- -
- 100%
- +
— Да олень какой‑то проезд перегородил, не отъезжает!
— Иди разбирайся! — кричу на него.
Каждая минута на счету. Девушка теряет сознание.
— Нет, маленькая, не смей! — сую ей под нос ватку с аммиаком. — Держись, немного осталось!
Готовлю шпиц с адреналином на случай реанимации.
Валя выходит из машины, идёт к перегородившей двор машине, стучит в окно.
Там мужик из тех, кому похер на других. Для него есть только он и его близкие, а остальных людей в мире не существует.
Не хочет отъезжать, быкует. Говорит, что нам нужно всего пять минут подождать — сейчас его жена спустится, и они уедут. А если сейчас со двора выйдет, то ему придётся целый круг делать, чтобы вернуться.
Пять минут? А если его жена еще пол часа собираться будет?
Через десять минут у меня на руках будет два трупа — матери и ребёнка!
На помощь приходит мать девушки. Бросается на водителя, стучит в стекло, орёт, по имени называет. Видимо, знакома с соседом.
Мужик уезжает.
Валя возвращается за руль.
Мамаша хочет в салон запрыгнуть.
Понимаю, что мешать будет. И отказаться не имею права: пациентка несовершеннолетняя, мать — её законный представитель.
Но её присутствие в машине в данный момент я расцениваю как угрозу жизни и здоровью пациентки.
Захлопываю дверь перед её носом.
Пусть жалуется куда хочет.
Свет, музыка — погнали.
Только бы довезти.
«Держись, маленькая. Я просто врач. Такая же девчонка, как и ты. Я не бог, и нет у меня сверхспособностей. Я делаю всё, что могу. Ты только сама не сдавайся».
Мониторю показатели, слежу за давлением, за частотой дыхания.
Схваток больше нет, кровь не идет.
На девчонка совсем плохая, давление ниже некуда, постоянно отключается.
Связываюсь по рации с роддомом, передаю возраст пациентки, симптомы, порядок проведённых мероприятий и приблизительное время прибытия.
Про себя думаю только о том, чтобы довезти.
Держись, маленькая.
В приёмном уже ждут, перекладывают на каталку, увозят.
Довезла.
Дыхание дрожит. Ни рук, ни ног не чувствую. Все силы испарились. Только сейчас осознаю, что всё позади. Дальше жизнь пациентки зависит от врачей роддома. Моя миссия окончена.
Возвращаюсь в машину, сажусь на переднее сиденье, докладываю в рацию сведения о происшествии, чтобы передали сигнал в полицию. Мать девушки должна ответить по закону — из‑за неё пострадал человек. И пусть проверят этого косметолога, раздающего советы.
Удивляет, как девушке удавалось скрывать беременность все эти месяцы. Ответ на этот вопрос лежит на поверхности: мать занималась своей жизнью, на дочь не обращала внимания. Родители часто так делают. Приходят с работы, видят, что ребёнок дома, жив, вроде здоров, обязанности по дому выполнил — и этого достаточно.
– На станцию. «Помыться» нужно.– Бросаю водителю пристегивая ремень безопасности. Куртка в крови, нельзя на следующий вызов ехать.
— Как девчонка? — спрашивает Валентин. — Успели?
— Успели. — Чем больше прихожу в себя, тем сильнее чувствую боль в руке. Скорее всего, растянула связки, когда носилки тащила. Кистью шевелить больно. Надо будет после смены показаться травматологу.
— Выживет?
Странный вопрос. Заводит в тупик.
— Думаю, да. Скорее всего, прокесарят. Ребёнка в кювез, а её — стабилизируют.
— М‑да, соплюха ещё, а всю жизнь себе испортила! Если ребёнок выживет, будет до конца жизни одна тащить инвалида тащить.
— Почему инвалида‑то? — возмущённо. — Это лет 15 назад с недоношенными сложно было. А сейчас другое время — и не таких выхаживают. Кювезы в роддомах позволяет поддерживать совсем крошечных. Ребёнок вырастет и ничем не будет отличаться от сверстников. Да и девчонка найдёт ещё мужчину. Мало что ли таких?
— Это каким же оленем надо быть, чтобы бабу с прицепом в жены брать?! Я бы никогда! Это же чужой ребёнок. Она нагуляла, а мужик должен его обеспечивать?
— Это твоё мнение, Валь. Но кто‑то думает по‑другому. Некоторые мужчины готовы брать на себя ответственность и живут вполне счастливо. Ты не можешь их осуждать — так же, как и я не могу осуждать тебя за твой выбор.
Нет, после моих слов Валентин не затих. До вечера глушил фактами о том, почему чужих детей не стоит принимать в семью. Похоже, что‑то личное задели. Может, в молодости был влюблён в девушку, а она оказалась с ребёнком. Сам не смог принять — и теперь осуждает тех, кто может.
До утра больше сложных вызовов не было: несколько температур, поскользнувшиеся на льду (вполне удачно, без тяжёлых травм) и одно отравление.
На станции встречаюсь с Львом Андреевичем.
— Грачёва, ты можешь нормально работать?! — орёт.
Ага, ясно. Мать девушки уже нажаловалась.
— В чём дело? — изображаю непонимание.
— Пациентку в роддом отвозила — ни одного документа не заполнила!
Точно. Я даже паспорт и полис не спросила для заполнения. Не до этого было.
— Был бы со мной фельдшер, он бы заполнил! А я жизнь спасала, — огрызаюсь.
— Грачёва, не хами! Все как‑то успевают документацию заполнять. Ты не одна такая, кому приходится без фельдшера ездить. В следующий раз будь внимательнее!
— Андреевич, — слегка поджав губы, — там ещё ситуация произошла. — Решаю предупредить мужика, чтобы был готов к жалобам. — Я матери пациентки нахамила и в машину её не пустила.
— Грачёва! — вопит, вскидывая руки к небу (потолку), словно просит помощи у высших сил. — Мне полгода до пенсии осталось, ну дай ты мне спокойно доработать! Ты и так на карандаше — не в твоей ситуации нарушать правила!
— Не в моей ситуации было тратить время на документацию и на мать пациентки, — твёрдо. Даже не пытаюсь оправдываться.
– Допрыгаешься, Грачева, помяни мое слово! Допрыгаешься!
– Лев Анатольевич, известно что-то о девушке?– перебиваю.
– Выжила. Ребенка тоже спасли.
Горло сжимает спазм радости.
Все было не зря.
Сдаю смену, выхожу на улицу. Раннее утро, ещё темно. Телефон звонит — беру трубку.
— Малая, увидимся? — спрашивает Миша.
Умиляет и даже смешит его привычка называть меня малой. Я ведь старше.
Сейчас вообще не до свиданий. Домой бы добраться, помыться и выспаться. Рука ещё болит. Но в травму сегодня не поеду — слишком устала.
— Я только с суток. Буду отсыпаться.
— Ну так за день выспишься, а вечером заскочу. Сериал твой вместе посмотрим.
— Ладно, я вечером наберу, когда проснусь, — обещаю и отключаюсь.
«Не в этот раз, опер».
Вечером придумаю что‑нибудь и солью его.
Иду пешком на остановку, мысленно набираю горячую воду в ванну.
Визг шин позади пугает.
Останавливаюсь, оборачиваюсь, щурюсь от ослепляющего глаза света фар. Из‑за яркого света почти ничего не вижу. Слышу только, как открывается дверь и шаги тяжёлых ботинок по снегу.
Разум орёт о том, что нужно бежать, а тело противится любой физической активности. После смены сил практически не осталось.
Когда два мужских силуэта в свете фар приближаются, силы мгновенно появляются. Бросаюсь бежать — и чувствую, как крепкие мужские руки впиваются в плечи.
— Спокойно, не рыпайся, — угрожающим тоном, от которого душа в пятки уходит.
— Отпустите немедленно! — повышаю голос, пытаюсь вырваться, размахивая руками.
— Сказал же, не рыпаться!
Острый удар кулаком в живот заставляет заткнуться и сложиться пополам от боли и невозможности дышать.
— Ты чё, сказали же — тихо, аккуратно! — ругает один бандюган второго.
— Так я тихо, — холодным тоном отвечает. — Зато спокойно доедем.
Подхватывают с двух сторон под руки, тащат меня к машине, заталкивают на заднее сиденье.
Глава 8
– Конечная, – сообщает водитель, обернувшись на заднее сиденье, блеснув серебряной коронкой между губ.
Двое бандитов, что сидят по обе стороны от меня, вытаскивают на улицу.
Метель разбушевалась не на шутку. Снежные вихри кружат в безумном танце, заслоняя мир белой пеленой. Ветер воет, словно голодный зверь, швыряя в лицо колючие снежинки, а сугробы растут с каждой минутой, будто живые существа, стремящиеся поглотить всё вокруг. Если бы не эти двое, что держат меня под руки, меня бы уже унесло в эту снежную пучину.
Зато солнце уже встало. Пока мы ехали, и я могу разглядеть дом, в который меня привезли.
Ожидания не оправдались. Я уже понадеялась, что это Акмаль любезно пригласил позавтракать. Но этот дом я вижу впервые. Одноэтажный, не такой большой, как у того бандита.
Меня заводят в дом и отпускают.
– Иди, – подталкивают в спину.
Куда? Зачем? Объяснили бы…
Ступаю осторожно, нерешительно. Иду по коридору, ведущему в неизвестность. Поджилки трясутся.
Мысли, разные, неуёмные, крутятся в голове. Что кому‑то нужна медицинская помощь и меня привезли спасать раненого бандюгана – но почему меня? А не, например, опытного врача Фёдора? Федя латал бандитов ещё в 90‑х. Мужик на скорой работает дольше, чем я живу. А может, это Останин мстит за жену? Не получилось по закону расквитаться – решил таким способом.
В любом случае ничего хорошего.
Сейчас бы оперу позвонить. Немного стыдно стало за мысли о том, что хотела его отшить. Но мордовороты отобрали сумку с телефоном ещё в машине, даже ключи от квартиры из кармана куртки вытащили при несанкционированном обыске, пока я приходила в себя после удара в живот.
Подходя к концу коридора, немного торможу, оглядываюсь назад. Те двое ещё стоят, сцепив руки в районе паха. Следят, чтобы не сбежала. А куда бежать? Только стены, пол, потолок и два выхода. В обоих – жопа.
Захожу в большой темный зал. Тяжёлые шторы до самого пола, плотно задвинуты. В глаза бросается разожжённый камин. Огненные танцы пламени отражаются в мраморном полу, создавая видимость пожара. Это единственный источник света.
Здесь тепло и… пахнет женскими духами. Ароматом жасмина и зелёного чая. Примерно такие духи были у моей мамы – она их обожала. Помню, как в моём детстве все женщины города разом сошли с ума от запаха зелёного чая, и все пахли одинаково.
– Как доехала? – женский голос, возникший из утопающего в сумраке кресла, окутывает пространство.
– Спасибо, хорошо, – отвечаю в никуда, так как ещё не вижу собеседника.
– Надеюсь, мои мальчики тебя не напугали? – в тени кресла происходит движение. Девушка встаёт, выходит на свет от камина.
Она совсем молодая для таких духов. Младше меня. Стройная, очень высокая. С насыщенно‑рыжими, гладкими, длинными волосами, что в каменном свете кажутся огненно-красными.
Красивая. По‑дорогому красивая. Умеет и любит за собой ухаживать.
– Напугали их методы приглашения подвезти, – резко. Я всё ещё не понимаю, кто она и для каких целей меня сюда притащили.
– Хм, – усмехается, слегка растянув красивые губы. – Прости их, они иногда бывают грубыми. Но это часть их работы.
– Зачем меня привезли? – с осторожностью, выжидая подвоха, как будто в любую минуту на меня могут накинуться, слежу за каждым её движением. Я врач, а не борцуха. Бороться и драться не умею. Я спасаю людей, а не дерусь с ними. И до этого момента ни разу не приходилось задумываться о том, чтобы прокачать навыки самообороны. Возможно, если знала хотя-бы пару приемов, сумела бы отбиться от бандитов, что меня привезли.
– Я хотела на тебя посмотреть, – в её приторно‑сладком голосе засквозил яд ненависти. – Признаться, я совершенно по‑другому тебя представляла.
– Пятидесятилетней врачихой?
– Наоборот. Я думала, ты красивее.
Оскорбления? Что я ей сделала?
– В следующий раз, если захочешь встретиться, звони 112.
– Не дерзи, – приказывает, срываясь. – Я просто пытаюсь понять, что в тебе настолько привлекло моего братика, что он привёз тебя в свой дом. В дом, туда, где живут, впускают только самых близких.
– Акмаль? – озаряет догадка.
– Он даже имя своё назвал, удивительно, – хмыкает с претензией.
Они даже внешне не похожи. Какая она сестра? Хотя так иногда бывает, что родные братья и сёстры могут кардинально отличаться внешне. Гены – очень сложная вещь.
– Я после суток очень устала. Могу ехать домой, раз просмотр закончился?
– Ты наглая. Акмалю такие не нравятся. Он любит, когда девушки молча опускаются на колени, чтобы целовать его ботинки. Не понимаю! Ты даже внешне не в его вкусе.
– Серьёзно? Ты похитила человека, чтобы просто посмотреть, с кем трахался твой брат?
– Я беспокоюсь о своей семье, – натянув губки, улыбается. – Ладно, можешь ехать. Но предупреждаю: держись от моего братика подальше. Если он появится ещё раз, испарись, исчезни, хоть убейся!
Разве бывает такая ревность к братьям? Думаю, что нет.
– С радостью! – смело и дерзко. Развернувшись, покидаю зал, быстрыми шагами иду по коридору обратно.
Слишком дорого мне обходится секс на пианино. Приходится расплачиваться нервными клетками, страхом и лишением сна. Я бы уже давно спала в своей постели, но приходится добираться до дома в метель.
Бандиты вывезли меня за пределы посёлка и высадили на первой остановке. В такую погоду автобусы практически не ходят. Вероятность, что я дождусь транспорт, равна тому, что я окоченею от холода и мой труп обнаружат только весной, когда снег растает.
Мётёт так, что автобусная остановка стремительно превращается в большой сугроб. Снежные хлопья падают густо, словно пытаются похоронить всё живое под своим белым покрывалом. Ветер пронизывает до костей, а видимость сокращается до нескольких метров – кажется, будто мир за пределами этого снежного вихря просто исчез. Как на зло, нет ни одной машины. Я не знаю, где нахожусь и в какую сторону двигаться, чтобы выйти на более оживлённую трассу.
Да и сомневаюсь, что смогу дойти. На остановке я хотя бы могу спрятаться от ветра, а выйду – и точно пополню списки пропавших без вести.
Уже не чувствую рук. Ногам не просто холодно – они болят от мороза. Я ощущаю, как замерзают кости в пальцах. Пытаюсь прыгать, стучать пятками и носками о землю, чтобы разогнать кровь. Но она остывает.
Что нужно делать в таких ситуациях?
Звонить в службу спасения! Не стесняться, не бояться, что будут ругать за ложный вызов. Когда есть угроза жизни – а смерть от переохлаждения как раз является угрозой, – они обязаны отреагировать и спасти.
Достаю телефон из сумки. Пальцы закоченели, не сгибаются. Сенсорный экран не реагирует на прикосновение холодных рук. Пытаюсь согреть их дыханием. Трясёт уже так, что это больше похоже на удары электричества, чем на дрожь от холода.
Отогрев немного пальцы, включаю телефон…
Чёрный мёртвый экран говорит о том, что мобильник сдох от мороза.
– Нет, пожалуйста, включайся! – почти плача, зажимаю кнопку включения, но всё без толку.
Пиздец. Просто пиздец!
Ходить и прыгать уже нет сил. Знаю, что нужно, заставляю себя через силу. Всё время выглядываю из сугроба, в который превращается остановка, на дорогу – в надежде увидеть хоть какой‑то автомобиль. Я готова выпрыгнуть ему навстречу, бросаться под колёса, только бы подобрали. Пусть даже если там окажется маньяк‑насильник.
Но машин нет. Как и дороги. Снега столько, что кругом одни сугробы.
Сутки без сна после тяжёлой смены давят на мозг совместно с холодом. Засыпать нельзя. Смерть от переохлаждения всегда наступает во сне. Нельзя спать на морозе!
Скольких алкашей я лично спасала! Когда перебравшие алкоголя мужики, упав в снег по пути домой, не могли подняться и засыпали…
Нельзя спать.
Сажусь на сугроб в том месте, где была лавочка, откидываюсь спиной к стене остановки. Вжав голову в воротник куртки, закрываю глаза.
Мысленно прокручиваю, как это происходит.
Смерть от переохлаждения наступает постепенно, проходя несколько стадий.
Сначала — фаза компенсации. Тело ещё борется: кожа краснеет, озноб бьёт, сердце стучит чаще, дыхание учащается. Я ещё могу двигаться, говорить. Но это обманчивое ощущение силы — организм уже тратит последние резервы.
Потом — фаза неполной компенсации. Температура падает до 35 °C. Кожа бледнеет. Формируется расстройство регионарного кровообращения: кровь уходит к внутренним органам, конечности начинают неметь. Появляются первые сбои в координации — качаю ногами, а ноги будто чужие. Мысли путаются. Сознание ещё держится, но уже словно сквозь туман.
Далее — фаза декомпенсации. Температура опускается ниже 32 °C. Дрожь прекращается — это плохой знак. Я уже не дрожу. Мышцы сковываются, пальцы не слушаются. Сердце бьётся всё реже, дыхание — поверхностное, едва заметное. В голове — вязкая тяжесть, будто мозг утопает в холоде. Я понимаю, что надо двигаться, но тело уже не подчиняется.
И наконец — фаза парализации, сон.
Я чувствую, как веки становятся невыносимо тяжёлыми. Хочется просто закрыть глаза и отдохнуть. Всего на минуту. Ведь так тепло… хотя откуда тепло? Вокруг метель, мороз, а мне вдруг кажется, что я накрыта мягким пледом, что где‑то рядом горит камин.
Это обман.
Тело больше не дрожит. Мышцы расслабились. Сознание тает, словно растаявший снег. В ушах — тихий звон, будто далёкие колокольчики. Мысли расплываются, теряют форму. Уже не помню, где я, зачем здесь. Только ощущение покоя, убаюкивающего, смертельного покоя.
«Нельзя спать», — всплывает последняя ясная мысль.
Но веки уже сомкнулись.
А потом — темнота. Тишина.
Только ветер заносит снег на неподвижное тело, постепенно превращая его в безликий сугроб.
Глава 9
Моё тело обжигает горячий алкоголь. Яркий запах спирта режет слизистую носа и немедленно возвращает в сознание.
Жёлтый тёплый свет. Деревянные стены, каменная печка… Я в сознании, но ещё слабо реагирую на происходящее.
Голая. Совершенно голая. В парилке.
Моё тело безжалостно растирают водкой крепкие мужские руки — так старательно, что кожа горит огнём. Кажется, скоро загорится.
— Пришла в себя? — раздаётся незнакомый мужской голос. Я не вижу его лица, только руки. Взгляд цепляется за чёрную татуировку на запястье с цифрами. — Сейчас ещё пару поддам, быстро согреешься.
Мужчина плескает воду из ковшика на камни. Шипящий пар наполняет пространство, удушливым жаром проникает в лёгкие, обжигает изнутри.
— Ну как, легче? — он наклоняется, заглядывая в моё лицо.
Небесно‑голубые глаза словно сверлят душу.
Сознание полностью восстанавливается. Я прикрываю руками грудь, свожу колени вместе.
Передо мной мужчина в футболке и спортивных штанах. Слишком живой и подвижный для трупа. Слишком активный для раненого.
Он замечает моё стеснение, берёт с верхней полки приготовленную простыню и заворачивает меня в неё — осторожно, словно пеленает младенца.
— Что ещё нужно? Скажи, как тебе помочь? — в голосе искренняя тревога.
— Водки налей, — шепчу.
Нужно принять внутрь горячее питьё — чай или хотя бы воду. Но сейчас мне лучше покрепче.
Он протягивает бутылку дорогой марки — такие я видела в витринах алкогольных магазинов. Одна бутылка стоит как половина моей зарплаты. И он вылил это, чтобы растереть моё тело…
Делаю несколько глотков с горла и тут же задыхаюсь от огня, обжигающего горло. Алкоголь нагрелся в парилке — теперь это не водка, а почти спирт.
Мужик протягивает ковшик с чистой водой, чтобы запить.
— Тебе нельзя в баню, раны загноятся, — вспоминаю отверстия от пуль на его спине, что я своими руками обрабатывала.
Он улыбается в ответ:
— Со мной врач. Спасёшь меня ещё раз? — подмигивает.
— Нет, правда, выйди, — настаиваю, уже представив сепсис. — Я в норме.
— Точно?
— Да.
Он уходит.
Я делаю ещё несколько глотков из бутылки. Расслабляюсь, полностью согреваюсь. Пьянею моментально.
Пытаюсь оценить своё состояние и чувствительность конечностей. Вроде всё работает. Кожные покровы не изменены. Руки и ноги покраснели от жара, но двигаются. Пневмонии тоже не чувствую. Хотя неизвестно, что будет завтра. Зависит от того, сколько я проспала на остановке до того, как меня спасли.
Сижу в парилке ещё немного, затем выхожу в зону отдыха. Здесь кожаные диваны, бильярдный стол, большой телевизор и холодильник. Не баня, а городская сауна. Неплохо было бы узнать, где я нахожусь и в какой части города.
В комнате отдыха никого нет. На одном из диванов разложен большой чёрный махровый халат — очевидно, мужской. Разматываю простыню, надеваю халат. Он на мне как шуба — большой и тёплый. Приятно пахнет свежестью порошка после стирки.
Нахожу полку с различными банными шапками из войлока. Вытаскиваю первую попавшуюся и надеваю на голову. А вот обуви нет. Никакой.
Сидеть в бане и ждать, когда за мной вернутся, нет сил. Выхожу на улицу, ступаю голыми пятками по снегу.
Пар с кожи испаряется, развеивается в морозном зимнем воздухе.
Окинув взглядом заснеженные ели, возвышающиеся за высоким забором, делаю вывод: я за городом.
На территории полно вооружённых мужиков. И все они, до единого, увидев меня, отворачиваются как по команде, чтобы случайно не зацепить взглядом. Замирают ледяными статуями, не шелохнутся.
— Ты чего босиком по снегу?! — рычит мой спаситель, ругаясь. Сам в одной футболке, мокрой от пара после парилки. — Не могла пять минут подождать? — ворчит, поднимая на руки. Хрустя ботинками по снегу, несёт в дом.
Откуда силы? Ещё недавно я реанимировала его, заводила остановившееся сердце…
Похоже, бандиты как собаки — быстро выздоравливают.
В тот момент, когда за его спиной закрывается дверь, успеваю заметить: головорезы во дворе только сейчас повернулись и ожили, стали двигаться.
Парень несёт меня по лестнице на второй этаж. По сжатым губам и напряжению в теле понимаю, что ему больно, но он терпит.
Ставит меня на ноги только в комнате.
— Тебе нужно выспаться, — звучит как приказ.
— Мне нужно домой, — возражаю я.
— Потом я тебя отвезу, куда скажешь. А сейчас отдыхай, — его пристальный взгляд заставляет повиноваться.
Он уходит.
Дергаю ручку двери, проверяю, не заперта ли она. Нет. Я не в заложниках. Просто в гостях.
Становится легче.
Большая кровать со светлым постельным бельём и огромным пуховым одеялом манит теплотой и уютом. Как и сама комната — тёплая, светлая. Островок теплоты среди жестокой зимы.
Снимаю халат и ныряю под одеяло. Постельное бельё приятно пахнет сладким, нежным ароматом кондиционера. Ткань нежная, мягкая — окутывает тело, уносит в царство спокойного, безмятежного сна.
***
Растянувшись под одеялом, громко зеваю, потягиваясь во все стороны. Сколько я проспала? Наверное, несколько суток — чувствую себя прекрасно, полной сил. Может, загородный воздух, насыщенный кислородом, так влияет, а может, предшествующий стресс. Но спала я как убитая и полностью восстановилась.
Дико хочется есть.
Выглядываю в окно, отодвинув солнечно‑жёлтую штору. На улице вечер. Освещённый уличными фонарями двор всё так же кишит охраной. Улыбаюсь, вспоминая, как они стояли по струнке, когда я вышла из бани, — как срочники перед генералом. Оказывается, это приятно.
Надеваю халат‑шубу и выхожу из комнаты. Тихонько, стараясь никого не разбудить, спускаюсь по лестнице в поисках кухни и чего‑нибудь съестного.
— Блять, дура! — гневно орёт уже знакомый голос со второго этажа.
Срываюсь обратно, бегу вверх по лестнице, по коридору — к закрытой двери, из щели которой по полу тянется жёлтая полоска света.
Не решаюсь сразу ворваться.
— Прости, Артём, я случайно, — трепещет женский тонкий голосок.
— Заткнись и делай свою работу! Ещё раз так надавишь — оторву тебе руки! — приказывает Артём.
По голосу слышно что парень безумно зол. И ему больно. У меня небольшой опыт работы на скорой, но я уже могу отличить, когда человек рычит или стонет от боли. Эту интонацию нужно не только слышать — чувствовать.
Открываю дверь — к счастью, она не заперта.
Артём сидит на стуле у стола, на котором разложены перевязочные материалы. Девушка — совсем молодая медсестричка в белом сексуальном халатике — неумело, дрожа, боясь вновь сделать больно, обрабатывает раны на его спине.