Внимание, разряд

Глава 6

Обернувшись, изучаю незнакомого мужчину. Его бармен заметил сразу, материализовался рядом и уже внимательно слушает заказ, не переспрашивая, как будто у него только одна попытка на выполнение задания.

Мужчина высокий, стройный. Жгучий брюнет с карими, почти черными глазами и смуглой кожей. В его внешности есть что-то восточное, возможно арабское. Происхождение выдают не только чёрные волосы и смуглость кожи, но и потрясающе объёмные красивые губы.

Потрясает взгляд, с которым он смотрит на бармена, на меня, на людей вокруг.

Как сытый лев, заглянувший к зайчатам на огонёк.

С королевским пренебрежением и предупреждением, что все расслабляются только до тех пор, пока он не проголодается.

Красивый мужчина. Его красота редкая, естественная, не смазливая.

Я имею слабость к красивым мужчинам.

Будучи в отношениях с Вадимом, даже смотреть в сторону других не смела. Спустя год после трагедии и развода устроилась по специальности на скорую. И только ещё спустя год работы позволила себе жить, открыв для себя двери в мир чувственных удовольствий, которые теперь никак не закроются.

— Акмаль, — представляется мужчина и садится на соседний стул.

Не заметила, в какой момент место освободилось: ещё секунду назад оно было занято другим парнем.

— Рита, — отвечаю, улыбнувшись.

— Я тебя знаю, — склонив голову немного вправо, впивается в мои глаза пристальным взглядом.

На нём чёрная рубашка, обтягивающая тело и выдающая рельеф каждого мускула, с небрежно расстёгнутым воротником, и чёрные джинсы.

— Откуда? — беру новый мартини и отпиваю.

— Видел твоё интервью.

— Не знала, что оно уже вышло, — кисло улыбаюсь.

Ясно. Мужчина подошёл только чтобы выразить респект или, наоборот, осудить мои слова, произнесённые на камеру. На продолжение знакомства можно не рассчитывать. Да и выглядит он слишком уж серьёзно. Как будто работает здесь, а не отдыхает.

— Я слышал, что у тебя возникли проблемы после спасения жизней во время теракта, — произносит низким голосом, тихим, но твёрдым — настолько, что я слышу каждое слово, несмотря на расстояние и музыку.

— Меня отстранили от работы на время следствия.

— Фамилия депутата — Останин?

— Именно, — киваю, отпивая ещё мартини.

Акмаль наблюдает за мной, не торопится уходить и больше не задаёт вопросов. Просто смотрит — только на меня, как будто в клубе больше никого нет.

Становится неловко. Я как будто под прицелом снайперской винтовки.

Встаю.

— Спасибо за коктейль, — бросаю на прощание. Он оплатил все порции мартини, что я успела выпить.

Акмаль тоже встаёт. Резко, решительно. Врезается грудью в меня, вырастает стеной, отрезая пути.

— Поедешь ко мне? — обжигая висок горячим дыханием, сбивая с ног крепким ароматом парфюма и невидимой силой, призывающей трепетать и подчиняться.

— Поеду, — без раздумий.

У парня чёрный джип с наглухо тонированными стёклами, даже лобовое. И как только гаишники пропускают?

В салоне тепло, приятно пахнет мужским одеколоном, дорогими духами и полиролью.

Едем долго, за город, в частный сектор.

Снимаю тяжёлые зимние сапоги, вытягиваю ноги на приборную панель.

— Соблазняешь? — усмехается Акмаль, оценив взглядом мои ножки.

— Получается? — улыбаюсь, засмотревшись на сильные руки, сжимающие кожаный руль.

— Ты соблазнила меня ещё во время интервью, — признаётся. — Наверное, проходу нет от пациентов?

— Пациенты чаще всего не в состоянии соблазняться. Да и выгляжу я на работе совсем не так, как сейчас.

— Я бы посмотрел на тебя в халате медсестры, — улыбаясь, закусывает край нижней губы.

Этот жест не уходит от моего взгляда. Будоражит фантазию и подстегивает возбуждение. Скорее бы доехать и попробовать его губы на вкус. Испытать их чувствительность на своей коже.

— Это к медсёстрам в больницу. Я не ношу халат на работе.

Он отвечает загадочной улыбкой и стальным блеском в тёмных глазах. Ему похер на мою работу.

Загоняет машину во двор двухэтажного коттеджа. На входе встречает охрана, вооружённая до зубов. Это странно. Даже страшно.

Только сейчас замечаю в боковое зеркало, что следом за нами заезжает чёрный «гелик» без номеров, такой же тонированный. Это его круглые фары мелькали всю дорогу сзади.

Дурные мысли проникают в голову, хлещут сознание вместе с чувством самосохранения. Акмаль выходит из машины, даёт знак, чтобы все отошли, открывает пассажирскую дверь и подаёт руку.

Во что я вляпалась?

Надеваю сапоги, выхожу.

— Эти тоже с нами будут? — спрашиваю, окинув взглядом рассредоточившихся по периметру мужчин.

— Эти просто охраняют, — отвечает Акмаль, держа меня за руку. — Не бойся. Пока они рядом, ты в безопасности.

Его слова могли бы утешить, если бы не понимание, что я иду за руку в логово к какому-то криминальному авторитету. Могу только представить, что меня ждёт внутри дома.

— Проходи, я схожу за мартини, — помогает снять пуховик. Не приказывает, но дает понять, что выбора у меня нет.

Дом большой и холодный. Неуютный. Воздух прохладный, как будто отопление отключено. Пахнет приятно — дорогим диффузором с ароматом кофе и дерева.

Прохожу мимо множества открытых дверей, по пути ныряя взглядом в каждую комнату. Свет зажигается одновременно с моими нерешительными шагами вглубь дома.

Интуитивно прихожу в зал. Свет тут же загорается, но не весь — только настенные светильники. Этого хватает, чтобы всё видеть, но сохранять таинственность и секреты, притаившиеся в углах.

У стены стоит чёрное пианино. Музыкальный инструмент привлекает меня больше всего. Не помню, когда в последний раз играла.

Папа был учителем музыки в гимназии. Научил играть на пианино и всё детство мучил меня сольфеджио. Мама была медсестрой. Назло отцовскому нажиму я поступила в медицинский... Семьи не стало, но руки до сих пор помнят клавиши.

Сажусь на скамью возле пианино, открываю крышку. Инструмент идеально настроен. С третьей попытки удаётся вспомнить любимую мелодию и набрать необходимую скорость.

Шаги за спиной напрягают. Дёргаю руки, обернувшись, встречаю Акмаля смущенным взглядом.

Он ставит на крышку пианино бутылку мартини и два бокала, один из которых уже наполнен минеральной водой.

— А ты? — спрашиваю, наблюдая, как мартини разливается по дну второго бокала.

— Не пью. — Протягивает наполненный бокал, пристально следит за тем, как я делаю несколько глотков. Забирает его из моих рук и возвращает на крышку. — Продолжай, у тебя хорошо получается. — Садится рядом на скамейку.

— Нет, я ужасно играю, — смеюсь смущённо. — Может, ты?

— Я играю только когда есть настроение. А сейчас хочу послушать тебя, — понизив голос на последней фразе, сладким жаром обдаёт мою фантазию.

Вытягиваю руки над клавишами, опускаю пальцы и отпускаю тревогу.

Акмаль сидит так близко, что наши плечи соприкасаются. Не сводя прицела чёрных глаз, он разглядывает моё лицо. Его ладонь ложится на моё плечо. Спокойно. Уверенно. Как на то, что уже принадлежит ему.

Гладит кожу пальцами — легонько, щекотно, до мурашек приятно. Гладит мою шею, едва касаясь подушечками пальцев, нежно, заставляя внутренности сжиматься от предвкушения.

Сбиваюсь. Перестаю играть.

— Продолжай, — приказывает, и я чувствую мочкой уха его горячее дыхание.

Начинаю заново, пытаюсь сосредоточиться на клавишах, но это невозможно. Акмаль поддевает пальцем тонкую бретельку моего платья и медленно тянет её вниз. Ткань соскальзывает, обнажая плечо и грудь.

Прохладный воздух касается тёплой кожи. Я продолжаю играть, сбиваясь, но не останавливаясь. Его ладони уверенно и властно скользят по моему телу, лаская, сжимая, заставляя каждую клеточку отвечать огнём. Он проводит пальцами по нежной коже, задает свой ритм, не оставляя мне шансов на сопротивление.

Кожей на плече чувствую его горячее дыхание. Изнываю от желания, но продолжаю нажимать на клавиши, наполняя пространство музыкой.

Удовлетворив первый порыв, он опускает ладонь ниже, на моё бедро, проводя под платьем. Властным жестом находит край тонких кружевных трусиков, соскальзывает под них, вплетаясь пальцами в самое сердце моего возбуждения. Удовлетворённо рычит в моё плечо, едва ощутимо прикусывая кожу.

Ощущение его ладони, хозяйской, сильной и горячей, заставляет меня окончательно потерять контроль.

Ба-а-ам.

Втыкаю обе ладони в клавиши, откинувшись спиной на его вторую руку, обнимающую талию. Содрогаюсь в неконтролируемой волне восторга, уткнувшись лицом в его рубашку на плече, глотаю его запах, пропитанный опасностью и дорогим парфюмом.

Акмаль встаёт со скамейки, тянет меня за собой и усаживает прямо на крышку пианино. Следующим движением он медленно снимает с меня кружевные трусики. Наматывает эту тонкую ткань на руку, подносит к лицу, прикрывая глаза и глубоко вдыхая мой аромат, будто запечатывая этот момент в памяти. Он не выбрасывает их — оставляет намотанными на запястье, словно свой трофей.

Он встаёт между моих коленей, сжимает бёдра, разводя их шире, и впивается в меня тёмным, голодным взглядом.

Слышу звон металлической бляшки ремня. Неожиданно резко он подается вперед, подтягивает меня к себе и врывается одним единым, мощным движением, заполняя меня целиком до предела.

— Я чист, — произносит спокойно и уверенно, не давая мне опомниться.

— Боже... — хнычу, прижав рот ладошкой, чтобы не кричать.

Его присутствие во мне чувствуется невероятно остро. Каждое движение — глубинное, мощное, на грани с болящим удовольствием. Но как только он чуть замедляется, тело сводит судорогой от желания испытать этот напор снова.

— Привыкнешь, — бросает с жестокой улыбкой.

Обнимаю его талию ногами. Ещё один уверенный толчок. Насквозь прошибает горячим потом. Теряю рассудок.

Слёзы скатываются по щекам от переизбытка эмоций. Его власть заставляет раствориться, подчиниться. Он словно командует не только моим телом, но и моими чувствами, заставляя желать ещё и ещё.

Смотрю в его лицо, ласкаю взглядом объёмные губы. Сердце заходится на виражах. Каждый его шаг навстречу, каждый глубокий нажим пробивает до самой сути.

Акмаль жёстче впивается пальцами в мои бёдра, задавая неистовый, беспощадный темп.

— Ты меня с ума сведёшь... — хнычу в изнеможении.

Он беззвучно смеётся, сверкнув пламенем в чёрных глазах. Движется уверенно, полностью владея ситуацией. Я ощущаю невероятную силу в каждом его движении. Тело напряжено, я едва успеваю дышать.

— Расслабься, — приказывает жёстко, наращивая напор. — Иначе мы прободрствуем так до утра.

Угроза действует. Делаю глубокий вдох, затем выдох. Расслабляю тело — и тут же прокатывается первая огненная волна пикового наслаждения, следом вторая. Низ живота сводит сладостной судорогой.

— Да! — вырывается у меня помимо воли.

Это мощнее всего, что я пробовала до этого. Дёргаюсь в его руках, пытаюсь удержаться за его плечи, ползу спиной по крышке пианино. Тело пробивает насквозь отточенным кайфом. Трясусь, плачу от избытка чувств.

Акмаль подтягивает меня за ноги обратно к себе, удерживая на клавишах, и безжалостно возвращает в этот безумный ритм страсти, вбивая разряд за разрядом.

Наслаждение длится вечность. Немеет разум, в глазах темнеет, я бью ладонью по клавишам, извлекая хаотичные глухие звуки.

Тело отдаёт последнюю волну и полностью расслабляется. Я обмякаю в его руках.

Акмаль делает еще несколько глубоких, финальных движений, вглядываясь в мои глаза:

— Контрацептивы принимаешь? — спрашивает холодным, рассудительным тоном.

Киваю.

Он накрывает меня последним, самым сильным импульсом, даря глубокое, обжигающее тепло внутри, от которого мурашки бегут по всему телу.

Затем он неторопливо отстраняется, приводит себя в порядок, застёгивает ремень. Я же не могу пошевелиться. Внутри всё пылает приятным жаром.

— Ты невероятный, — шепчу сбивчиво.

Акмаль подносит к моей щеке руку, на которую всё так же намотаны мои шелковистые трусики, заглядывает в глаза, словно ища в них что-то важное. Затем опускает веки, прижимается к моим губам своими — долгожданным, глубоким поцелуем, и я окончательно растворяюсь, пробуя его на вкус.

Глава 7

Не отрывая головы от подушки, наощупь беру орущий телефон с тумбочки. Провожу пальцем по экрану, чтобы отключить будильник. Меня отстранили от работы — нет никакой необходимости рано вставать. Буду спать до обеда. Или вообще до вечера. Или до весны.

Но будильник не отключается.

Приходится открыть глаза и взглянуть в экран. Вместо будильника звонит Лев Андреевич собственной персоной.

— Да, слушаю, — сиплю в трубку и сажусь.

— Грачёва, ты почему ещё не на работе? — возмущённо, с наглым наездом.

— Андреевич, ты напился? Какая работа? Ты сам велел мне идти отдыхать.

— А теперь говорю: через полчаса быть на подстанции! — приказывает, излишне волнуясь. — Дело закрыли. Провели быструю проверку, не нашли в твоих действиях состава преступления, — смягчившись, сообщает.

— Я тут при чём? — сонно зеваю. Обида ещё дёргает за нервы. — Я вам не мячик для пинг‑понга. Туда‑обратно прыгать не собираюсь. Сказали отдыхать — я отдыхаю! — выливаю злость на начальника за то, что даже не попытался меня отстоять.

— Хорошо, Грачёва. Отдыхай сегодня. Но завтра, будь добра, явись на работу!

— Я подумаю, — отвечаю и убираю телефон обратно на тумбочку. — Старый козёл! — ругаюсь, вставая с постели.

Вчера перебрала с мартини. Похмельный синдром, беспощадный и безжалостный, накрывает медным тазом.

Акмаль отвёз меня домой после секса на пианино. Не сам, конечно. Поручил это дело своим мордоворотам. Довезли меня до дома на Гелике, высадили у подъезда и, не обронив ни слова, испарились.

С того момента прошло часа четыре, а мои проблемы уже решились.

Кто же он такой? С кем я провела эту ночь? И во что в очередной раз вляпалась?

Решаю отложить все мыслительные процессы до восстановления мозговой активности. Выпиваю сорбент и раствор Регидрона для детоксикации и восстановления водно‑электролитного баланса при похмелье. Обещаю себе и всему человечеству больше не пить, падаю обратно в кровать, заворачиваюсь в одеяло и засыпаю.

Утром следующего дня, на станции меня встречают улыбками и дружескими объятиями. У нас тут особенное братство — можно сказать, секта, одержимых романтикой скорой помощи и запахом физраствора.

Санька улыбается. Счастливый.

Обниматься не лезет, приветственных речей не говорит — молча искренне радуется моему возвращению.

Но утреннее распределение даёт сбой в его планах работать вместе. На смену не вышел один из врачей — вроде как заболел. Саньку отправляют с Андреем по вчерашней схеме, решив, что бригада из молодого фельдшера и водителя — отличная идея. Меня отправляют вместо заболевшего врача — тоже одну.

Распределение противоречит всяческим уставам и правилам, но у Льва Анатольевича нет выбора. Он предупреждает диспетчеров отправлять нам неосложнённые вызовы.

— Ну как ты? Справился вчера? — интересуюсь у Сани. Мы вместе выходим на улицу и останавливаемся у машин скорой помощи.

— Да вроде, — с кислой улыбкой.

— Я не сомневалась! — подбадриваю. — Ты и сам отлично все знаешь.

— Это да, но всё равно… Без тебя не то. С тобой как‑то спокойнее, что ли. Приятнее работать.

— Ничего, Санек, привыкнешь, — улыбаюсь ему. Кивком здороваюсь с Андреем, прохожу мимо, запрыгиваю в салон к Валентину.

С Валей я уже ездила. Как водитель — хороший, знает все переулки и объездные пути в городе, но как человек… Слишком болтать любит. Обо всём и ни о чём — вместо радио. Это интересно и даже прикольно примерно до обеда. А потом ждёшь, когда смена закончится, чтобы хоть немного отдохнуть от его голоса.

Ещё Валентин хорошо расставляет границы. Он только водитель — не помощник, не грузчик, не санитар. Даже если возникает необходимость транспортировки больного на носилках, а в бригаде только женщины, он просто разведёт руками: «Моё дело — баранку крутить, а дальше сами».

Как водителя я его понимаю: не хочет надрывать спину, за это не платят. Но как человека…

Не успеваю дойти до машины — приходит вызов: «Девушка, 17 лет, боли в животе».

Обычное дело. Отравление или воспаление по гинекологии. Надеюсь, что ничего более серьёзного, потому что я сегодня совершенно одна.

Валя подъезжает к самому подъезду по запаркованной дворовой территории. Покидаю машину под его эмоциональные рассуждения о халатности жильцов дома: скорая кое‑как проехала, а если будет пожар, то все сгорят, потому что пожарная машина в разы больше и не подъедет при всём желании.

Только первый вызов, а Валентин уже надоел. Я тоже понимаю, что так нельзя делать — всегда должен быть проезд к домам для экстренных служб. Но людям‑то что делать? Парковаться в другом районе? Тут вопросы к администрации города, почему не сделают больше парковок?

Держу мысли при себе — иначе этот разговор будет длиться до конца смены. А так как я сегодня на сутках, то это целый день и ночь в компании водителя.

В квартиру меня впускает молодая женщина, примерно моя ровесница. Но из‑за того что слишком боится приближающейся старости, выглядит куда хуже. Иногда попытки растянуть молодость оборачиваются трагедией и портят облик. Особенно когда у женщин не хватает средств на дорогие процедуры в хороших клиниках и они идут туда, где подешевле.

Так и сейчас, передо мной стоит женщина в леопардовом халате, с ярко‑чёрными блестящими волосами, с густыми и неестественно длинными ресницами — как будто у куклы оторвали пластмассовые толстые и ей наклеили. Губы — ужас просто: неровные, с комками геля внутри. Брови — татуаж, тоже не самый лучший: ни цвет, ни форма не подходят, ещё и криво сделанные.

— Кому плохо? — спрашиваю. Я здесь не для советов о внешности. Поэтому быстро переключаю внимание и собираюсь внутренне.

— В комнате. Вы обувь‑то снимайте, чай не в бомжатник пришли! — не впускает меня дальше прихожей, воинственно преградив путь. — Я полы только вчера помыла.

У нас говорят, что если в доме, куда вызвали помощь, требуют разуться, значит, помощь там и не нужна. Когда человеку реально плохо, нас встречают стоя у подъезда или у ворот, поторапливают, не смотрят на отпечатки грязи на дорогих коврах. А тут…

— Я не имею права разуваться — это устав, — строго, без лишних эмоций.

— На улице грязь! У вас все сапоги в снегу! Я вас не пущу в обуви. Вы в приличную квартиру пришли, а не к наркоманам. Так что разуйтесь, — не отступает женщина.

— Я сейчас развернусь и уйду. Укажу в карте вызова, что вы препятствуете оказанию помощи, — так же спокойно, но заметно повысив голос.

Правда, уеду. Ну не силой же мне ломиться в квартиру!

А вдруг там на самом деле помощь требуется? Уеду, а потом прилетит вызов на констатацию.

— А‑а‑а‑а! — доносится истошный женский вопль из комнаты.

Блять.

Я знаю, в каких моментах девушки так кричат. Толкаю плечом женщину, бегу на крики. Мороз по позвоночнику струится. Хоть бы не то, о чём я думаю!

— Я на вас жалобу напишу! Вы же мне тут всё затопали! — бежит следом ненормальная.

В комнате на кровати лежит совсем юная девушка, слегка полноватая, светловолосая, с круглыми щечками. Лицо такое детское, заплаканное, измученное. В глазах — потеря интереса к жизни, потухший взгляд, говорящий о том, что пациентка готова умереть.

Только не в мою смену!

Чемодан на пол. Откидываю в сторону одеяло, ошарашенно впиваюсь взглядом в лужу крови на простыне. Слишком много для месячных. Кровотечение, которое немедленно нужно остановить. Но помимо этого у девушки напряжённый, «каменный» беременный живот.

Новая схватка. Она прижимает руки к животу и истошно орёт.

Я теряюсь. На несколько секунд, но кажется — на целую вечность. Я ни разу не принимала роды. В моей практике такого ещё не было — всегда успевали довезти рожениц до роддома.

Надеваю перчатки, задираю вверх платье, пропитанное кровью, пальпирую живот. Он каменный, не расслабляется. По размеру — месяцев на шесть.

Готовлю медикаменты, измеряю давление, пульс, сетурацию.

— Какой срок беременности? — спрашиваю, снимая с девушки мокрые от крови трусы.

— Шестой, — хрипит та, найдя в себе силы.

— Чем вызваны преждевременные роды? Акушер ставил угрозу беременности? — стараюсь не напугать её интонацией, хотя саму до дрожи шарашит.

Если я не смогу, то и молодая мама, и ребёнок погибнут.

«Нужно смочь, Рита!» — хлещу себя по щекам мысленно.

Девушка смотрит на женщину, с болью и диким страхом, отворачивается лицом в подушку и кусает наволочку. Ещё одна схватка. Интервал слишком короткий.

— Ноги в коленях согни, — говорю уверенно. Страшно, но мозг работает.

Ввожу два пальца во влагалище, натыкаюсь на шейку матки. Закрыта. Ни малейшего раскрытия.

При этом организм буквально торопится вытолкнуть плод.

Вытаскиваю руку, сдёргиваю перчатки, бросаю на пол.

Прослушиваю сердцебиение плода через стетоскоп. Слабое.

– Воды отошли?– спрашиваю строго и твердо.

Девчонка кивает.

Ввожу кровоостанавливающие препараты.

Достаю рацию, сообщаю о ситуации, прошу предупредить четвёртый роддом, самый ближайший, чтобы готовились к приёму. При благоприятном раскладе там смогут спасти и мать, и ребёнка. А моя задача на данный момент — не допустить критической кровопотери у пациентки.

— Ну, что с ней? — интересуется мать девушки, услышав о роддоме, моментально изменив настроение.

Я не понимаю: она под чем‑то? У неё дочь в крови орёт от боли, а она за чистоту полов беспокоилась.

— Угроза выкидыша, — сообщаю. — Идите, соседей поднимайте — нужно вашу девочку на носилках в машину спустить.

— А вы сами не можете?

Я? Одна? Она издевается?

— Как вы это себе представляете? — терпение на нуле.

— Ну вы же скорая! Вы и несите! При чём тут соседи? Да и нет никого, все на работе!

— Сможешь идти? — спрашиваю у девушки, но сама вижу, что нет.

Схватки прекратились, она немного отдышалась.

— Мне мама таблетки дала… для прерывания беременности, — признаётся.

Бросаю на женщину уничтожающий взгляд.

— Какие таблетки? Название!

— Не помню я! Мне врач посоветовал — косметолог. Я к ней уже два года хожу губы делать. Ну а что вы так смотрите? Мне всего 32! Какая я бабушка?! Я эту родила в пятнадцать, только жить начала, а она мне в подоле принесла! И скрывала всё это время! Если бы сразу сказала, сразу бы от ребёнка избавились.

Пиздец. Ну просто пиздец.

Сочувственно смотрю на девушку.

Она уже теряет сознание.

Мне разорваться? Не могу от неё отойти, а нужно бежать за носилками и искать тех, кто поможет спустить пациентку.

— Лучше быть молодой бабушкой, чем вообще без детей! — рычу ей в лицо. — Дура! Твоя дочь сейчас умрёт! Беги в машину за носилками! Живо! — ору не своим голосом.

Опять будут проверки, жалобы, разбирательства. Да за одни такие слова могут нахлобучить.

Мамаша, видимо, только такой тон и понимает: срывается из квартиры, бежит прямо в халате на улицу.

Для контроля измеряю давление пациентки.

Падает.

Черт! Где же мамаша с помощью?!

Женщина возвращается с каким‑то мужчиной, который держит носилки. Мужчина один. Хотя бы что‑то.

Раскладываю носилки.

Мужчина помогает переместить девушку.

— Помогите! — ору на мать.

Та надевает куртку, берётся за один край носилок. Но не может поднять — сил не хватает.

Зажимаю ручку чемодана в одной руке, второй помогаю поднять носилки. Хорошо, что третий этаж — не последний.

Втроём спускаемся по лестнице. Носилки больно давят на руку до онемения. Пальцев, сжимающих ручку чемодана, уже не чувствую.

Грузим девушку в машину. Сразу закрываю дверь, подключаю её к монитору витальных функций, ввожу капельницу с физраствором для восполнения объёма циркулирующей крови. Надеваю на девчонку маску с подачей кислорода.

Замечаю, что мы стоим на месте.

Стучу в окошко, разделяющее салон от водителя:

— Валя, чё стоим?