Арк 2: Изгой
- -
- 100%
- +
— Те уходят. — Игнат посмотрел на него. — Обратно в свои тихие секторы, к своим тихим жизням. Ничего плохого. Просто — не для всех.
Михаил задумался. Он никогда не был «портовым» человеком. Он был учёным — лабораторным, кабинетным, привыкшим к порядку и протоколам. Но что-то в словах Игната резонировало.
«Строить связи. Доверять. Рисковать».
Разве не этому учил его Северов? Разве не об этом говорил прадед в своей записи? «Мы — команда. Здесь каждый знает, что без остальных — никуда».
— Расскажи мне о системе, — попросил Михаил. — Не об официальной. О настоящей. Как всё работает?
Игнат посмотрел на него с интересом.
— Зачем тебе?
— Хочу понимать. — Михаил подбирал слова. — Я двадцать один год прожил в Республике Солнца. Лаборатория, каюта, столовая. Мир в трёх точках. Я даже не знал, как выглядят Порты изнутри. И вот я здесь — потому что система, в которой я вырос, не дала мне то, что мне нужно. А ты — можешь.
— Потому что система — не друг и не враг, — сказал Игнат. — Система — это погода. Она есть. Она делает то, что делает. Иногда — солнце, иногда — дождь. Ты не можешь её изменить. Но можешь взять зонт.
— И Порты — это зонт?
— Порты — это люди, которые научились ходить под дождём. — Игнат улыбнулся. — И продавать зонты.
Он рассказал Михаилу о Портах — не ту историю, что написана в учебниках, а другую. Настоящую.
О гильдиях — торговых объединениях, каждое из которых контролировало свой сегмент: продукты, химикаты, электроника, услуги, информация. О Совете гильдий, где решения принимались не голосованием, а переговорами — долгими, хитрыми, многоходовыми.
О теневой экономике — не преступной, а параллельной. Системе обменов и услуг, которая существовала рядом с официальной экономикой «Авроры» и дополняла её. «Официально — всё учтено. Неофициально — есть зазоры. В зазорах живём мы».
О людях — о торговцах, которые знали каждого клиента по имени; о мастерах, которые чинили то, что «не подлежит ремонту»; об информаторах, которые продавали не товары, а знания.
— Информация — главный товар, — говорил Игнат. — Дороже еды, дороже энергии. Кто знает — тот контролирует. В Портах знают всё. Кто с кем спит, кто с кем торгует, кто от кого прячется. И кого выкинули из экспедиции.
Он посмотрел на Михаила.
— Ты — известный человек. Не думал?
— Известный?
— «Парень, которого Северов вычеркнул из списка». Об этом говорят. Не только в Портах — везде. Люди любят истории о несправедливости. Они делают тебя... узнаваемым.
— Это не история о несправедливости, — сказал Михаил. И сам не понял, что имеет в виду. Северов сказал — «я тебя спасал». Правда? Ложь? Он всё ещё не знал.
— Может, и нет. — Игнат пожал плечами. — Но люди так думают. И это — тоже капитал. В Портах всё — капитал.
Игнат достал реактивы через три часа.
Пока Михаил сидел в палатке, допивая третью чашку чая и слушая истории о торговых войнах между гильдиями, Игнат сделал два звонка, отправил одно сообщение и принял одного посетителя — тощего мужчину в чёрном комбинезоне, который вошёл, молча передал пакет, получил что-то в ответ и ушёл.
— Вот. — Игнат положил на стол контейнер. Небольшой, герметичный, с маркировкой химического сектора Анклава. — L-пролин. Двадцать граммов. Чистота — фармацевтическая. Достаточно?
Михаил открыл контейнер, посмотрел на белый кристаллический порошок внутри. Двадцать граммов — более чем достаточно для нескольких экспериментов.
— Более чем.
— Глицин и треонин у тебя есть?
— Через официальные каналы — да, они стандартные, доставят через день-два.
— Хорошо. — Игнат закрыл контейнер, подвинул к Михаилу. — Забирай.
Михаил взял контейнер. Повертел в руках. Двадцать граммов белого порошка. За них — Игнат потратил три часа и несколько неназванных ресурсов. За них — Михаил теперь «должен». Неопределённый долг неопределённого размера.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что. — Игнат откинулся на стуле. — Точнее — пока не за что. Когда-нибудь будет за что.
Пауза.
— И ещё кое-что, — добавил Игнат. — Бесплатный совет. Не из бизнеса — от себя.
Михаил ждал.
— Ты — учёный. Умный парень. Но мир не состоит из лаборатории и каюты. Мир — здесь, среди людей. И если ты хочешь чего-то добиться — тебе понадобятся не только реактивы. Тебе понадобятся люди. Связи. Союзники.
— У меня есть...
— Кто? — Игнат загнул палец. — Капитан, который тебя вышвырнул — или спас, смотря кому верить. Девочка одиннадцати лет. Друг, улетевший на другую планету. Родители, которые не знают, что происходит. — Он покачал головой. — Этого мало.
— А ты? — спросил Михаил. И удивился собственной смелости.
Игнат посмотрел на него. Долго, оценивающе. Потом — улыбнулся. Не торговой улыбкой, не дежурной. Настоящей.
— А я — посмотрим, — сказал он. — Порты не дружат сразу. Порты присматриваются. Оценивают. Проверяют.
— И?
— И пока — ты проходишь проверку. — Игнат встал, протянул руку. — Приходи ещё, Михаил Ларин. Не только за реактивами. Просто так. Чай — всегда горячий.
Михаил пожал руку. Ладонь Игната была мягкой — не как у Бориса-техника, не как у Северова — но рукопожатие — крепким.
— Приду, — сказал Михаил.
---
Он шёл обратно по «улицам» Портов, и мир выглядел иначе.
Не потому что Порты изменились — они были такими же шумными, хаотичными, пёстрыми. Изменился он. Или, точнее, — его взгляд.
Раньше — проходя здесь — он видел беспорядок. Толпу. Торговцев, зазывал, подозрительных типов. Место, от которого нужно держаться подальше.
Теперь он видел — систему. Другую систему, не похожую на ту, в которой вырос. Но систему с правилами, с иерархией, с логикой. Люди здесь не хаотичны — они просто организованы иначе. Не вертикально, а горизонтально. Не по командам сверху, а по связям между собой.
«Система — не друг и не враг. Система — это погода».
Игнат был прав. И неправ одновременно. Система — не только погода. Система — это люди, которые её создали. Люди, которые решают, как она работает. Люди, которые могут её изменить.
Или обойти.
Михаил прижал контейнер с L-пролином к груди и ускорил шаг. Впереди — лаборатория. Впереди — эксперимент. Впереди — ответы на вопросы, которые не давали спать.
---
На выходе из Портов он остановился у лифтовой станции и обернулся.
Порты гудели за его спиной — живые, дышащие, непредсказуемые. Где-то в глубине этого лабиринта из палаток и прилавков Игнат Рыжий наливал себе очередную чашку чая и, может быть, уже рассказывал следующему посетителю о «том учёном, который не улетел».
Михаил усмехнулся. Впервые за неделю — не горько.
У него был L-пролин. У него была лаборатория. У него был план.
И — может быть, может быть — у него появился союзник. Или что-то, что однажды может им стать.
«Порты помнят должников», — сказал Игнат.
Что ж. Пусть помнят.
---
Вечером, в каюте, Михаил открыл дневник.
«День седьмой.
Был в Вольных Портах. Познакомился с одним торговцем, посредником — человеком, который знает всех и всё. Он достал мне L-пролин за три часа. Официальные каналы — четырнадцать дней. Разница — очевидна.
Он не взял денег. Сказал: «За услугу. Будущую». Порты работают на связях, не на деньгах. Странная система. Непривычная. Но — рабочая.
Один человек в Портах сказал: «Система — не друг и не враг. Система — это погода». Красиво. И, пожалуй, точно. Нельзя злиться на дождь. Можно — взять зонт.
Ещё он сказал: «Тебе понадобятся люди. Союзники». Он прав. У меня сейчас — Аня. Родители. Вайс (куратор). И, может быть, Северов. И, может быть, — один человек в Портах.
Завтра — начинаю подготовку к эксперименту. L-пролин есть. Глицин и треонин придут через пару дней. Культуры — в инкубаторе. Всё готово.
Или почти готово.
Рисунок Ани стоит на столе. Планета с зелёными деревьями. Я пока не знаю, увижу ли её когда-нибудь. Но я знаю, что буду работать. Каждый день. Каждый час.
Работа — единственный ответ.
Прадед знал это. Тамарина знала. Человек в Портах — тоже знает, хотя говорит об этом другими словами.
Все знают. Вопрос — кто делает.
Я — делаю».
Он сохранил запись. Выключил планшет. Посмотрел на контейнер с L-пролином, стоящий на тумбочке.
Белый порошок. Двадцать граммов. Один из ингредиентов «Протокола Пробуждения» Льва Коэна.
Через несколько дней он начнёт эксперимент. Через неделю — узнает первые результаты. Через две...
Михаил закрыл глаза.
Но L-пролин уже лежал на тумбочке. Часы тикали. Будущее приближалось — неотвратимо, как рассвет на «Авроре».
Сон пришёл быстро.
Глава 6. Протокол
Лаборатория ночью была другой.
Днём здесь присутствовала Вайс — проверяла отчёты, задавала вопросы, смотрела на инкубаторы тем своим взглядом, который Михаил пока не мог расшифровать. Иногда заходили техники — обслуживание оборудования, замена фильтров, рутина. Иногда — кто-то из администрации с вопросами, на которые у Михаила не было ответов. «Когда будут более оптимистичные результаты?» «Какие перспективы?» «Когда можно ожидать...»
Ночью всего этого не было. Только он, инкубаторы и тишина.
Михаил сидел за столом, глядя на экран. Перед ним — файлы «Протокола Пробуждения», присланные Львом Коэном с материка «Терра». Сорок семь испытаний. Графики, таблицы, протоколы. Данные, которые могли ускорить адаптацию экстремофилов к новой среде в десять раз.
Десятикратное ускорение. Это означало бы: атмосферная фаза терраформинга — не за сто лет, а за десять. Биологическое засевание — не за пятьдесят, а за пять. Революция. Не эволюция — именно революция.
Михаил открыл первый протокол. Испытание номер один. Дата: корабельное время «Терры», примерно восемь месяцев назад. Объект: культура Halobacterium salinarum, модифицированная для UV-устойчивости. Параметры обработки: UV-прекондиционирование, 254 нм, 15 минут, интенсивность 3,2 мВт/см². Аминокислотный коктейль: L-пролин 0,5%, L-треонин 0,3%, глицин 0,8%. Температурный шок: +45°C на 20 минут, затем -10°C на 10 минут. Инкубация: 72 часа.
Результат: ускорение адаптации в 8,7 раза.
Он пролистал дальше. Испытание два, три, четыре... Разные культуры — архей, цианобактерии, почвенные бактерии. Разные условия — варьирующаяся интенсивность UV, концентрация аминокислот, длительность термошока. Результаты — от шестикратного до двенадцатикратного ускорения. Среднее — около десяти.
Сорок семь испытаний. Ни одного провала.
Это было... здорово.
Михаил знал из опыта: в биологии ничего случайно не работает с такой стабильностью. Живые системы — хаотичны, непредсказуемы, капризны. Эксперимент, который работает сорок семь раз из сорока семи, — это гениальное открытие, которое кардинально ускорит сроки терраформинга.
Михаилу очень повезло, что Лев был его другом. Лев рисковал, отправляя эти данные. А ещё Лев просил удалить переписку — и Михаил не удалил, сохранив как последнюю связь с человеком, который понимал его, несмотря на расстояние, несмотря на разницу миров.
Михаил закрыл глаза, потёр переносицу. Усталость. Внутреннее опасение, что это всё его сон. Голос разума, который шептал: «Проверь. Не верь — проверь. Это и есть наука».
Хорошо. Он проверит. Для этого он здесь.
Он открыл новый документ и начал составлять план эксперимента.
Методично, пошагово, как учила Тамарина. «Протокол — это не формальность, Ларин. Протокол — это страховка. Если что-то пойдёт не так — протокол расскажет, почему. Если всё пойдёт правильно — протокол докажет, что это не случайность».
Тамарина. Её голос звучал в голове так ясно, словно она стояла за спиной. «Мечта не делает работу за тебя».
Она бы не одобрила то, что он делал. Использовал данные из неподтверждённого источника, без рецензирования, без перекрёстной проверки. «Откуда протокол, Ларин?» — спросила бы она. И он не смог бы ответить.
Но Тамарина летела к далёкой планете. А он — здесь. Один.
План эксперимента:
«Проект: Верификация метода ускоренной адаптации экстремофилов (рабочее название: "Протокол Пробуждения").
Автор: Ларин М.А.
Куратор: Вайс К.А.
Цель: Воспроизведение результатов по десятикратному ускорению адаптации UV-устойчивых цианобактерий к моделируемым условиям новой среды.
Объект: Штамм-7 (UV-устойчивые цианобактерии, гены Deinococcus radiodurans + синтетические промоторы).
Дизайн: Две группы.
Группа А (экспериментальная): обработка по протоколу — UV-прекондиционирование, аминокислотный коктейль, температурный шок.
Группа Б (контрольная): идентичные условия, без обработки.
Параметры обработки группы А:
1. UV-облучение: 254 нм, 15 минут, интенсивность 3,2 мВт/см²
2. Аминокислотный коктейль: L-пролин 0,5%, L-треонин 0,3%, глицин 0,8%
3. Температурный шок: +45°C (20 минут) -10°C (10 минут)
4. Инкубация: 72 часа при стандартных условиях
Измерения: ежедневно. Плотность культуры, скорость деления, морфология клеток, жизнеспособность.
Длительность: 14 дней.
Ожидаемый результат: ускорение адаптации группы А в 8–12 раз по сравнению с группой Б.
Источник метода: внешний (не указан).
Примечание: все этапы документируются в соответствии со стандартными протоколами "Авроры" по работе с биологическими образцами категории I».
Михаил перечитал написанное. Каждое слово, каждый параметр. Дважды проверил цифры — сверил с данными Льва. Всё совпадало.
«Источник метода: внешний (не указан)».
Единственная ложь в документе. Маленькая. Необходимая. Лев просил.
Михаил сохранил протокол и откинулся на спинке стула.
За окном лаборатории — пустой коридор, освещённый дежурным светом. Ночная «Аврора» — тихая, сонная. Два миллиона человек спали, не зная, что в лаборатории биологического сектора молодой учёный готовился к эксперименту, который мог изменить будущее.
Михаил работал до четырёх утра.
Подготовка оборудования: UV-лампа — проверить спектр, откалибровать интенсивность. Инкубаторы — два, рядом, одинаковые условия. Аналитическая станция — настроить для ежедневных измерений. Реактивы — L-пролин (от Игната), L-треонин и глицин (из стандартных запасов, пришли вчера).
Каждый шаг — записан. Каждая калибровка — задокументирована. Каждый параметр — зафиксирован.
Тамарина бы одобрила. По крайней мере, эту часть.
В четыре утра он позволил себе остановиться. Посмотрел на часы, удивился — время исчезло, растворилось в работе. Вспомнил, что не ел с обеда. Нашёл в столе пакет с сухим пайком — синтетический белок, что-то вроде крекера, вода в контейнере. Съел, не чувствуя вкуса.
Потом — дневник.
«Ночь. Подготовка к эксперименту завершена. Оборудование откалибровано, реактивы готовы, протокол написан. Завтра — начинаю.
Две группы. Экспериментальная — обработка по данным Льва. Контрольная — без обработки. Сравнение. Наука. Не вера — проверка.
Сорок семь успешных испытаний. Ни одного провала. В это страшно поверить. Просто чудо! Нужно срочно проверить и убедиться, что это всё теперь новая реальность. Но проверить можно только одним способом — повторить.
Если сработает — это прорыв. Если нет...
Если нет — значит, я сплю. И тогда лучше не просыпаться.
Не хочу думать о втором варианте. Это не сон, потому что во сне не хотят так сильно спать».
Он выключил планшет. Лёг на рабочий диван в углу лаборатории — узкий, жёсткий, предназначенный для коротких перерывов во время длительных экспериментов. Тамарина спала на нём сотни раз. Теперь — его очередь.
Сон пришёл мгновенно. Без сновидений.
---
Утро началось с ритуала.
Михаил проснулся в шесть — по внутренним часам, без будильника. Умылся в лабораторном санузле. Надел чистые перчатки. Подошёл к инкубатору номер два — тому самому, где хранился Штамм-7.
Открыл.
Культуры были на месте — зеленоватые, слегка мутные, пахнущие чем-то органическим, живым. Живые. Здоровые. Ждущие.
— Доброе утро, — сказал он. По привычке. Тамарина всегда говорила культурам «доброе утро» — и Михаил перенял, хотя понимал абсурдность.
Или не абсурдность. Бактерии не слышали. Но он — слышал. И ритуал помогал — настраивал на работу, на сосредоточенность, на уважение к тому, с чем работаешь.
Он извлёк из инкубатора две порции культуры. Одинаковые — по объёму, по плотности, по составу. Поместил каждую в отдельный контейнер. Промаркировал: «Группа А — эксперимент» и «Группа Б — контроль».
Потом — начал.
UV-облучение.
Лампа стояла в изолированной камере — металлический ящик с кварцевым окном, через которое можно было наблюдать за процессом. Михаил поместил контейнер «Группы А» внутрь, установил параметры: 254 нанометра, интенсивность 3,2 милливатта на квадратный сантиметр, экспозиция 15 минут.
Нажал «Старт».
Лампа зажглась — невидимым глазу ультрафиолетом. Индикатор на панели показывал, что облучение идёт: интенсивность, длина волны, оставшееся время. Смотровое окно камеры было закрыто защитной шторкой — UV-излучение опасно для глаз даже через стекло. Михаил стоял рядом, следя за показаниями на экране, и считал секунды.
Пятнадцать минут. Девятьсот секунд. Каждая секунда — поток фотонов, врезающихся в клеточные мембраны бактерий. Каждый фотон — потенциальное повреждение ДНК. Каждое повреждение — тест: справится ли организм? Починит ли разрыв? Выживет ли?
Штамм-7 был создан для этого. Гены Deinococcus radiodurans — «чемпиона выживания», бактерии, способной перенести дозы радиации, в тысячи раз превышающие смертельные для человека. Синтетические промоторы, которые Михаил разработал сам, — чтобы чужеродные гены работали стабильно, не конфликтуя с основным геномом.
Его создание. Его детище.
И сейчас он подвергал его испытанию, которое придумал не он.
Лампа погасла. Пятнадцать минут. Михаил извлёк контейнер.
Культура выглядела так же — зеленоватая, мутная. Никаких видимых изменений. Но на клеточном уровне — уже начались процессы. Механизмы репарации ДНК активировались, чинили разрывы, восстанавливали повреждения. Стрессовые белки вырабатывались, готовя клетки к следующему удару.
Если Лев был прав — этот стресс «разбудит» скрытые адаптационные механизмы. Клетки станут сильнее, быстрее, устойчивее.
Если нет — клетки просто получили дозу облучения. Неприятно, но не смертельно. Штамм-7 переживал и не такое.
Аминокислотный коктейль.
Михаил надел защитные очки — не обязательно для этой процедуры, но привычка. Достал три контейнера с реактивами: L-пролин (двадцать граммов от Игната, белый кристаллический порошок), L-треонин (стандартный, из лабораторных запасов), глицин (тоже стандартный).
Взвесил. Рассчитал. Развёл в стерильной воде — строго по пропорциям из протокола Льва.
L-пролин — 0,5% раствор. L-треонин — 0,3%. Глицин — 0,8%.
Каждое взвешивание — записано. Каждое разведение — зафиксировано. Каждый шаг — задокументирован.
Он смешал три раствора в один. Прозрачная жидкость, без запаха, без цвета. Обычная на вид — но содержащая три аминокислоты в пропорциях, которые, по утверждению Льва, активировали «скрытые механизмы адаптации».
Михаил добавил коктейль в контейнер «Группы А». Аккуратно, стерильно, не расплёскивая. Перемешал.
Записал.
Температурный шок.
Это была самая простая часть — технически. И самая жёсткая — для организмов.
Контейнер «Группы А» — в термостат. Температура: +45°C. Время: 20 минут.
Сорок пять градусов. Для цианобактерий, привыкших к двадцати пяти, — как для человека сунуть руку в кипяток. Не смертельно, но... больно. Если бактерии могли чувствовать боль.
Двадцать минут. Михаил стоял у термостата, глядя на индикатор температуры. Цифры медленно ползли вверх: 30... 35... 40... 45.
Стабилизация.
Двадцать минут при сорока пяти градусах. Белки денатурируются, мембраны теряют стабильность, ферменты замедляются. Организм на грани — между жизнью и гибелью. Стрессовый ответ — максимальный.
Потом — резкое охлаждение. Минус десять. На десять минут.
Михаил переставил контейнер в криокамеру. Температура упала мгновенно — от +45 до -10 за несколько секунд. Термошок. Ледяной удар после жары. Клетки сжимаются, вода кристаллизуется, метаболизм замирает.
Десять минут.
Потом — обратно к стандартным условиям. Двадцатьпять градусов. Инкубация. Семьдесят два часа.
---
Михаил поместил контейнер «Группы А» в инкубатор номер три — один из шести инкубаторов лаборатории. Номера один и два были заняты: в первом — стандартные культуры почвенных бактерий, плановая работа по программе терраформинга; во втором — коллекция архей, которую вела ещё Тамарина. Рутина, не требующая внимания. Номера четыре, пять и шесть — пустовали с отлёта экспедиции.
Контейнер «Группы Б» — контрольный — Михаил поставил рядом, в тот же инкубатор номер три. Те же бактерии, та же среда, та же температура. Единственная разница — Группа А прошла через UV, коктейль и термошок. Группа Б — нет.
Один инкубатор. Два контейнера. Два варианта будущего.
Михаил стоял перед ними, положив ладони на тёплые поверхности. Слева — эксперимент. Справа — контроль. Через три дня он узнает первые результаты. Через неделю — сможет делать выводы.
— Теперь — ждать, — сказал он вслух.
Инкубаторы гудели. Ровно, мерно. Машины, поддерживающие жизнь, которая не знала, что над ней проводят эксперимент.
Михаил записал время, температуру, параметры. Закрыл журнал. Сел за стол. Посмотрел на часы — 09:47. Весь процесс занял три с половиной часа.
Теперь — семьдесят два часа ожидания.
Три дня.
---
Аня пришла в полчетвёртого — после школы, как обещала.
Михаил слышал её шаги в коридоре раньше, чем увидел её в дверях — быстрые, лёгкие, нетерпеливые. Шаги человека, который спешит не потому, что опаздывает, а потому, что не может ждать.
Она влетела в лабораторию — рюкзак за спиной, косички подпрыгивают, глаза горят.
— Я пришла!
— Вижу. — Михаил не смог сдержать улыбку. — Как школа?
— Нормально. — Аня махнула рукой, отметая школу как несущественную деталь. — У нас была история Арка. Рассказывали про первое поколение. Скучно. Я уже всё это знаю.
— Откуда?
— От тебя. Ты рассказывал интереснее. — Она сбросила рюкзак, огляделась. — Где мои бактерии?
— Твои?
— Ну да. Ты обещал, что через неделю, если я буду приходить и учиться. Прошла неделя!
Михаил посчитал. Действительно — прошла неделя с того дня, когда он впервые показал ей микроскоп. За эту неделю Аня приходила каждый день после школы. Мыла руки — тридцать секунд, не меньше. Смотрела в микроскоп, наблюдая за культурами. Помогала менять среду в учебном контейнере. Записывала наблюдения в свою бумажную тетрадку — старательным почерком, с датами и цифрами.
Ни одного пропуска. Ни одной ошибки.
— Покажи тетрадку, — сказал Михаил.
Аня достала её из рюкзака. Твёрдая обложка, чистые страницы — уже не совсем чистые. Семь записей, по одной на каждый день.
«День 1. Бактерии зелёные. Температура 24 градуса. Среду меняла почти сама (Михаил помогал). Запах нормальный. Всё хорошо».
«День 2. Бактерии чуть зеленее, чем вчера. Температура 24°C. Среду не меняла (рано). Заметила: некоторые палочки длиннее других. Спросить Михаила, почему».
«День 3. Поменяла среду. Было страшно — вдруг пролью. Не пролила. Михаил сказал, что я молодец. Температура 24°C. Запах чуть сильнее, чем раньше».
«День 4. Бактерии определённо растут. Жидкость мутнее, чем в первый день. Михаил объяснил: это потому что их стало больше. Каждая делится на две, и так — постоянно. Математика! Записала в тетрадку по математике тоже».
«День 5. Вопрос: если бактерии делятся каждые 20 часов, и сначала их было 1 миллион, то через 5 дней их будет... (считала на планшете) ...около 50 миллионов? Правильно? Спросить Михаила».
«День 6. Поменяла среду второй раз. Уже не страшно. Руки не дрожат. Температура 24°C, стабильно. Михаил дал мне лупу — теперь я вижу, что жидкость не просто мутная. В ней есть... структуры? Как облачка зелёного тумана. Красиво».
«День 7. Сегодня — последний учебный день. Завтра Михаил обещал дать мне СВОИХ бактерий!!! Если я доказала, что умею ухаживать. Я умею? Пожалуйста, скажи, что умею».
Михаил читал и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Не гордость — что-то проще. Радость. Простая, незамутнённая радость от того, что ребёнок учится. Впитывает. Растёт.
«Записала в тетрадку по математике тоже».
«Красиво».
«Пожалуйста, скажи, что умею».
— Ты умеешь, — сказал он.
Аня подпрыгнула.
— Правда?!
— Правда. Твои записи — лучше, чем у некоторых студентов-практикантов, которых я видел.
— Ну, — Аня чуть смутилась, — я же просто записывала, что вижу. Как ты говорил.