- -
- 100%
- +
И Михаил увидел.
Первое, что он заметил, — тишина.
Не тишина лаборатории поздним вечером. Не тишина коридоров ночного Арка. Абсолютная тишина — отсутствие звука как категории. В вакууме нечему вибрировать. Нечему передавать колебания. Звук просто не существовал.
Остались только два источника: его собственное дыхание — громкое, хриплое, заполняющее шлем — и тихий шелест систем жизнеобеспечения за спиной. Ранец гудел, подавая кислород, отводя углекислый газ, поддерживая температуру. Маленькая машина жизни, привязанная к его спине.
Второе — звёзды.
Они не мерцали. На «Авроре», сквозь иллюминаторы, звёзды всегда подрагивали — атмосфера внутри тора, как бы тонка она ни была, искажала свет. Здесь, снаружи, между ним и звёздами не было ничего. Совсем ничего. И они горели ровно, неподвижно, как точки, вбитые гвоздями в чёрный бархат.
Тысячи. Десятки тысяч. Больше, чем он когда-либо видел изнутри. Млечный Путь — не размытая полоска, а река из света, текущая через всё небо. Если «небо» — подходящее слово для того, что окружало его со всех сторон.
Нет верха. Нет низа. Нет горизонта. Только — бесконечность.
— Ларин? — голос Бориса в наушниках. — Ты в порядке?
Михаил понял, что не дышит. Заставил себя вдохнуть.
— Да, — прохрипел он. — Просто...
— Знаю, — сказал Борис. И в его голосе — понимание. Понимание человека, который двадцать лет назад стоял на том же месте и чувствовал то же самое. — Все так. В первый раз. Дай себе минуту.
Михаил дал себе минуту.
Он стоял на пороге шлюза — ноги ещё внутри, руки на поручнях — и смотрел. Просто смотрел. Впитывал.
Космос был не таким, как на голограммах. Не таким, как на экранах. Не таким, как в воображении. Он был — больше. Не физически (хотя и физически тоже), а как-то иначе. Как будто всё, что Михаил знал о размерах, расстояниях, масштабах — было правдой, но правдой, которую он понимал головой, а не телом.
Теперь тело поняло.
Он — песчинка. Нет, меньше. Атом. Нет — даже не атом. Просто — точка, на мгновение появившаяся в бесконечности. И бесконечность эту точку не заметила.
— Готов? — спросил Борис.
Михаил сглотнул.
— Готов.
Первый шаг наружу был самым трудным.
Не физически — скафандр двигался легко, невесомость помогала. Психологически. Отпустить поручень шлюза, оттолкнуться и поплыть туда, где нет ничего, — это требовало усилия, которое Михаил не ожидал. Мозг кричал: «Стой! Там смерть!» Тело подчинялось мозгу, не ногам.
Борис не торопил. Просто ждал — уже снаружи, уже в невесомости, привязанный двумя тросами к направляющей на обшивке.
Михаил закрепил первый трос. Потом — второй. Проверил натяжение. И шагнул.
Невесомость подхватила его — мягко, как вода, только без сопротивления. Он поплыл вдоль обшивки, перебирая руками по направляющей. Движения были неуклюжими — перчатки скафандра не предназначены для тонкой работы, каждый захват требовал усилия.
— Не торопись, — сказал Борис. — Здесь спешить некуда. И некому.
Михаил замедлился. И впервые — по-настоящему посмотрел на «Аврору» снаружи.
Она была огромной.
Он знал это — сорок пять километров, четыре тора, два миллиона человек. Цифры, которые он повторял всю жизнь. Но цифры — это теория. Реальность — другое.
Первый тор — тот, на обшивке которого он сейчас находился — уходил вправо и влево, изгибаясь, как кольцо бога. Восемь километров в диаметре, полтора километра толщины «трубы». Поверхность — не гладкая, как казалось изнутри. Покрытая выступами, антеннами, панелями, люками. Живая поверхность — как кожа огромного существа, покрытая порами и наростами.
Он видел стыки между секциями — сварные швы шириной в ладонь, тянущиеся на сотни метров. Видел заплатки — следы ремонтов за сто двадцать три года. Старые, потемневшие, и новые, блестящие. Каждая заплатка — история. Каждый шов — работа чьих-то рук.
Рук прадеда?
Мысль пришла неожиданно. Дмитрий Алексеевич Ларин — инженер-механик, строитель «Авроры». Он работал здесь. На этой обшивке. Латал эти швы, крепил эти панели. Может быть, стоял на том самом месте, где сейчас стоит Михаил.
Сто двадцать лет назад. Те же звёзды. Та же пустота.
Те же руки одного из Лариных — в перчатках скафандра, неуклюжие, но упрямые.
Михаил почувствовал, что даже в открытом космосе он не один.
Связь.
Он стоял на корабле, который построил его прадед. Снаружи, в пустоте, среди звёзд. И чувствовал — физически, телом, костями — то, о чём прадед говорил в записи. «Я делаю это для тебя. Для тех, кто будет после».
Вот он — «после». Стоит на обшивке. Смотрит на звёзды. Живой.
— Ларин? — спросил Борис. — Ты плачешь?
Михаил моргнул. Влага в невесомости не стекала по щекам — она собиралась в уголках глаз, мешая видеть.
— Нет, — сказал он. — Пылинка попала.
— В скафандре? — Борис хмыкнул. — Ладно, давай к модулю. Работа не ждёт.
---
Биологический модуль BM-7 располагался на внешней обшивке первого тора — небольшая конструкция размером с кабину лифта, закреплённая на кронштейнах. Внутри — культуры микроорганизмов, подвергающиеся воздействию реальных космических условий: радиации, температурных перепадов, вакуума.
Эксперимент шёл уже восемь лет. Каждые три месяца кто-то из биоинженеров выходил, проверял, заменял образцы, снимал данные.
Теперь — Михаил.
— Вот он, — сказал Борис, указывая на конструкцию в десяти метрах от них. — Твой модуль. Я останусь здесь, на подстраховке. Если что — кричи.
— По радио?
— Нет, голосом. Как в детстве. — Борис усмехнулся. — Конечно, по радио. Давай.
Михаил перебрался к модулю — медленно, по направляющей, перецепляя тросы. Один прикрепил— второй отцепил. Золотое правило. Руки в перчатках хватались за поручни, ноги болтались в пустоте. Невесомость — странное ощущение: тело невесомо, но инерция осталась. Оттолкнёшься слишком сильно — улетишь. Повернёшься резко — начнёшь вращаться.
Он добрался до модуля. Закрепился. Открыл панель доступа.
Внутри — ряд контейнеров, каждый с маркировкой. Культуры, подвергающиеся радиационному воздействию. Культуры в температурных циклах. Контрольные образцы в защищённой камере.
Михаил достал инструменты — закреплённые на страховочных шнурах, чтобы не улетели — и начал работать.
Проверка герметичности каждого контейнера. Снятие показаний с датчиков. Замена одного из образцов — извлечь старый, вставить новый, убедиться, что замок защёлкнулся.
Работа была простой — но в перчатках скафандра каждое движение требовало втрое больше усилий. Пальцы не чувствовали. Запястья ограничены. Захват — грубый, неточный. То, что в лаборатории занимало минуту, здесь занимало десять.
Михаил работал и думал.
О бактериях в этих контейнерах. Маленькие существа, выживающие в условиях, которые убили бы человека за секунды. Радиация, холод, вакуум — а они живут. Делятся. Эволюционируют.
О Штамме-7 — его создании. Организме, который он спроектировал, чтобы выживать там, где жизнь невозможна. UV-устойчивость, холодоустойчивость, способность к фотосинтезу в экстремальных условиях.
Первые жители новой планеты. Первое зерно жизни.
Они сейчас летят к той планете. С экспедицией. С Кириллом, Тамариной, Нельсоном, Ингой.
А копии — в инкубаторе, в лаборатории.
Михаил закончил с модулем, закрыл панель. Убрал инструменты. И на мгновение — просто остановился.
Он висел в пустоте, привязанный двумя тросами к обшивке «Авроры», и смотрел.
Не на корабль. Не на модуль. Не на Бориса, ждущего в десяти метрах.
Туда.
В направлении, куда улетел шаттл. Где-то там его друзья летели к далёкой точке. Шаттл был невидим — давно исчез, растворился в темноте. Но Михаил знал направление. Чувствовал его — как чувствуют магнитный полюс, как чувствуют дом.
Темнота. Ничего. Ни единой точки, отличающейся от миллионов других. Просто — пустота, в которой летел маленький корабль с маленькими людьми, направляющимися к маленькой планете.
«Кирилл сейчас летит через эту пустоту», — подумал Михаил. «Тонкая стенка — всё, что отделяет его от смерти. Как и меня».
Он посмотрел на свои руки — в белых перчатках скафандра, неуклюжих, толстых. За этими перчатками — кожа. За кожей — кровь. За кровью — жизнь. Хрупкая, невероятная, упрямая.
Несколько сантиметров ткани и пластика. Вот и всё, что стояло между ним и вечностью. Между теплом и холодом. Между дыханием и вакуумом.
И он — живой. Несмотря ни на что.
Прадед тоже стоял здесь. Тоже смотрел на звёзды. Тоже думал о тех, кто будет после.
Михаил поднял руку — медленно, в невесомости — и прикоснулся к обшивке. Металл. Холодный даже через перчатку. Металл, который собирали, резали, варили, крепили люди, умершие задолго до его рождения. Люди, которые никогда не увидели эти звёзды такими, какими видел их он сейчас.
Или — видели? Прадед ведь тоже выходил на обшивку. Тоже чинил, латал, строил. Тоже висел в пустоте, привязанный тросами к кораблю, который ещё не был полноценным домом, а был стройплощадкой.
Может быть, прадед стоял на этом самом месте. Касался этого самого металла. И думал: «Когда-нибудь мой правнук будет здесь. И увидит то, что вижу я».
— Ларин, — голос Бориса. — Время. Пора возвращаться.
Михаил оторвал руку от обшивки. Посмотрел на звёзды — последний раз, долгий, запоминающий. Потом развернулся и поплыл обратно к шлюзу.
---
Шлюзование — обратно: двенадцать минут. Давление возвращалось, и Михаил чувствовал, как мир снова обретает вес. Воздух. Звуки. Гравитация — слабая здесь, на оси, но ощутимая.
Люк закрылся.
Михаил снял шлем. Первый вдох без фильтра — тёплый, влажный, с привкусом металла и пластика. Воздух «Авроры». Воздух, который он вдыхал каждый день своей жизни.
Никогда ещё этот воздух не казался ему таким ценным.
— Ну как? — спросил Борис, снимая свой шлем. — Стоило того?
Михаил посмотрел на него. Потом — на закрытый шлюз, за которым — вечность.
— Да, — сказал он. — Стоило.
Борис кивнул. Понимающе, без слов.
---
Вечером, в каюте, Михаил долго сидел у окна.
За стеклом — внутренняя сторона тора. «Небо» из световых панелей, далёкие конструкции, огоньки жилых секторов. Мир, который он знал. Мир, который казался огромным — изнутри.
Снаружи — он видел его настоящим. Маленьким. Хрупким. Висящим в бесконечности, как ёлочная игрушка на ветке дерева, которого нет.
И одновременно — прекрасным. Потому что внутри этой хрупкой скорлупы — жизнь. Два миллиона человек, которые работают, любят, мечтают, ссорятся, мирятся, рожают детей, умирают и рождаются снова. Бактерии в инкубаторах, которые делятся, не зная, что их создатель сидит в каюте и смотрит в окно.
Всё это — здесь. В тонкой скорлупе, летящей сквозь пустоту.
И он — тоже здесь. Не на планете, не в экспедиции, не там, где хотел быть. Но — здесь. Живой.
Михаил открыл дневник.
«День пятый.
Сегодня впервые вышел в открытый космос.
Не знаю, как описать. Словами не передашь. Тишина — абсолютная. Звёзды — не мерцают. Нет верха и низа. Нет ничего, кроме тебя и бесконечности.
«Аврора» снаружи — огромная и крошечная одновременно. Я трогал обшивку — металл, который, может быть, крепил мой прадед. Сто двадцать лет назад. Те же звёзды. Та же пустота. Те же руки в перчатках.
Я смотрел туда, куда улетел Кирилл. Ничего не видно. Просто — темнота. Но я знаю, что он там. Летит. Тонкая стенка отделяет его от смерти.
Как и меня. Как и всех нас.
Борис сказал: за сто двадцать три года — девять погибших при внешних работах. Девять человек. Это мало — статистически. Это много — по-человечески.
Вернулся внутрь — и воздух показался ценнее золота. Тепло, звуки, тяжесть. Всё, что мы принимаем как данность, — на самом деле чудо. Тонкий слой между жизнью и смертью.
Снаружи было... честнее. Не знаю, как это объяснить. Там — ты и вселенная. Без посредников. Без стен. Без иллюзий.
Хочу выйти ещё раз».
Он сохранил запись. Выключил планшет.
За окном — имитация заката. Световые панели приглушались, создавая иллюзию вечернего неба.
Но Михаил знал: за стенами, за обшивкой, за всеми слоями защиты — настоящее небо. Чёрное, бесконечное, равнодушное.
И прекрасное.
Глава 5. Старый знакомый
Заявку на реактивы Михаил подал в первый же день работы с Вайс.
Стандартная процедура: электронная форма, список необходимого, обоснование, подпись куратора. Вайс подписала без вопросов — бегло просмотрев список, кивнув, поставив электронную печать. «Всё в порядке. Отправляй». Михаил отправил.
Ответ пришёл через два дня.
«Заявка 2826-LAB-0094. Статус: принята к рассмотрению. Плановый срок выполнения: 14 рабочих дней. Примечание: L-пролин — ограниченный ресурс, доступность подлежит подтверждению. L-треонин — стандартный, в наличии. Глицин — стандартный, в наличии. С уважением, Департамент снабжения научного сектора».
Четырнадцать рабочих дней.
Михаил смотрел на экран и чувствовал, как нетерпение — новое для него чувство, рождённое из пустоты последних дней — закипает внутри. Четырнадцать дней. Две недели. Две недели ожидания, пока бюрократическая машина «Авроры» перемелет его запрос, проверит наличие, согласует с десятком отделов, выпишет накладную, доставит реактивы.
Две недели, в течение которых он мог бы уже получить результаты.
L-пролин — вот в чём была загвоздка. Аминокислота, которая входила в «коктейль» Льва Коэна. Не редкая в обычных условиях, но на «Авроре» всё было ограниченным ресурсом. Каждый грамм каждого вещества — учтён, распределён, привязан к плану. Чтобы получить что-то сверх плана — нужно обоснование, согласование, время.
Время, которого у Михаила не было. Или он так чувствовал.
На самом деле время у него было — больше, чем у кого-либо. Экспедиция улетела. Лаборатория полупуста. Вайс не давила. Никто не ждал от него подвигов. Никто вообще не ждал от него ничего.
Может, именно поэтому он торопился.
Потому что если остановиться — затопит. Пустота, которая ждала за каждым углом, за каждым свободным часом. Мысли о Кирилле, о шаттле, о планете, о семидесяти процентах. О Северове и его словах: «Ты слишком ценен». О Льве Коэне и его «Протоколе Пробуждения» — который был настоящим революционным прорывом.
Работа — единственный ответ.
А для работы нужен L-пролин.
Михаил сидел за столом, глядя на отказ департамента снабжения, и думал. Официальные каналы — медленные. Это нормально, это система, это порядок. Но есть другие каналы. Менее официальные. Менее медленные.
Вольные Порты.
Он знал о них — как все на «Авроре». Четвёртый тор, сектор торговцев и посредников. Место, где можно достать почти всё — если знать, к кому обратиться. Место, где правила существовали, но интерпретировались... гибко.
Он бывал там дважды. Один раз — транзитом, сорок минут между рейсами, ещё до подготовки к экспедиции. Второй раз — с командой, в их единственный выходной день перед вылетом экспедиции, в баре «Гравитация», где невесомость и коктейли превращали серьёзных учёных в хихикающих подростков.
Оба раза он чувствовал себя чужим. Порты — не его мир. Не его правила. Не его язык.
Но L-пролин — четырнадцать дней.
Михаил встал, надел куртку поверх комбинезона и вышел из лаборатории.
---
Транспортная капсула скользила вдоль центральной оси, и за окном менялись миры.
Первый тор — Республика Солнца. Научные институты, лаборатории, университеты. Аккуратные коридоры, тёплое освещение, люди в серо-зелёных комбинезонах. Порядок. Тишина. Предсказуемость.
Переход ко второму тору — Федерация Равнин. За окном мелькнули вертикальные фермы, уходящие в «небо» стеллажами зелени. Голубые световые панели, имитирующие открытое небо с облаками. Запах — даже через стекло капсулы, казалось, пробивался запах чего-то растущего, живого.
Третий тор — Корпоративный Анклав. Промышленные блоки, закрытые сектора, красные маркировки на дверях. Тишина другого рода — не спокойная, а настороженная. Здесь вращались шестерни, качались насосы, гудели реакторы. Здесь работала машина, которая кормила и согревала два миллиона человек.
И наконец — четвёртый тор.
Вольные Порты.
Капсула замедлилась, двери открылись, и Михаил шагнул в другую вселенную.
Шум.
Не тишина коридоров Республики, не мягкий гул ферм, не низкочастотная вибрация Анклава. Шум — живой, хаотичный, многослойный. Голоса, музыка, стук, лязг, смех, крики торговцев, гудение механизмов — всё смешивалось в поток, который должен был оглушать, но почему-то — не оглушал. Как прибой: сначала громко, потом — привыкаешь.
Вольные Порты были непохожи ни на один другой сектор «Авроры».
Четвёртый тор — самый маленький, население триста пятьдесят тысяч. Но на единицу площади здесь приходилось больше жизни, чем где-либо ещё. Улицы — если можно назвать улицами эти извилистые проходы между прилавками, палатками и конструкциями — были забиты людьми. Торговцы, покупатели, зеваки, музыканты, нищие — все перемешаны, все в движении.
Комбинезоны всех цветов — и не только стандартные секторальные. Здесь люди одевались как хотели: яркие куртки поверх форменных серых, шарфы, повязки, нашивки неизвестных гильдий и объединений. В Республике Солнца все выглядели одинаково. Здесь — каждый был индивидуальностью. Иногда — вызывающе индивидуальной.
Политическое устройство Портов было уникальным для «Авроры»: гильдейская республика. Не парламент, не корпорация, не федерация — совет торговых гильдий, где решения принимались на основе экономического веса. Кто больше и успешнее торгует — тот больше решает. Простая формула, приводящая к сложным результатам.
Правила здесь существовали, но, как говорил Артём Соколов — весельчак из улетевшей экспедиции — «в Портах правила — скорее рекомендации». Не анархия — но близко. Достаточно близко, чтобы получить то, что не получишь через официальные каналы.
Например — L-пролин.
Михаил шёл по главной «улице», оглядываясь. Он помнил примерное расположение прилавков, но с прошлого визита всё изменилось — палатки передвинулись, новые конструкции выросли, старые исчезли. Порты были живым организмом, постоянно меняющимся, перестраивающимся.
— Эй, учёный!
Голос — знакомый? Михаил обернулся.
Толстяк с рыжей бородой стоял у своей палатки, ухмыляясь. Тот самый — Михаил узнал его мгновенно. Широкое лицо, борода цвета меди, хитрые глаза, фартук с бесчисленными карманами.
— Вернулся? — спросил толстяк. — И без друзей на этот раз.
Михаил остановился.
— Вы меня помните?
— Я всех помню. Профессия такая. — Толстяк подмигнул. — Ты — Ларин. Биоинженер. Приходил с командой перед экспедицией. Высокий парень с тобой, пара девушек, весельчак с широкой улыбкой. Я ещё направил вас в «Гравитацию».
— Хорошая память.
— Не память — бизнес. — Толстяк постучал себя по виску. — Лица — это товар. Знать, кто есть кто, — половина успеха в Портах. Вторая половина — знать, что им нужно.
Он посмотрел на Михаила внимательнее. Улыбка не исчезла, но что-то в ней изменилось.
— Ты ведь тот парень, который не улетел? — спросил он. — Слышал о тебе.
Михаил напрягся. «Слышал о тебе» — фраза, которая в последние дни означала одно из двух: сочувствие или осуждение. Иногда — и то, и другое.
Толстяк заметил его реакцию.
— Расслабься, учёный. Я не сую нос в чужие дела. То есть сую, конечно — профессия такая, — но не для того, чтобы судить. — Он шагнул в сторону, освобождая вход в палатку. — Заходи. Поговорим.
Михаил колебался. Он пришёл за реактивами, не за разговорами. Но что-то в голосе толстяка — что-то тёплое, непринуждённое, лишённое того напряжения, которое он чувствовал от всех остальных — заставило его шагнуть внутрь.
Палатка оказалась больше, чем выглядела снаружи. Задняя стена была раздвижной, за ней — ещё одно помещение, и ещё одно. Лабиринт из контейнеров, стеллажей, ящиков. На полках — всё подряд: инструменты, одежда, электроника, какие-то устройства непонятного назначения, книги (бумажные!), посуда, химикаты в маркированных банках.
— Присаживайся. — Толстяк указал на табурет у низкого стола. — Чай? Настоящий, не из автомата.
— У вас есть настоящий чай?
— Сушёные листья из Федерации Равнин. Фермеры выращивают — не официально, для себя. Мне поставляют. — Он уже наливал из термоса в две чашки. — Одна из привилегий Портов: то, что «не существует» в официальных каталогах, здесь существует вполне.
Михаил принял чашку. Чай пах чем-то цитрусовым — тот самый, что мать заваривала для «особого случая». Последний раз он пил такой — когда прощался с родителями. Горло сжалось.
— Меня зовут Игнат, — сказал толстяк, садясь напротив. — Игнат Рыжий. Не фамилия — прозвище. По бороде. — Он погладил огненную бороду. — Ты — Михаил, это я уже знаю. Что привело тебя в мои скромные владения?
— Мне нужны реактивы. Для эксперимента.
— Реактивы. — Игнат поднял бровь. — Какие именно?
— L-пролин. Аминокислота. Через официальные каналы — четырнадцать дней.
— А тебе нужно быстрее.
— Да.
Игнат отпил чай, посмотрел на Михаила поверх чашки.
— L-пролин. Не самый ходовой товар. Но достать можно. У меня есть контакты в химическом секторе Анклава — они синтезируют аминокислоты для медицинских нужд. Иногда образуются... излишки.
— Излишки?
— Излишки. — Игнат улыбнулся. — Мир устроен так, что официально излишков не существует. Каждый грамм учтён. Но между «учтён» и «реально существует» — всегда есть зазор. Маленький, но достаточный.
— Это... легально?
— Это Вольные Порты, учёный. Здесь слово «легально» имеет... расширенную интерпретацию. — Игнат поставил чашку. — Скажем так: никто не пострадает, ничего не пропадёт, и департамент снабжения даже не заметит.
Михаил думал. С одной стороны — правила и четырнадцать дней ожидания. Протоколы. Система, в которой он вырос и которой доверял. С другой — эксперимент, который мог изменить всё.
Или он так думал.
— Сколько? — спросил он.
— Не в деньгах, — сказал Игнат. И его голос стал другим — серьёзнее, тише. — Я не торгую с учёными за кредиты. Это дурной тон.
— А как тогда?
— За услугу. Будущую. Неопределённую.
Михаил нахмурился.
— Что за услугу?
— Не знаю. Пока не знаю. Может, ничего. Может, когда-нибудь мне понадобится что-то от тебя — консультация, помощь, информация. Может, нет. — Игнат пожал плечами. — Порты работают на доверии. Я тебе помогаю сейчас — ты помогаешь мне потом. Когда и если.
— А если я не смогу?
— Тогда — не сможешь. Никто не заставит. — Игнат смотрел на него прямо, без хитрости. — Это не шантаж и не ловушка. Это — как устроен мир. Люди помогают людям. Не за деньги — за связи. За отношения. За то, что когда-нибудь ты позвонишь мне в три часа ночи и скажешь: «Игнат, мне нужна помощь». И я помогу. А потом — я позвоню тебе.
Михаил молчал, переваривая.
— Ты думаешь, что это подозрительно, — сказал Игнат. — Вижу по лицу. «Почему незнакомый человек хочет мне помочь? Что ему нужно? Где подвох?»
— А разве нет?
— Нет. — Игнат покачал головой. — Подвох — это когда тебя обманывают. Я тебя не обманываю. Я тебе прямо говорю: помогаю сейчас — жду помощи потом. Прозрачно, как стекло.
Он допил чай.
— А почему помогаю именно тебе? Потому что ты — интересный. Молодой учёный, талантливый, с историей. Человек, которого вышвырнули из мечты — и который не сломался. Который пришёл в Порты за реактивами вместо того, чтобы лежать в каюте и жалеть себя.
Игнат наклонился вперёд.
— Такие люди — редкость. И в Портах мы ценим редкости. Сейчас отправлю сообщение, чтобы твой реактив поскорее принесли.
Разговор затянулся.
Михаил не планировал оставаться — хотел взять реактивы и уйти. Но Игнат был из тех людей, рядом с которыми время текло иначе. Медленнее. Мягче. Как будто за стенами палатки не было «Авроры» с её проблемами, не было пустой лаборатории, не было провала.
Игнат рассказывал — о Портах, о торговле, о людях.
— Порты — это зеркало Арка, — говорил он, разливая вторую порцию чая. — Здесь видно то, что не видно в официальных отчётах. Настроения. Страхи. Желания.
— Северов говорил то же самое, — вырвалось у Михаила.
Игнат поднял бровь.
— Капитан? Ты с ним разговаривал?
— Однажды. В баре «Гравитация».
— Да, он бывает там. Раз в месяц, может реже. Садится один, пьёт что-то тёмное, смотрит в пустоту. — Игнат усмехнулся. — Капитан — одинокий человек. Это видно. Даже в Портах это видно.
— Он говорил, что командир не может позволить себе друзей.
— Может, и прав. — Игнат пожал плечами. — Но Порты — не для одиночек. Здесь выживают те, кто умеет строить связи. Доверять. Рисковать.
— А те, кто не умеет?