- -
- 100%
- +
— Юноши, — сказал он мягко, — вы обсуждаете великую тайну человечества. Она называется: «репутация».
— Чего?
— Репутация, Бьярни. Это когда ты ещё ничего не сделал, а о тебе уже всё известно. Вон мимо той деревни сто лет подряд по реке ходили корабли с драконьими головами. И каждый раз оставляли после себя... — Гесиод поискал слово, — ...педагогическое впечатление. Теперь достаточно паруса на горизонте, и вся деревня уже в лесу. С козами.
— Так мы ж мирные, — обиделся Бьярни. — Мы ж только мимо.
— Дорогой мой, — вздохнул грек, — ты когда-нибудь пробовал объяснить это людям, у которых дед сгорел вместе с амбаром?
Лепава, сидевшая у мачты и перебиравшая стрелы, фыркнула:
— Бьярни, у тебя шрам через всю рожу и топор в полтора локтя. Ты бы сам от себя убежал.
— Я красивый!
— Ты страшный.
— Я красивый и страшный. Это редкое сочетание, между прочим, за это в Хедебю платят.
Гесиод достал восковую табличку и что-то записал.
— Ты чего пишешь? — насторожился Бьярни.
— «Берега пусты. Народ рассеян по лесам. Причину видел лично: она стоит на носу и называет себя красивой».
Команда заржала так, что с ивняка снялась стая уток.
________________________________________
Останавливались каждый вечер. Харальд Сивобородый в этом деле был неумолим, как зубная боль: костры, каша, а потом — час на тренировки на оружие, и общие манёрвы на слаживание. Хоть ты падай.
— Гребли весь день! — стонал молодой Асгейр, у которого ладони уже были в мозолях поверх мозолей.
— Вот и хорошо, — говорил Харальд, прохаживаясь между парами. — В бою ты тоже будешь уставший. Врагу это неинтересно. Щит выше. Выше, я сказал, ты не невесту обнимаешь.
Самбор дрался с копьём против Гуннара Долговязого, лучшего копейщика из дружины Трувора. Гуннар был на голову выше и на десять лет опытнее, и первые вечера просто выбивал у Самбора древко из рук со скучающим видом. На шестой вечер Самбор поймал ритм — ушёл в сторону, пропустил удар мимо и ткнул тупым концом Гуннару под рёбра.
Гуннар сел на песок и посмотрел на него почти нежно.
— Вот теперь, — сказал он, отдышавшись, — ты не мясо. Ты полумясо.
— Спасибо.
— Не за что. Через год будешь просто «полу».
Лепава стреляла отдельно. Ей поставили щит в шестидесяти шагах, и она втыкала стрелы кучно, как швея иглы. Норманны сперва посмеивались — «баба с луком», — потом перестали. Когда на пятый день Торкель Рыжий предложил на спор сбить шапку с шеста, Лепава сбила шест.
— Я в шапку целила, — сказала она честно. — Промазала.
Торкель посмотрел на расщеплённый шест и молча отдал ей серебряное колечко.
________________________________________
На восьмой день река сделала широкую петлю, и справа поднялся холм — крутой, зелёный, с плешью утоптанной земли на макушке. На плеши стоял тын, за тыном — крыши, а над крышами торчали чёрные брёвна с грубо вырубленными лицами.
— Тумский холм, — сказал кто-то из русичей Харальда. — Плоцк.
Флотилия подошла к берегу и стала. Люди на кораблях примолкли — не от страха, а от того особого любопытства, с каким смотрят на чужую святыню.
Идолы были в четыре человеческих роста. Верхний, самый большой, имел четыре лица — на все стороны света, — и в каждой руке по чему-то: рог, меч, кольцо. Дерево посерело от дождей, но губы и глаза кто-то заботливо подновлял алой краской, и от этого казалось, что боги только что поели.
— Красиво, — сказал Гесиод.
— Ты ж христианин, — удивился Бьярни.
— Я летописец. Летописец сначала пишет, потом верует. Иначе получается проповедь, а не история.
Самбор смотрел на четырёхликого и чувствовал, как по спине бежит холодок. Не страх. Что-то другое — будто на тебя действительно посмотрели.
— Наш Свентовит? — тихо спросила Лепава.
— Похож. Только у нас поменьше и без краски.
— У нас и людей поменьше.
С холма спускались.
Их было семеро. Впереди — старик в белом, длинном, до земли, с посохом, увенчанным конским черепом. Борода лежала на груди, как снег на завалинке. За ним — шестеро помоложе, тоже в белом, но у двоих под полами предательски виднелись сапоги, а сапоги были не жреческие — воинские.
Трувор и Харальд вышли навстречу. Самбор шёл третьим — Харальд кивнул ему: «пойдёшь, будешь переводить, ты по-славянски чище всех».
Остановились в десяти шагах друг от друга.
— Мир вам, — сказал Трувор.
— Мир там, где вас нет, — ответил старик спокойно, без злобы, как сообщают о погоде.
Харальд крякнул.
— Начало доброе, — пробормотал он в бороду. — Самбор, скажи ему, что мы пришли не воевать.
Самбор перевёл. Старик выслушал, помолчал.
— Вижу пять кораблей, — сказал он. — На кораблях щиты. Под щитами люди, у людей топоры. Ты говоришь — не воевать. А если бы вы пришли воевать, что бы вы делали иначе, гость?
Трувор усмехнулся:
— Причалили бы ночью, отче.
— Вот, — старик поднял палец. — Единственное честное слово за всё утро. Спасибо и на том.
— Мы хотим купить, — сказал Трувор. — Зерно. Скот. Заплатим серебром, добрым, арабским, весом.
— Не продаём.
— Мы много берём. Дадим цену вдвое.
— Не продаём вдвое.
Харальд начал багроветь. Самбор осторожно пожал ему руку.
— Отче, — сказал Трувор, стараясь держать голос ровным, — я княжич изборский. Я не разбойник. Я иду мимо, я плачу за хлеб. Отчего вам не взять серебро?
Старик оперся на посох, и конский череп смотрел на них пустыми глазницами.
— Оттого, княжич, что серебро я потрачу, а вы вернётесь. — Он произнёс это очень просто. — Кто продал раз, тому продадут второй. А кто торгует с волком, у того двор становится волчьей тропой. Я тут не зерном ведаю, я тут ведаю тем, чтобы через сто лет на этом холме стояли те же боги и те же люди. Твоё серебро сто лет не проживёт. Оно и десяти не проживёт — ты его сам через год пропьёшь.
— Я не пью, — сказал Трувор.
— Тем хуже. Значит, на оружие потратишь.
Гесиод сзади издал странный звук — не то кашель, не то смешок — и полез за табличкой.
Харальд не выдержал.
— Слушай, старик, — сказал он по-своему, и Самбор перевёл, смягчив примерно вдвое. — Триста человек. У меня триста человек, и они хотят есть. Я прошу по-хорошему. Я плачу. Я не хочу брать сам.
Старик впервые посмотрел на него прямо. Глаза у него были светлые и очень трезвые.
— Возьми сам, — сказал он. — Что тебе мешает? Нас семеро, за тыном — бабы да ребятня, мужики в лесу. Иди, седобородый. Возьми зерно, возьми девок, сожги тын. А потом сядь на корабль и плыви дальше — далеко ли ты плывёшь?
— В Миклагард, — буркнул Харальд.
— Далеко. — Старик покивал. — Очень далеко. Через чужую воду, через чужие пороги, через чужие берега. Дорога длинная, дорога тонкая. И вся она — из того, что тебя пропустят. Одни пропустят из страха, другие за деньги, третьи по слову. А боги наши, гость, не за нас. Они за холм. Они здесь сидели, когда тут ещё людей не было, и будут сидеть, когда нас не будет. И если ты этот холм тронешь — они тебя не молнией убьют, нет. — Он улыбнулся, и от этой улыбки Самбору стало по-настоящему нехорошо. — Они просто отвернутся. И у тебя на волоке пойдёт дождь. И на Днестре встанет туман. И кормщик перепутает протоку. И всё это будет очень обыкновенно, гость. Так обыкновенно, что ты и не поймёшь, за что.
Стало тихо. Слышно было, как на «Волчице» кто-то тюкает молотком, и как этот кто-то перестал тюкать.
Трувор медленно снял с шеи серебряную гривну и положил на траву перед собой.
— Это не за зерно, — сказал он. — Это твоим богам. За то, что не отвернулись сегодня.
Старик посмотрел на гривну, потом на Трувора. Что-то в лице у него дрогнуло.
— Заберёшь на обратном пути, — сказал он. — Если пойдёшь мимо, я отдам.
— А если не пойду?
— Тогда это будет хорошая память о разумном юноше.
Он повернулся и пошёл вверх по холму. Шестеро в белом двинулись за ним, и один — тот, что в сапогах с подковками, — на ходу оглянулся, и Самбор увидел в его глазах не благочестие, а холодную оценку: сколько щитов, сколько вёсел, сколько дней до Сандомира.
________________________________________
Отчаливали молча. Уже на воде Бьярни сплюнул за борт:
— Красиво говорил, дед. Но жрать-то охота.
— Он и не собирался нас накормить, — сказал Самбор. — Он собирался нас проводить. И проводил.
Гесиод, скребя стилом по воску, заметил:
— Знаете, что самое обидное? Он прав. Всё, что он сказал, — правда. И я даже записал, что он прав. — Грек поднял глаза. — Но кашу-то из правды не сваришь.
________________________________________
Вечером собрались на берегу — Харальд, Трувор, кормщики. Сели у костра, и Харальд начал с главного:
— Хлеба на восемь дней. Солонины на пять, если жрать через день. Дальше — ремни варить.
— Ремни невкусные, — сообщил Бьярни. — Проверено.
— Ты ел ремни?
— Я ел сапог. В Ютландии. Долгая история, там была неудачная зимовка и очень удачный спор.
Трувор потёр лоб.
— Купить не дают. Значит?
— Значит, возьмём, — сказал Харальд.
— Дед сказал...
— Дед сказал — не трогать холм. Мы холм не тронули. Про коров он ничего не говорил. — Харальд поворошил угли. — Слушай меня, княжич. Я на воде сорок лет. Голодная команда — это не команда, это триста человек, которые сначала перестанут грести, потом начнут воровать друг у друга, а потом кто-нибудь ночью скажет умное слово про то, что ярл дурак. И тогда ты будешь очень сожалеть, что не украл корову.
— Я не сожалею о корове, — сказал Трувор. — Я сожалею, что придётся.
— Вот это хорошее чувство, — одобрил Харальд. — Держи его при себе, оно тебе пригодится лет через двадцать. А пока — берём.
— Условия, — вмешался Самбор.
Все посмотрели на него.
— Ты кормщик, а не ярл, — заметил кто-то.
— Я кормщик, и я через две недели поведу этих людей по чужой реке, где нам понадобятся проводники, — спокойно сказал Самбор. — Если мы оставим за собой сожжённые дворы, слух пойдёт вперёд нас быстрее вёсел. Берём — берём тихо. Не жечь. Не убивать. Не трогать людей. Скот — и уходим.
Харальд долго смотрел на него из-под бровей.
— Весняны сын, — сказал он наконец. — Всё-таки трактирщик в тебе сидит. Считает.
— Трактирщик знает, что гость, которого не ограбили, вернётся с деньгами. А которого ограбили — с топором.
— Ладно. Тихо так тихо.
________________________________________
Взяли на следующую ночь, вёрст за двадцать ниже Плоцка. Выселок в излучине: пять дворов, выгон, стадо голов на тридцать — коровы да овцы, к вечеру пригнанные и запертые в жердяной загон.
Пошли двадцать человек. Самбор, Бьярни, Гуннар и семнадцать самых опытных и скрытных. Лепава увязалась — «а вдруг собаки», — и оказалась права: собак было две. Она сняла обеих одна за другой, без звука. Но стрелы не забыла вырезать.
— Жалко псов, — шепнула она потом.
— Жалко, — согласился Самбор.
— Коров жальче будет хозяину.
— Знаю.
Загон разобрали руками, не рубя. Коров выводили по одной, обмотав рога тряпьём, овец просто брали в охапку и несли, и овцы орали в этих охапках, как грешники, но негромко — Бьярни зажимал им морды локтем и приговаривал: «Тише, тише, дура, ты в Миклагард плывёшь, тебе завидовать будут».
В одном дворе распахнулась дверь. Мужик вышел с рогатиной, увидел двадцать теней в кольчугах, замер.
Самбор поднял пустые руки.
— Уйди в дом, — сказал он по-славянски, тихо и внятно. — Мы берём скот. Мы никого не тронем. Стоишь — жив. Кричишь — мёртв, но тогда я не ручаюсь за тех, кто позади меня, что они тебя еще не запытают.
Мужик стоял. Рогатина дрожала.
— Совести у вас нет, — сказал он.
— Нет, — согласился Самбор. — Совесть на четвёртой корове кончилась. Иди в дом, хозяин.
Мужик ушёл в дом. Дверь закрылась. Он даже не хлопнул ею.
Почему-то от этого было хуже всего.
________________________________________
Грузили до рассвета. Коровы категорически не желали идти по сходням и в итоге их повязали, и перенесли на корабли.
К утру на пяти кораблях лежали двадцать две овцы и десять коров. Корабли пахли теперь не смолой и морем, а деревней.
— Мы что, — уныло спросил Асгейр, глядя на палубу, — теперь пастухи?
— Мы теперь сытые пастухи, — поправил Бьярни. — Это высшая форма викинга. Об этом даже саг не сложат — от зависти.
Самбор стоял у руля и смотрел, как за кормой уплывает излучина с пятью дворами.
— Ты чего кислый? — спросила Лепава, подходя.
— Думаю про мужика с рогатиной.
— Он живой.
— Он живой и без коров. У него дети.
Лепава помолчала.
— Знаешь, — сказала она наконец, — ты только не становись таким, чтобы тебе было всё равно. И таким, чтобы ты из-за коровы утопился, тоже не становись. Держись где-то посередине. Там неудобно, зато оттуда видно.
Самбор посмотрел на неё.
— Ты когда стала такая умная?
— Я всегда была. Ты просто раньше на другое смотрел.
________________________________________
Через три дня прошли Черск — городище на высоком берегу, тын, вышка, на вышке — фигурка с рогом. Рог протрубил, когда корабли были ещё в версте. К тому времени как флотилия поравнялась с городищем, на стене стояло полсотни мужиков с луками и очень выразительными лицами.
— Останавливаться будем? — спросил Самбор.
Харальд посмотрел на стену, на луки, на лица.
— Нет, — сказал он. — У нас коровы. Мы сытые. Сытый человек — вежливый человек.
Прошли мимо. Со стены им ничего не крикнули, и они ничего не крикнули со стены. Это была самая приятная встреча за весь поход.
________________________________________
А ещё через седмицу берега изменились. Стало больше распашки, больше дыма, появились мостки, плоты, длинные поля, разбитые межами. И — впервые за весь путь — люди не разбегались. Смотрели, отходили подальше, но не бросали работу.
— Висляне, — сказал Трувор, стоя на носу шнеки. — Тут другой народ пошёл.
Вечером на стоянке об этом заговорили у костра. Начал, как всегда, Бьярни:
— Вот объясните мне, тёмному. Отчего мазовшанин от нас в лес бежит, а этот стоит и смотрит?
— Оттого, — сказал Гесиод, устраиваясь поудобнее, — что у мазовшанина за спиной лес, а у вислянина — князь.
— И чего?
— А того, Бьярни, что человек прячется, когда ему некому пожаловаться. Мазовшанин знает: сожгут двор — сам и отстроит. А вислянин знает: сожгут двор — придёт дружина и кого-нибудь повесит. Может, не тех, но повесит обязательно. Это, друг мой, называется государство. Крайне неприятная штука, но с ней спокойнее.
Трувор задумчиво жевал травинку.
— Много их?
Гесиод пожал плечами:
— Я грек, а не соглядатай. Но говорят, союз большой. Краков, Сандомир, ещё города. Соль у них, а соль — это деньги. И, что важнее, у них сейчас есть очень хороший повод не ссориться ни с кем на севере.
— Какой?
— Юг. — Гесиод поворошил угли прутиком и провёл им черту по земле. — Вот тут — они. А вот тут, за горами, — Великая Моравия. И Моравия сейчас, судари мои, растёт, как тесто в тёплой избе. У них князь, у них попы греческие, у них конница. И они очень любят объяснять соседям, что соседям было бы удобнее жить под моравским крылом.
— Так они ж христиане, — удивился кто-то. — Христиане ж вроде смирные.
Гесиод посмотрел на него с искренним восхищением.
— Юноша, — сказал он проникновенно, — вы прелесть. Не меняйтесь.
Харальд хмыкнул в бороду:
— Значит, висляне сидят между молотом и наковальней.
— Именно. И потому — слушайте внимательно, это важно — они не станут с нами воевать, если мы не дадим повода. Им сейчас каждый воин на счету, и он нужен на южной границе, а не на речном берегу с нами. Но и пропустить просто так они нас не могут.
— Почему? — спросил Самбор.
— Потому что если по твоей реке проходит триста вооружённых чужаков и ты им ничего не сделал, — Гесиод развёл руками, — то завтра об этом узнают в Моравии. И решат, что ты слаб. Понимаете? Им нужно не убить нас. Им нужно, чтобы все видели: чужаки прошли на наших условиях. С поклоном, с платой, с проводником. Это не жадность, это... — грек поискал слово, — это витрина.
— Чего?
— Показ товара лицом. Товар — их сила.
Трувор медленно кивнул.
— То есть с ними можно договориться.
— С ними нужно договориться, — поправил Гесиод. — И дорого. Но дешевле, чем воевать.
Харальд поскрёб бороду.
— Грек, — сказал он с уважением, — а ты, часом, не воевода?
— Я хуже, — вздохнул Гесиод. — Я бывший чиновник.
________________________________________
Устье Сана
Они увидели его на закате.
Висла тут разливалась широко, и справа в неё вливалась другая река — потемнее, поспокойнее. На стрелке, на насыпанном валу, стоял острог: дубовый тын, вышка, ворота, и над воротами — щит с чем-то намалёванным, издали не разобрать. Под берегом, у мостков, покачивались две ладьи. Не боевые красавицы — приземистые, широкие, с высокими бортами. Такие не догоняют. Такие перегораживают.
На вышке ударили в било. Раз, другой, третий.
Флотилия убрала паруса и легла в дрейф на середине.
— Сколько их там? — прищурился Харальд.
— Мало, — сказал Гуннар. — Полсотни, наверное.
— Мы их снесём за час, — сказал кто-то с азартом.
— Снесём, — согласился Харальд. — А потом?
— А потом, — сказал Гесиод, глядя вверх по Висле, где на дальнем холме в вечернем свете темнела ещё одна стена, побольше и повыше, — а потом с нами будет разговаривать вон то. Сандомир. И разговаривать он будет уже не словами.
Ворота острога открылись. Из них вышли трое и пошли к мосткам, не торопясь. Впереди — мужчина в добром чешуйчатом доспехе, с непокрытой головой; ветер трепал ему светлые волосы. Он остановился у самой воды, сложил руки на груди и стал ждать. Никакого оружия в руках. Никакой суеты.
— Ждёт, — сказал Трувор.
— Ждёт, — подтвердил Харальд. — Он знает, что мы пришли не грабить. Мы бы уже стреляли.
— Откуда знает?
— Оттуда, что он тут двадцать лет сидит и всякое видел. — Старый ярл повернулся. — Самбор!
— Да?
— Ты у нас говорун и трактирщик. Пойдёшь третьим. Трувор — княжич, я — седой ярл, ты — язык. Гесиод, ты тоже. Будешь делать умное лицо.
— Это моё естественное состояние, — заметил грек.
— Оружие берём?
Харальд посмотрел на человека у мостков, на две ладьи, на вышку, на далёкую стену Сандомира на холме.
— Ножи. Только ножи. — Он ухмыльнулся в бороду. — И серебро. Немного серебра. Здесь, я чую, начинается та часть похода, где вёсла бесполезны.
Самбор перекинул через плечо пояс, поймал взгляд Лепавы. Она стояла у мачты, положив руку на лук — не натягивая, просто положив.
— Если что, — сказала она, — с вышки я сниму.
— Если что, — ответил Самбор, — ты никого не снимешь, а мы будем очень вежливо улыбаться и очень быстро отступать.
— Скучно с тобой.
— Зато долго.
Лодку спустили на воду. Четверо сели, вёсла плеснули, и в наступающих сумерках маленькая лодочка пошла к берегу, где ждал светловолосый человек в чешуе.
Гесиод, сидя на корме, достал табличку — и вдруг убрал обратно.
— Не буду записывать, — сказал он в ответ на вопросительный взгляд Самбора. — Плохая примета. Записывать надо то, что кончилось.
Лодка ткнулась носом в песок.
Светловолосый разжал руки, шагнул вперёд и сказал по-славянски — ясно, спокойно, почти дружелюбно:
— Добрый вечер, гости. Меня зовут Радим, я тут воевода. Дальше вы не поедете.
Он выдержал паузу и добавил:
— Пока не поговорим.
Продолжение следует.
«Друзья не платят, а римляне копают»
Костёр Радимовы люди развели заранее — не потому, что мёрзли, а потому, что при огне видно лица. Это была вежливость с двойным дном, и Харальд оценил её сразу: сел так, чтобы своё лицо оставить в тени, а Радимово держать в свету.
Расселись на брёвнах. За спиной у воеводы встали двое — руки на виду, ладонями наружу, оружие в ножнах. Всё чинно.
— Ну, — сказал Радим. — Кто у вас говорит?
— Я, — сказал Трувор. — Трувор, сын Гостомысла, княжич изборский. Это Харальд, ярл, у него сорок лет моря за плечами. Это Самбор, кормщик. А это Гесиод, ромей, человек учёный.
— Учёный зачем? — спросил Радим без насмешки, с любопытством.
— Для памяти, — мягко сказал Гесиод. — Я записываю. Люди врут по-разному каждый год, а воск лежит и помнит одно и то же.
— Опасный ты человек, — уважительно сказал воевода. — У нас за память тиун отвечает. Он считает до десяти, потому что дальше надо сапоги снимать, а он ленив.
— Ничего, — сказал Харальд. — Главное, чтоб до десяти считал в нашу сторону.
Радим коротко улыбнулся — одними губами, не глазами. Улыбка эта Самбору не понравилась. Так улыбается человек, который уже знает следующее своё слово и знает, что оно тяжёлое.
— Тогда к делу, гости. Земля от устья и до самых гор — князя Вышеслава, что сидит в Сандомире. Река тоже его: и Висла до устья Сана, и Сан весь, до верховьев, где воды в ладонь и та по камням.
— Река ничья, — заметил Харальд.
— Река ничья, покуда по берегам никто не живёт, — спокойно ответил Радим. — А как поселились — так и берега чьи-то, и броды чьи-то, и мели, и волоки, и мельницы. Ты, седой, поживи с моё на берегу: воду не удержишь, а вот кто по ней ходит — очень даже.
— Складно, — согласился Харальд. — Дальше говори.
— Дальше просто. Князь Вышеслав дозволяет вам подняться Саном. С проводником, с торгом, с ночлегом на указанных местах, и никто вас не тронет. А за то — двадцать гривен серебра с корабля.
Костёр щёлкнул сучком. Больше ничего не прозвучало.
— Сколько? — переспросил Трувор очень ровно.
— Двадцать. С каждого. Их у вас пять. Значит, сотня гривен. — Радим смотрел прямо, не мигая. — Иначе дорога закрыта. Развернётесь и пойдёте Вислой вниз. Проводим с честью, даже хлеба продадим в дорогу — я не зверь.
Гесиод беззвучно пошевелил губами, считая, и лицо у него стало нежное и печальное, как у человека, вспомнившего юность.
— Сто гривен, — сказал он в пространство. — Судари мои, это четыре добрых коня, 4 кольчуги кольчуги и село с людьми. Или годовой оклад сотни бойцов. За то, чтобы плыть по воде. Против течения. Своими руками.
— Вода в соляных краях дорогая, — не смутился Радим.
Харальд издал горлом звук, какой издаёт медведь, наступивший на пчелу. Самбор осторожно тронул его за колено. Ярл дёрнул бородой, но смолчал.
Трувор молчал долго. Смотрел в огонь. Самбор видел, как у княжича ходят желваки — и как он их укладывает обратно, один за другим, будто вещи в сундук перед дальней дорогой.
Потом Трувор поднял голову.
— Радим. Ты человек прямой, и я тебе прямо отвечу. Только сперва спрошу одно.
— Спрашивай.
— Вы, висляне, хотите, чтобы я с дружиной прошёл через ваши земли как друг — или как враг?
Воевода чуть подался вперёд. Он ждал торга. Он ждал «десять», «пятнадцать», «а если пятнадцать и корову впридачу». Вопроса он не ждал.
— Желательно, — сказал он медленно, — как друг.
— Хорошо, — сказал Трувор. — Тогда я тебя понял.
Он встал. Не резко — спокойно, отряхнул полу плаща.
— С друзей, которые идут мимо, денег не берут.
Тишина стала такая, что слышно было, как за версту, на «Волчице», кто-то уронил ведро и как этот кто-то немедленно об этом пожалел.
— Друг, — раздельно продолжал Трувор, — платит за хлеб, за скот, за проводника, за постой. Это я заплачу честно и торговаться не буду, потому что за труд платить надо. А за то, чтобы просто пройти, платит враг. И зовётся это не пошлина, а откуп. — Он усмехнулся, и в усмешке вдруг проглянул Ольгостов выученик. — Так ты уж выбери, воевода. Либо я тебе друг — и тогда убери счёт. Либо я тебе враг — и тогда убери слово «желательно».
Харальд Сивобородый очень медленно, очень довольно откинулся назад и сложил руки на животе. Лицо у него было, как у человека, которому поднесли пива, а он и не просил.
Гесиод беззвучно сказал: «О-о».
Радим встал тоже. Улыбка с лица не ушла, но стала сухая, тонкая.
— Ловко, княжич, — сказал он. — Я тебе слово дал, ты его в кулак взял. Молодец. Только вот беда: слова лёгкие. А берега у Сана тяжёлые.
— Это угроза?
— Это местность, — сказал Радим. — Сан узкий. Местами в три перестрела. По берегам лес до самой воды, и в лесу мои люди, а не твои. Мели такие, что без проводника ты трое суток просидишь на одной и той же и будешь воду вместо каши хлебать. А ещё, — он посмотрел на Трувора почти ласково, — у нас крепкая дружина конных княжьих и без счета мужиков, что эту землю пашут и очень не любят чужих с топорами. Поднять их — пару дней. Я уже начал поднимать.
— Начал ещё до разговора, — сказал Самбор.