Спецшкола. Невольник системы

— Дай затянуться, а? — голос был тонкий, просящий, с той интонацией, которая не просит, а — умоляет. Это был маленький, щуплый мальчишка, лет одиннадцати, с русыми волосами и красным носом — от холода или от курения, или от того и другого.

— Нету, сам курю, — ответил тот, у кого была сигарета. Крепкий, с широким лицом, он курил не торопясь, с удовольствием, выпуская дым через нос, как будто это было не курение, а представление.

— Ну хоть бычка. Ну хоть разок, — маленький не отставал. Он стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, руки — в карманах, плечи — сутулые, и весь он был — как вопросительный знак. Вопрос без ответа.

— Отстань, я сказал — нету! — крепкий отвернулся, затянулся глубоко, и дым пошёл внутрь, и было видно, как он задержал его, как насладился, и только потом выпустил — медленно, тонкой струйкой.

Маленький отошёл. Постоял. Посмотрел на остальных — может, у кого ещё есть. Но никто не смотрел в его сторону. Все были заняты своим — курили, разговаривали, смеялись. Он стоял один, в стороне, и смотрел, как другие курят, и его глаза — большие, тёмные — были голодные. Не от голода — от того, чего нельзя поесть. От принадлежности. От того, чтобы быть — с ними, а не — рядом.

Но были такие умельцы, кто крутили берёзовые листья в самокрутку, в козью ножку, и дымили так, что аж глаза резало. Листья — жёлтые, сухие, собранные тут же, под забором, с берёзы, которая росла у стены. Они крошили их в ладонях, сворачивали в бумагу — туалетную, тонкую, серую, — и поджигали, и дым был — горький, едкий, зелёный, как будто горела трава, а не лист. Из туалета аж убегали — дым коромыслом, дышать нечем, глаза слезятся, кто-то кашляет, кто-то матерится.

— Ты чё, ядовитый какой-то лист нашёл?! — орал кто-то, отмахиваясь от дыма.

— Берёзовый! Обычный берёзовый! — оправдывался самокур, сам морщась и кашляя. — Чё, не курили что ли никогда?

— Так не курили! Нормальные люди нормальное курят, а не листья!

— Нормальное — это когда есть. А когда нет — и листья пойдут.

Сергей стоял в стороне, наблюдал. Сам не курил — поберёг свои, их и так мало. Пачка была спрятана глубоко, в тот внутренний карман, и он не доставал её — не здесь, не при всех. Если увидят — попросят. Если попросят — надо делиться. Если делиться — мало останется. А мало — это на неделю, может, меньше. Нет. Пока — не курить. Пока — терпеть. Терпеть он умел.

— Серый, а ты чё не куришь? — спросил кто-то. Это был Толик — сосед по комнате, круглолицый, с веснушками, с тем же добродушным выражением, которое не менялось.

— Берегу, — ответил он коротко.

— У тебя есть?

— Нет. Поэтому и берегу то, что нет.

— Ха, — усмехнулся Толик. — Логично. — И добавил, тише: — У меня тоже нет. Уже три дня не курил. Терплю. Тоже берегу. То, чего нет.

Они переглянулись — и оба усмехнулись. Коротко, без веселья, но — усмехнулись. Это было — что-то. Что-то общее. Оба без сигарет, оба терпят, оба — берегут то, чего нет. Маленькое братство по отсутствию.

Ну вот опять прозвенел звонок, все пошли в школу. Звонок — не электрический, а ручной. Колокол, или что-то вроде — звенел где-то в коридоре, и звук его был резкий, звонкий, металлический, как будто били по пустому ведру. Все вздрагивали, даже те, кто привык, — рефлекс, выработанный днями и неделями. Звонок — это команда. Команда — это закон. Закон — это расписание. Расписание — это день. День — это жизнь. Жизнь — между звонками.

Учёба показалась ему не больно дотошной и в тягость. Никто его больно не нагружал. Домашнее задание в дневник записывать не надо, потому что его и так знает воспитательница вечером. Никаких забот — в этом был свой плюс. Не надо следить за тем, что задали, не надо бояться, что забыл что-то записать. Всё за тебя решено. В этом была своя тюрьма — и своё облегчение. Тюрьма — потому что нет выбора. Облегчение — потому что нет ответственности. А ответственность — это груз, который он не мог сейчас нести. У него и так хватало — нести себя. Просто — нести себя через каждый день. Через каждый урок. Через каждую перемену. Через каждый звонок.

Татьяна ходила по классу, заглядывала в тетрадки, поправляла, подсказывала. К кому-то подходила — тихо, наклоняясь, объясняла на ухо. Кого-то подзывала к доске. Сергей сидел и смотрел, как ребята решают, пишут, стирают, снова пишут. Кто-то — старательно, выводя каждую букву. Кто-то — небрежно, царапая, как будто ему всё равно. Кто-то — списывал у соседа, наклоняя тетрадку так, чтобы было видно. Кто-то — сидел, как и Сергей, с пустой тетрадкой, и смотрел в пространство. Их было несколько — таких же, как он. С пустыми тетрадками и полными головами. Или — пустыми головами. Или — и тем, и другим. Полными снаружи, пустыми внутри. Или — наоборот.

— Игорь, иди к доске, — сказала Татьяна. — Реши пример.

Игорь — крупный, с бритой головой — поднялся нехотя. Шаркал к доске. Взял мел. Постоял. Посмотрел на пример. Посмотрел на Татьяну. Посмотрел на пример. Мел в его руке — маленький, белый, хрупкий — казался неуместным, как будто он должен держать не мел, а что-то другое. Что-то тяжёлое.

— Ну? — поторопила Татьяна.

— Не знаю, — сказал Игорь. Бросил мел на подставку. Мел звякнул, разбился на две части. — Не знаю, и всё. Не понимаю я эти дроби.

— Садись, — вздохнула Татьяна. — Садись, Игорь. После урока подойдёшь, разберём.

Игорь сел. Довольный — что отделался легко. Тетрадку не открыл. Смотрел в окно — как и Сергей. Два окна, два пустых взгляда, две пустых тетрадки. Только Игорь не думал о побеге. Игорь думал — о чём? Может, о еде. Может, о девчонках. Может, ни о чём. Может, он уже привык — настолько, что думать не надо. Просто — жить. Жить, как дышишь. Вдох-выдох. Звонок-звонок. Каша-каша. День-день.

## Глава 9. Камбала

Вот наконец-то время дошло до полудня, время к обеду. Соответственно, заканчивается школьное время. Всем объявили, прозвенел звонок, все пошли собираться. Каждый класс строится по очереди, выходят, идут в столовую. Строились — на крыльце, по двое в ряд, как и утром. Воспитательницы считали, перекрикивались:

— Первый класс — готов? Второй? Третий? Сергей, ты в каком? Пятый? Становись!

Там — положенный обед. Обед был — как обед. Суп, второе, компот. Но сегодня — что-то новое. Сергей первый раз в своей жизни увидел камбалу. Он ни разу её в жизни не видел, не представлял даже, что такая рыба вообще существует. Плоская, с глазами на одной стороне, странная на вид — она лежала на тарелке, и казалось, что её расплющило чем-то тяжёлым, как будто кто-то наступил на обычную рыбу и сплющил её в блин. Глаза — оба — были на одной стороне, и смотрели вверх, и были мёртвые, стеклянные, как пуговицы. Кожа — серая, с тёмными пятнами, шершавая. Хвост — тонкий, высохший. Запах — рыбный, но не сильный, не тухлый, а — варёный, чуть сладковатый. Но ему сказали — ешь. Ну, её едят.

— Это что? — спросил Сергей, глядя на тарелку. Он наклонился ближе, разглядывая рыбу, как будто это было не блюдо, а экспонат в музее. Чужой, странный, непонятный экспонат.

— Камбала, — ответил сосед. Это был тот же крепкий, что не дал покурить маленькому. Звали его, кажется, Сашка. — Рыба такая. Плоская.

— А почему она плоская? — Сергей не мог оторвать взгляд. Рыба была — абсурдная. Как будто природа ошиблась, или пошутила, или наказала.

— Не знаю. Она такая. На дне живёт, на боку. Лежит на дне, и глаза — на одну сторону перешли. Приспособилась. Ешь давай, пока не забрали. Тут долго не дают сидеть — минут двадцать, и всё.

— На дне, — повторил Сергей. И подумал: вот и он — на дне. На дне жизни. Лежит, и глаза — на одну сторону. Смотрит в одну сторону — туда, где нет забора. А с другой стороны — ничего не видит. Как камбала. Приспособился. Или — приспосабливается.

Он попробовал — и, на удивление, она ему понравилась. Не сильно костлявая, чистится легко. Мясо — белое, нежное, расслаивающееся на тонкие пластинки, как страницы в книге. Вкус — лёгкий, чуть сладковатый, не рыбный, а — морской. Как будто пахло не рыбой, а морем, которого Сергей никогда не видел, но которое было где-то далеко, за забором, за полем, за дорогой, по которой ушёл отец. Да, это были первые впечатления. Потом она, конечно, надоест — дальше больше, до сладкой редьки. Что на неё смотреть уже не будет хотеться, оказывается. Камбала будет — каждый четверг. Каждый четверг — камбала. И через месяц она станет — казённой, безвкусной, как всё здесь. Как каша, как компот, как воздух. Но изначально — понравилась.

— Вкусно, — сказал он. И это было правда — впервые за два дня он сказал «вкусно» и не соврал. Слова прозвучали тихо, почти шёпотом, как будто он удивился сам тому, что сказал.

— Вкусно? — усмехнулся Сашка. — Подожди, ты её через месяц попробуй. Запоёшь по-другому. Через месяц будешь смотреть на неё — и тошно станет. Через два — выкусывать станешь. Через три — просто давиться будешь. Камбала — она как тут: сначала ничего, а потом — до тошноты.

— Ну, пока нравится, — сказал Сергей. И отломил ещё кусок. Белое мясо расслоилось, поддалось, и он положил его в рот, и жевал, и вкус был — настоящий. Не казённый. Настоящий. Маленькое чудо в спецшколе — настоящая еда.

Сашка посмотрел на него и покачал головой.

— Ладно, ешь, пока нравится. Это ненадолго. Тут всё ненадолго. Всё приедается. Даже свобода приедается, если её нет слишком долго.

Сергей промолчал. Доесть не смог — был не голоден, а просто ел, потому что было вкусно, и остановился, когда вкус кончился. Компот — тёмный, сладкий, с сухофруктами — выпил до дна. Поставил стакан. Посмотрел по сторонам. Столовая была — полна, шумна, жива. За соседним столом — кто-то спорил. За другим — смеялись. За третьим — молчали, ели, не глядя друг на друга. Полная жизнь. Маленькая, казённая, запертая, но — жизнь.

## Глава 10. Труды

Пообедали, потом пошли на труды. Это вторая воспитательная процедура. После обеда — труды, после трудов — свободное время, после свободного времени — ужин, после ужина — отбой. День — как конвейер. Каждый час — своя операция, своя стадия, свой этап. И ты — деталь на этом конвейере. Проходишь — стадию за стадией. И нет кнопки «стоп».

На трудах крутили все радиорозетки. У спецшколы была какая-то договорённость с заводом «Радио». И вот все собирали радиорозетки. Мастерская была — в отдельном здании, маленьком, кирпичном, с одним окном и железной дверью. Внутри — длинные столы, за которыми сидели мальчишки, и перед каждым — коробка с болтиками, гайками, и инструмент — отвёртки, пинцеты, что-то ещё. Пахло металлом, маслом, и ещё — казённой скукой. Стены — голые, серые. На стене — плакат: «Труд облагораживает человека!» — и Сергей подумал: вот если бы этот плакат увидел дядя Саша Курганский, он бы посмеялся. «Труд облагораживает, — сказал бы он. — Ага. Особенно — труд за забором, за колючкой, за ноль рублей в час. Очень облагораживает. Делаешь из человека — раба и говоришь, что облагораживаешь. Хорошо придумано. Удобно».

Сергею это занятие сразу не понравилось — потому что были какие-то нормы, надо было накрутить большое количество. Маленькие болтики, маленькие гайки — это надо было длительное время сидеть на одном месте, монотонно, нудно, и руки устают, и спина затекает. Болтики — мельчайшие, с резьбой, которая то и дело не шла, застревала, и пальцы — скользили, не могли ухватить, и гайка — не накручивалась, или накручивалась криво, и надо было откручивать, и снова, и снова. Плюс это надо ещё норму выполнить — накрутить этих розеток. Сто штук. Сто штук этой ерунды. Сто — и можно идти. Не сто — остаёшься без полдника. Без полдника — голодный до ужина. А ужин — в шесть. Далеко до шести.

Трудовик — мужик с красным лицом и толстыми пальцами — объяснял, показывая на примере. Лицо у него было — красное, как будто он постоянно задыхался, или пил, или просто от природы такой — мясистый, с крупными порами, с щетиной, которая никогда не сбривалась до конца, а оставалась — колючая, серая. Пальцы — толстые, неповоротливые, и было непонятно, как этими пальцами можно было собирать мелкие детали. Но он собирал — быстро, привычно, как автомат, как машина. Руки — помнили. Глаза — не смотрели. Он мог собирать и разговаривать одновременно — и собирал, и говорил, и болтики летали в его пальцах, как семечки.

— Вот, гайка, вот, болтик. Скручиваешь, закручиваешь. Норма — сто штук за смену. Не выполнил — останешься без полдника. Все поняли? Все поняли. Работаем.

— А если не успеем? — спросил кто-то.

— Не успеешь — останешься. Все успевают — и ты успеешь. Руки — вот, смотри, — он показал свои толстые пальцы, — и эти успевают. Ты — молодые, ловкие. Должны быстрее меня крутить. Работаем, говорю. Время пошло.

Сергей посмотрел на болтики. Маленькие, мелькающие, путающиеся в пальцах. Металлические, холодные, с резьбой, которая блестела тускло, как будто каждый болтик был — маленьким зеркалом, в котором отражалась его собственная — маленькая, холодная, с резьбой — жизнь. Сто штук. Сто штук этой ерунды. Он представил — сидеть тут, крутить, крутить, крутить. Час, два, три. Спина затекает, глаза устают, пальцы болят. И так — каждый день. Каждый день — сто штук. Каждый день — одно и то же. Каждый день — болтик, гайка, болтик, гайка, болтик, гайка. Нет. Нет, нет, нет. Этого он не будет. Не потому что лень — потому что это — не для него. Он не для того сюда попал, чтобы гайки крутить. Он сюда попал — за забор, за колючку, за тысячу километров от дома — и будет крутить гайки? Нет. Это — не его.

Сергей, долго не думая, — у него сразу как-то выскочила отвёртка, и он проколол себе руку. Не сильно, но достаточно, чтобы пошла кровь, чтобы можно было сказать — не могу, рука. Отвёртка была — маленькая, с плоским жалом, и он прижал её к ладони, к мягкому месту, между большим и указательным пальцем, и надавил — резко, коротко. Боль — острая, горячая, как от укола, но сильнее. Кровь — тёмная, алая, выступила каплей, потом — второй, третьей, потекла по ладони, по запястью, и он поднял руку, чтобы все видели.

— Ой! — сказал он, и поднял руку, показывая кровь. Красная, яркая на фоне бледной кожи, она выглядела — серьёзнее, чем была. — Порезался. Не могу крутить. Болит.

Трудовик посмотрел на него — без удивления, без злости. С тем профессиональным выражением, которое говорит: «Я это видел сто раз, мальчишка». Он даже не встал. Посмотрел — из-за стола, поверх очков, которые сидели на кончике его носа, как птица на ветке.

— Иди в медпункт, — сказал он. — Перевяжут.

И всё. Без вопросов, без расспросов, без «как это ты умудрился». Он знал. Он видел это — много раз. Каждый новенький — рано или поздно — или прокалывал, или резал, или просто бросал и говорил «не могу». Трудовик не судил. Не его дело — судить. Его дело — учить. А кто не хочет учиться — медпункт. Там разберутся.

Потом Сергей в дальнейшем уже узнал, что у трудовика жена работает в медпункте — так что, видимо, это было отработанная схема, не он первый это придумал. Сергею перевязали руку и приняли такое решение, что Сергей крутить какое-то время эти радиорозетки не сможет. Так Сергей просидел на трудах до вечера — просто сидел, ничего не делал, и это было лучше, чем крутить гайки. Сидел — на стуле, в углу мастерской, и смотрел, как другие крутят. Смотрел — и думал. Не о гайках. О другом. О том, как устроена эта жизнь — где надо проколоть себе руку, чтобы не делать то, что не хочешь. Где боль — это выход. Где кровь — это свобода. Маленькая, временная, но — свобода. И подумал: вот так и всё. Вся жизнь — вот так. Чтобы не делать то, что тебе навязывают, надо — пострадать. Чтобы быть свободным, надо — заплатить. Болью. Кровью. Чем-то. Бесплатной свободы не бывает. Дядя Саша говорил: «Свобода, Серый, — это не когда тебе дают. Свобода — это когда ты берёшь. И платишь. Всегда платишь. Вопрос — чем». Вот он и заплатил. Проколол ладонь. Маленькая цена за маленькую свободу.

В медпункте пахло йодом и бинтами. Медпункт был — маленькая комната, белёная, с кушеткой, столом, шкафом с лекарствами. На столе — банки, коробки, пинцеты, ножницы. На кушетке — клеёнка, серая, с пятнами от зелёнки и йода. Женщина — жена трудовика, видимо — молча перевязала ему руку, не задавая лишних вопросов. Она была — полная, с круглым лицом, с добрыми, уставшими глазами. Руки — мягкие, тёплые, привычные. Она работала — быстро, аккуратно, не глядя. Как трудовик — на гайках. Руки помнили.