой. Ее веки, длинные, как спицы зонта, дрогнули, глаза из черного пластика шевельнулись.

– «Скорая» едет, – успокоил Михалыч. – Лучше не двигайтесь.

– Где… где?..

Голос Зубовой звучал сладко, как засахаренный мёд, и по спине Михалыча побежали мурашки. Он подумал, что овощи не так уж плохи, если посмотреть ближе.

– Ушла. Софи вас похитила?

– Я… я только… – прошептала Зубова. – А она…

Глаза ее закрылись, и больше поговорить не удалось – до приезда «Скорой» Зубова так и не приходила в себя.

Михалыч дождался приезда врачей и милиции, а потом поехал в офис – вскипятил чайник и поужинал стаканчиком-другим горячего коньяка. Потом послушал новости о стычках на заводе, попререкался с владельцем здания насчёт просроченной арендной платы. Уже под вечер Михалыч, немного навеселе, добрался до Четвёртой градской больницы. Подходя к палате Зубовой, медведь услышал голос ее мужа:

– Ты беременна! Ты не на прогулке… черт тебя побери! Какого черта ты вообще брала машину?

– Но дорогой, – свои сахарным голосом отвечала Анжела, – я только заправилась и съездила в магазин, и…

– Ты не ездишь без меня в магазин. Это понятно?

– Да, дорогой, но…

– А теперь дай врачу осмотреть себя.

– Может… может, все же дождемся нашего?

– Какого черта ты меня позоришь? – ледяным тоном, от которого у Михалыча по загривку пробежал озноб, спросил Зубов. – Ты дашь врачу осмотреть себя и ребенка, и больше мы не будем это…

В этот момент Михалыч постучался.

– Можно?

Не успел он шагнуть в палату, как Зубов кинулся ему навстречу и вытолкал в коридор.

– Не смей приближаться к моей жене!

Михалыч не стал уточнять, что без него Зубова здесь бы не лежала, и проговорил спокойно:

– Она – единственный свидетель.

Зубов отер плюшевые усы, поправил костюм, пригладил набриолиненные уши.

– Милиция нашла следы лап моей бывшей в машине. Ее наполнитель и вельвет в машине. Она объявлена в розыск.

Михалыч подождал продолжения.

– Задаток вы получили, – Зубов повернулся к палате и добавил: – Возвращайтесь обратно в свою берлогу и проспитесь. От вас несёт.

***

Солнце выглянуло из-за горизонта и желто-красным подсвечивало верхние этажи домов. Михалыч сидел в кафе с неоново-розовой вывеской «Рондо» и лениво вертел в лапах две зубовские банкноты. Что ж, подобное случалось не раз. Будет и дальше – такая профессия. Винить некого. Жаловаться некому. В конце концов, профсоюза частных шпиков ещё никто не придумал.

– Газета и… – плюшевая официантка-белочка положила на столик «Телеграф», калорийную булочку с изюмом, поставила дымящуюся пиалу с мёдом. – Что-нибудь ещё?

– Чтобы мерзавцы получали по заслугам, а хорошие люди – второй шанс.

Официантка растерянно уставилась на него, и Михалыч покачал головой.

– Стариковское брюзжание.

– Вы не похожи на старика.

– А на кого похож?

– На одинокого плюшевого медведя.

Они печально помолчали, потом он печально посмотрел, как она шла на кухню, качая своим шикарным, будто у кинозвезды, хвостом.

Интересная дамочка, решил Михалыч. Весьма интересная.

И не про него.

В кафе ввалились замшевый единорог и обезьяна. Парочка села в углу, под лентой мишуры, и зачирикала, будто два полоумных воробья. Михалыча замутило. Он достал фляжку и добавил в мёд немного коньяка. Подумал и добавил ещё, пододвинул к себе газету.

На первой странице красовалась надменная морда Зубова, стиснутая меж групп протестующих. Михалыч чокнулся с его прилизанными ушами, приятно подождал и отпил мёда, откусил от булки.

На душе потеплело, мысли вернулись в палату Зубовой. Что-то в больнице Михалычу очень не понравилось, и дело было не в деньгах ее супруга. В том, как Зубов говорил с женой?

Медведь снова покачал головой, повторил схему «мед-коньяк-булка» и развернул газету.

Морда Зубова оказалась и внутри – но на этот раз речь шла не о заводе и не о профсоюзах зверей.