Вялый эрос

Код? Ловушка? Маленькое, зубчатое существо… Ключ? Точно! Ключ.

Я достал монетку. Погрузил её в кармашек поменьше. Ручная трёхпалая клешня активизировалась. Нырнула в карман.

С первого раза. Сучка Удача благоволит мне.

Я прижался к стене. Ключ штормило. Поэтому я приставил указательный палец чуть выше замка. Упёр в него ключ и аккуратно зашёл в порт. Корабельная центрифуга была рассчитана всего на два оборота. Дальше затор. Я потянул ключ на себя. Убрал в карман. Вошёл.

Носок втыкается в пятку, кроссовок делает оборот, падает набок. Повторить снова, для закрепления результата. Рюкзак летит вниз. Мы это уже обговаривали. Так заведено.

Мне налево. В комнату с большим диваном. Но, я не успеваю. Дверь в ванную, что прямо по курсу, открывается.

Ева, укутанная в полотенце, машет мне рукой. Я пытаюсь ответить тем же, но почему-то рука не поднимается. Перед глазами появляется пол и шлёпает меня по лицу.

Кухонька (очередная)

— Ты девственник?

— Ну, — я почесал затылок. — Тут, как бы, нужно уточнить.

Камилла — любительница каверзных вопросов, села рядом. Скрестила ноги, положила руки на колени, повернулась ко мне.

— И что же уточнить?

— Предположим: если я засунул в девушку хуй, то я, как бы, не девственник. Так?

— Предположим, — улыбнулась она.

— А вот если я, скажем, в мужика хуй засунул? Или того хуже, мужик засунул хуй в меня. Тогда как?

— Ну, — Камилла попыталась сдержать улыбку, — предложим: девушка любит только анал. Ну вот нравится ей, кто мы такие чтобы осуждать?

Я кивнул.

— Если ты переспал с такой, то, — продолжала она, — предполагаю, что ты больше не девственник.

— Хорошо, — я отпил чаю. — А во втором случае?

— Во втором случае ты девственник с раздолбанным очком.

— Угу, — я почесал подбородок. Лёгкая щетина ошпарила пальцы.

— И какой твой случай? — Камилла подвинулась чуть ближе.

— Долгое время со мной жил отчим. Мужик он был крепким, — я взял булочку с маком из корзинки в центре стола, откусил. — Когда мама уходила на работу, он любил брать меня сзади.

Я прожевал. Откусил ещё раз. Запил. Камилла чуть склонила голову набок, посмотрела в потолок.

— Так получается, — она коснулась пальцем подбородка, — ты всё же девственник с пробитым очком?

— Получается.

— Покажешь?

Я замер. Нарочито медленно повернул голову в её сторону.

— Раздолбанное очко?

— Ага, — она улыбнулась.

— Нет, — я попытался отпить ещё чаю, но заварка ухватилась за зубы, ясно дав понять: «здесь ловить уже нечего».

— А если предположим, — Камилла наклонилась чуть вперёд, — красивая девушка поможет тебе избавиться от этого недостатка?

— А с каких пор девственность — недостаток?

— Хочешь сказать, что у тебя нет мыслей вроде: вот, мне уже восемнадцать, пора бы с кем-то переспать. Миша вон, с шестнадцати уже во всю.

— Признаюсь, — я потянулся к чайнику, включил. — У меня была подобная мысль пару лет назад. Когда Миша хвастался первым разом. Но потом я подрочил, и после того, как перестал «грызть» себя, подумал на трезвую голову: кто вообще определяет, когда мне пора трахаться, жениться или заводить детей?

— Общество, — Камилла развела руками.

— Тогда нахуй общество.

— Бунтарь, — рассмеялась она. Чайник щёлкнул. Камилла забрала мою чашку, поднялась.

— Сколько сахара?

Я показал два пальца.

Она заварила чай себе и мне. Вернулась обратно. Поставила чашки на стол. Но перед тем как сесть, сняла футболку. Не посмотреть я не мог. Тут дело не в: «я мужик, я должен был». Просто отвернуться сразу было бы как-то неуместно. Всё же она собиралась с силами, готовилась.

— Вернёмся к вопросу о помощи, — Камилла вернулась на своё место. Или подвинулась даже чуть ближе. Стало как-то, на удивление, жарко. А я — дурак — боялся повернуть голову.

— Знаешь, не возбуждает. — Я тут же повернулся, поднял руки. — Нет, ты не подумай…

Глаза опустились вниз. Слишком долго. Я поднял взгляд, Камилла указывала куда-то. Я последовал по направлению.

— Не возбуждает говоришь?

— Предатель, — выдохнул я, смотря на бугорок в собственных джинсах.

— Скажи, — я насторожился. — Сколько мы уже знакомы?

— Лет шесть, наверное, — я схватился за чашку, выпрямился.

— А целовались мы, когда?

— Двадцать четвёртого февраля.

Камилла попыталась сдержать смех, но получилась плохо. Звук вышел такой, будто кто-то сморкался. Она прикрыла рот. Отвернулась. Я взял ещё одну булку из корзинки.

— А это ты зачем запомнил? — всё ещё не унимаясь, спросила она.

— На цифры хорошая память, — я старался вести себя как обычно.

— Фух, — она наконец успокоилась, повернулась ко мне. — Миша говорил, что ты…

— Забавный?

— Чуть жёстче.

— Ебанутый?

Камилла кинула. Потянулась за булкой.

— Оденешься может?

Она покачала головой.

Я глубоко вдохнул. Почесал лоб.

— Тогда к чему это представление?

— Пользуюсь возможностью, — тон её был всё так же невозмутим.

Я собрался с силами и наконец повернулся к ней. Да, сложена она была хорошо. Только, прорезь с чернеющей пустотой, чуть ниже ребра. Её я сразу почему-то не заметил.

— Просчиталась, — я указал на дыру, рука почему-то тряслась.

Тело Камиллы обмякло, повалилось на стол, опрокинуло кружку.

— Как! — голос раздался чуть поодаль. Маленькая, чёрная сфера формировалась у входа в кухню.

— Сама посмотри.

Эфемерная сущность подлетела ближе, сжалась.

— Ага, — в голосе чувствовалась досада.

— Получается, ты проиграла.

Сфера не ответила. Я доел булку, сделал большой глоток.

— С уборкой только не затягивай, — сказал я, выбираясь из-за стола.

Языковые практики

Мы странно совпали. Я люблю сиськи. Она любит, когда ей вылизывают соски. После пирсинга они стали почти болезненно чувствительными. Лиза и сама по себе натура чувствительная, что при её работе в линии звонков — пытка.

Её разговор всегда начинается одинаково:

— Здравствуйте. Меня зовут Лиза. Я работник поддержки Arrebato. Скажите, вам удобно сейчас разговаривать?

И в большинстве случаев заканчивается одним и тем же.

— Пошла на хуй!

Немудрено. Лиза — вестник плохих новостей. Но виновата ли она в этом? Нет. Виноват ли работник, на которого пожаловался клиент? Тут нужно разбираться.

В любом случае, чаша её терпения не безгранична. И в какой-то момент мы остаёмся вдвоём в укромном месте, которое она нашла. Блуза медленно расходится. Пуговицы выскальзывают из петель. Застёжка бюстгальтера поддаётся без борьбы. Тёмные соски смиренно ждут. Я наклоняюсь, свожу их вместе. Лиза устраивается поудобнее, хватает меня за волосы. Пока хватка не ослабнет — я её пленник.

И хоть я люблю хорошую грудь, после этих встреч у меня ноет поясница. Признаться, не самое приятное чувство.

В этот раз игра затянулась. Я скользнул рукой под юбку — чтобы не помять ткань, конечно. Сжал зад, затем другой рукой. Приподнял. Лиза молча обхватила меня ногами. Пришлось прижать её к стене, чтобы удержать равновесие. Я услышал, как она ударилась затылком, и сразу почувствовал её боль. Лиза вцепилась в меня сильнее, потянула за волосы.

Маленькая, дикая кошка. Она готова была вцепиться мне в глотку. И я, честно, принял бы этот исход, будь он не таким грязным для неё. Кровь, вина, лишние вопросы, стирка.

— Неудобно мне.

— Пусти, — она чуть прищурилась, отпустила мой загривок.

Я поставил её на пол.

— Может, стул сюда принести?

Лиза смотрела вниз, стягивая бюстгальтер.

— Зачем?

— Для удобства.

— И как ты это сделаешь?

— Беру стул. Несу стул, — я пожал плечами.

Лиза застегнула блузку, поправила юбку.

— Если сможешь — я не против.

Она взяла меня за воротник, подтянула к себе. Пухлые губы коснулись моей щеки. Больше нежности я не заслужил. Лиза поправила причёску и вышла. Я поправил рубашку, вышел следом. Дошёл до лифта, дождался, поднялся этажом выше. Здесь было всего два офиса — пустое помещение с колоннами и двумя коробками. Снаружи не пробить, изнутри я не пытался. Мне нужна была левая дверь. Я подошёл, постучал. Не ответили.

Если не прогнали — значит можно. Я вошёл.

В центре комнаты сидела девушка. Руки были заняты котёнком. Он посмотрел на меня, прищурился. Я посмотрел на него. Наша дуэль длилась недолго. Ему надоело, он спрыгнул вниз, перебирая лапками добрался до лежанки и свернулся клубком.

Пришлось смотреть на его хозяйку.

— Я разрешала войти?

— Не запрещала.

— Становишься предсказуемым.

— А ты, я смотрю, подготовилась?

Она сидела в кресле, поджав ногу под себя, и смотрела в монитор. Волосы ещё мокрые — тёмные пряди прилипли к вискам и шее, оставляя на коже бледные дорожки. За её спиной, за прозрачной дверцей, угадывалась душевая кабинка. Стёкла запотели, и по ним медленно стекали капли. Пахло гелем для душа — сладкая клубника.

Чёрный кружевной лиф, полупрозрачный, с жёсткими чашечками, которые держали грудь так, будто она сама по себе была произведением искусства. Трусы-слип — высокие, почти винтажные, с тонкой резинкой на бёдрах. И чулки. Чёрные, с широким кружевным поясом, который чуть врезался в кожу. Всё это было слишком красиво для рабочего дня. Слишком продуманно.

Она заметила, что я смотрю, и усмехнулась.

— Я хочу позаимствовать стул, — сказал я, кивая на пустой офисный стул в углу.

— Надолго?

— Не знаю. Навсегда, наверное.

Она перекинула ногу на ногу. Чулки зашуршали. Кружево натянулось на бедре.

— Тогда сначала ответь, — она чуть подалась вперёд. — Ты встречаешься с Лизой?

— Нет. Никаких отношений на работе. Ты же знаешь.

— Тогда что между вами?

— Забыл. — Я щёлкнул пальцами, пытаясь поймать слово. — Это… Работаем вместе.

— То есть любовники.

— То есть коллеги.

— А это? — она оттолкнулась ногой от пола, кресло бесшумно подкатилось к столу, она развернула монитор ко мне.

Я подошёл ближе. На экране — чёрно-белая картинка, зернистая, но узнаваемая. Коридор. Подсобка. Я с Лизой. Сегодня. Я держу её за талию, она тянет меня за волосы. Видно, как я наклоняюсь к её груди. Качество плохое, но сомнений нет.

— Не знал, что там есть камера.

— Везде есть камеры, — она улыбнулась, откинулась на спинку кресла.

Я медленно обернулся, осмотрел комнату. Потолок, углы, стеллажи.

— Почти везде, — добавила она тихо. Насмешливо.

— Что хочешь за него? — Я указал пальцем на стул в углу.

— Тоже, что ты даёшь ей.

— Бессмысленное подчинение?

— Мимолётное удовольствие.

Я усмехнулся, скрестил руки.

— И что это для тебя?

Она помедлила. Потом медленно раздвинула ноги, чуть шире, чем требовал разговор. Кончики пальцев скользнули по внутренней стороне бедра, остановились у самого края трусов. Через кружево угадывалось тепло.

— Работа та же, — она улыбнулась. — Только платят хуже.

Я хмыкнул, но на улыбку не ответил.

— Ну, тут хотя бы есть удобства. Приступим?

— Так сразу?

— Мне ещё работать, — я пожал плечами. — Это ведь не обеденный перерыв.

— Я думала, у вас есть график.

— У людей перманентная тупость. Тут никакой график не поможет.

Она засмеялась. Потом медленно поднялась. Стянула трусы через бёдра, бросила их на кресло. Повернулась ко мне спиной, облокотилась на стол. В этом движении было столько спокойной уверенности, что я на секунду задержал дыхание.

На её заднице было две татуировки. На правой ягодице — Микки Маус, улыбающийся во весь рот, с непропорционально большими ушами. На левой — Даффи Дак, с той же дурацкой ухмылкой. Оба персонажа тянули лапки к центру, будто пытались раздвинуть её, и когда она подалась бёдрами, эта иллюзия становилась почти реальной. Казалось, что именно они сейчас управляют её телом.

Она вильнула задом, оглянулась через плечо. Волосы упали на лицо, и она сдула их с губ.

Я шагнул ближе, положил ладони на её ягодицы. Кожа была слегка влажной после душа, упругой, тёплой. Пальцы утонули в мягкой плоти. Она выдохнула, чуть прогнувшись.

И в этот момент я замер.

— Слушай, — сказал я, оглядывая стол. — Ты ведь ведёшь стримы на NOOM?

Она напряглась, но голос остался ровным:

— С чего ты взял?

Я открыл верхний ящик стола. Пусто. Второй — и там он лежал. Фиолетовый, пупырчатый, со смещённым центром тяжести. Небольшой, но заметный. Такой обычно используют для шоу, а не для личного пользования.

— Правильный выбор для ассоциации, — сказал я, не закрывая ящик. — А вон там, — я кивнул в угол, — хромакей. И над монитором, — я поднял взгляд, — лисья маска. Шикарная, кстати. Высокое качество. Хвост я искать не буду. Мне лень.

Она молчала. Секунд пять. Выдохнула.

— Я думала, ты не сидишь на таких сайтах.

— Случайно зашёл не в тот домен, — ответил я и опустился на колени.

Я не дал ей времени на возражения. Или на вопросы. Я просто взял её за бёдра, развёл чуть шире, притянул к себе. Она опёрлась на стол, и я услышал, как скрипнуло дерево.

Я принялся за дело. Методично, ровно, так, чтобы она забыла, о чём мы говорили. Чтобы у неё подкосились ноги. Чтобы она сама дотянулась до моего затылка и попросила прекратить.

Я слушал её дыхание. Сбивчивое, хриплое. Она пыталась держать контроль, но тело посылало её куда подальше. Когда пальцы вцепились в мои волосы, а бёдра дрогнули, я остановился.

Поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони. Шлёпнул её по заднице. Звонко, чуть больнее, чем стоило бы.

— Охренел? — прошептала она.

— Мышь увидел, — ответил я.

Она выпрямилась, повернулась. Глаза блестели. Она была красивой, когда злилась. И, кажется, знала это.

— Могу внести тебя в расписание, — сказала она ровно, уже надевая маску профессионализма.

— Только если угостишь обедом.

Она улыбнулась — на этот раз почти искренне.

— Так просто?

— Для тебя — возможно.

Разговор был исчерпан. Я забрал стул и выкатился прочь.

Лифт мягко ткнулся на моём этаже. Двери разъехались — и я выкатился в коридор на своём трофейном стуле. Колёса тихо шуршали по линолеуму — единственный звук в пустом пространстве.

Не прокатился я и десяти метров, как меня окликнули.

Я обернулся. Трое. Мужчины в одинаковых чёрных куртках, с одинаковыми плоскими лицами. Туристы. Интересно, из какой они башни?

Один из них шагнул вперёд и произнёс что-то гортанное, с восходящей интонацией. Я не сразу понял, но знакомый ритм подсказал: китайский.

Он повторил, чуть медленнее, и теперь я разобрал:

— Qǐngwèn, qù túshūguǎn zěnme zǒu? (Как пройти в библиотеку?)

Я показал на лифт, который только что покинул. Три пальца вверх.

— Sān lóu ma? (На третьем?) — переспросил он. Как-то слишком уж неуверенно.

Я кивнул. Все трое по очереди пожали мне руку — сухо, официально, будто мы заключили сделку. Я стоял и смотрел, как они заходят в лифт. Двери закрылись. Я остался один.

Покатился дальше.

В нашей укромной коморке было тихо. Я поставил стул в угол. Осмотрелся. Потолок, стены, стеллажи с коробками. Камер не видно, но это ничего не значит. Если она смотрит — пусть. Что это меняет?

Я вышел, закрыл за собой дверь и пошёл на рабочее место. Открыл ящик, вынул карточку — пластиковый прямоугольник с магнитной полосой и номером. Сунул в карман и снова направился к лифту.

Семнадцатый этаж.

У автомата с горячими напитками валялась жёлтая строительная каска — старая, с царапинами и чьим-то номером на боку. Я наклонился, поднял её. Дешёвая. Стойкий запах пластика. Я нахлобучил каску на голову, опустил козырёк, чтобы скрыть лицо, и скользнул в коридор.

Здесь было темнее. Лампы горели через одну, создавая полосы света и тени, как в старом фильме. Я прошёл до конца, где за неприметной дверью скрывался мужской душ.

Там было влажно и пусто. Шкафчик номер четыреста семь — дальний, в самом конце ряда. Я поднёс карточку к считывателю, дождался зелёного сигнала. Дверца щёлкнула, открылась, и я протиснулся внутрь — за шкафчиком есть проход.

Узкий, почти незаметный. Он вёл в маленькое помещение с рядом металлических ячеек. Мой шкафчик — третий слева. Я ввёл код, открыл.

Внутри лежала чёрная ряса. Тяжёлая, из плотной ткани, с глубоким капюшоном, который закрывал лицо до середины носа. Я разделся догола, повесил рабочую одежду на крючок и натянул рясу на себя. Ткань холодила кожу. Капюшон упал на глаза, и мир стал тёмным, приглушённым, как сквозь дым.

Я вышел в огромный холл.

Здесь играла живая музыка — орган, смешанный с электроникой, низкие басы, которые чувствовались грудью. Пространство тонуло в полумраке, подсвеченное алыми и фиолетовыми софитами. Люди двигались медленно, как во сне.

Женщины в корсетах, которые сжимали талии до неестественной тонкости, в кружевных чулках и высоких сапогах на платформе. Чёрные атласные перчатки до локтей, серебряные цепи на шеях, бледная кожа, подведённые глаза. Они выглядели как персонажи с полотен Босха, только живые, дышащие и пахнущие духами с нотками ладана.

Мужчины — в таких же рясах, как у меня. Некоторые с капюшонами, некоторые с масками, скрывающими лица. Все одинаковые, безликие, как тени.

И вдруг чья-то рука схватила меня за запястье.

Я обернулся. Девушка. Она не произнесла ни слова. Просто подняла ладонь и показала знак — два пальца сложены в вилку, остальные сжаты. Я не сразу понял. Секунда замешательства. Она повторила, настойчивее, и я кивнул.

Она потянула меня за собой. Мы прошли мимо танцующих, мимо людей, которые стояли у стен и наблюдали, мимо стола с чёрными свечами. Вторая кабинка слева. Я вошёл внутрь.

Между нами была стена с аккуратным отверстием на уровне паха. Овальным, гладко обработанным. Внутри кабинки пахло деревом и женскими духами. Аромат забрался сюда из холла. Здесь ему не место, но не мне его выгонять.

Я подошёл ближе, расстегнул рясу. Прижался бёдрами к перегородке. Просунул хер в дырку. Её язык коснулся меня.

Тёплый, влажный, осторожный. Сначала кончик, потом шире, потом она взяла в рот полностью. Гладко, со знанием дела. Мастерство — другое слово неуместно.

Я закрыл глаза. Впервые за весь день кто-то заботился обо мне.

Наконец-то.

Залётный. Многообещающий. Пустой, по сути

— Я закурю. Вы не против? История будет долгой. Нудной. Сигарет понадобится много.

Октябрь, год уже не помню. Москва, улица Льва Худого, бизнес-центр «Golden City». На десятом этаже — офис одной из крупнейших российских анимационных студий, которая ещё три года назад получала государственные гранты, а теперь перебивается заказами от «Камасвечера» и GK.

Переговорная. В ней семеро. Пять мужчин, две женщины. Все в чёрном. Кофе в бумажных стаканчиках, ноутбуки с наклейками «Своих не бросаем», уставшие лица. Это не творческая тусовка. Это ебучие «сталкеры».

Оксана. Ей только стукнуло тридцать. Кладёт на стол раскадровку. Жалко девочку. Она не спала пару ночей, это минимум. У неё синяки под глазами — преданность делу.

У неё хорошая задумка — «Перекрёсток». Полнометражный мультфильм для подростков. История о девушке, которая живёт в маленьком городе, мечтает уехать в Штормград, но её отец — дальнобойщик — постоянно в рейсах, мать работает в две смены в пекарне. В центре сюжета — дружба с мальчиком-мигрантом из Телябима, который учится в той же школе.

— Это о выборе, — говорит Оксана. — Про то, как люди остаются или уезжают. Про то, что дом — это не обязательно место, где ты родился.

Продюсер, мужчина лет сорока с лицом старика, листает раскадровку. Он доходит до разворота, где мальчик-мигрант плачет после того, как его отца депортировали.

— Это убери, — говорит продюсер.

— Что именно? — переспрашивает Оксана. Ответ она знает. Просто хочет верить, что ошибается.

— Этого персонажа. Мигранта. Сделай его местным.

— Но тогда теряется конфликт. Если оба местные, то чего им делить? Город маленький, все свои.

— Сделай так, чтобы он переехал из другого региона. Например, из Златоземья. Или из деревни. И чтобы над ним смеялись из-за акцента. Не надо никаких мигрантов. Сейчас тема мигрантов — красная тряпка. Если мы возьмём деньги у государства, а в мультфильме будет симпатичный телябиский мальчик, который говорит на местном диалекте с акцентом и вызывает сочувствие — нас порвут. Экспертный совет скажет: «Почему вы показываете мигранта положительным? Вы что, пропагандируете этнические браки? Вы что, против коренного населения?» Нас заклеймят как либералов. Ты хочешь, чтобы студия вписалась в реестр?

— Но это же просто подростковая история, — тихо говорит Оксана.

— Подростковая история, которая будет стоить нам сорок миллионов рублей, если мы её запустим. Сорока миллионов, которых у нас нет. Единственный способ получить деньги — подать заявку в Мастер кино или в Минкульт. А там эксперты сидят не дураки. Они знают, что сейчас можно, а что нельзя. И мигрантов — нельзя. Даже если они хорошие. Особенно если они хорошие.

Оксана молчит. Она понимает, что если убрать мальчика-мигранта, то весь сюжет рассыплется. Потому что конфликт строился на том, что главная героиня дружит с «чужим», и город их не принимает. Если «чужой» становится «своим» — нет истории.

— Может, сделаем его култирасцем? — предлагает кто-то из мужчин. — Из Озёрной Бухты. Переехал с семьёй. Тогда это будет патриотично.

Продюсер качает головой.

— Култирасцы — это тоже риск. С одной стороны — да, жители Озёрной Бухты. Но сейчас любое упоминание Култираса в контексте детей и семей — это потенциальная проблема. А вдруг эксперту покажется, что мы показываем култирасца, который якобы пострадал от войны? А война-то — специальная военная операция. Там никто не страдает. Там освобождают. Если мы покажем страдающего култирасца — это может быть интерпретировано как критика.

— Так он не култирасец, — говорит мужчина. — Он из Озёрной Бухты. Он почти что местный. Гражданин. Паспорт получил.

— Эксперту всё равно. Эксперт увидит «Озёрная Бухта», увидит слёзы, увидит причину. И подумает: «А зачем вы вообще показываете Озёрную Бухту? Там сейчас стройка, там всё хорошо, там восстанавливают мирную жизнь. Зачем вы лезете в это?» Нет. Не надо.

Оксана собирает раскадровку. Она больше ничего не предлагает.

«Перекрёсток» мертв. Она прекрасно это понимает. Никакой грубости. Кофе, печенье, улыбки.

— Оксан, ты молодец, — говорит продюсер. — Идея сильная. Но сейчас не время. Давай сделаем что-нибудь попроще. Например, про дружбу кота и собаки. Или про школу волшебства, но без намёков на современность. Без политики. Без мигрантов. Без сложных семей. Просто, понятно, с моралью. Деньги на такое дают.

— На такое дают, — эхом отзывается кто-то из угла.

Оксана кивает. Что ей остаётся? Выходит. Пара шагов и тело сдаёт. Бунтует.

Девочка списана с дочери. Мальчик с паренька, которому она помогала освоить местное наречие. Маленький клочок жизни летит в урну. Правильно. Такое не спонсируют.

В тому году в Восточных Королевствах официально вышло 47 полнометражных анимационных фильмов. Это рекорд. Патриотические СМИ писали: «Восточная анимация на подъёме!» В это можно поверить, если не знать другую цифру.

А другая цифра — 312 проектов, которые были заморожены, закрыты или переделаны до неузнаваемости на стадии сценария.