- -
- 100%
- +
– В документах описаны опыты по передаче мыслей на расстоянии. Если рядом с испытуемым находился активированный артефакт, результаты резко ухудшались, – профессор говорил быстро, словно от этого зависела его жизнь.
– Насколько резко?
– Практически до нуля, – с готовностью уточнил Поляков, смахнув капли пота со лба. – Если артефакт был активирован!
– А иначе?
– Просто кусок гранита. Красивый, блестящий, с надписями, но по сути – обычный булыжник.
– И вы в этом уверены?
– Нет, – тотчас открестился от сказанного профессор. – Но так написано в их документах, – поспешил уточнить он.
– Тогда зачем вы его привезли? – делано удивился Шелепин, бросив быстрый взгляд на свой портфель, в котором лежал затребованный им артефакт.
Поляков неуверенно улыбнулся, словно заданный вопрос прозвучал как минимум неприлично, но и промолчать в ответ он не имел права.
– Потому что об этом попросили вы, – пояснил он, придыханием выделив последнее слово.
Шелепин улыбнулся и понимающе кивнул, подав сигнал, что оценил сказанное. Поляков прочитал иное – он угадал правильный ответ, значит, можно говорить свободнее, откровеннее. Или нельзя? Он улыбнулся в ответ, стараясь прочитать в глазах собеседника нужную реакцию. С такими людьми никогда не знаешь, что правильно, а о чём лучше молчать, как партизан на допросе. Вроде бы не сам он притащил этот артефакт из Москвы, но спрос с него, потому что именно он его исследовал. Зачем только этот кусок гранита вдруг понадобился всемогущему главе КГБ, если считается, что это не более чем мистика, а сам артефакт совершенно бесполезен?
– Как вы собираетесь его проверять? – набравшись смелости, задал неожиданный вопрос профессор.
Шелепин понял, интерес профессора стал выше сковывающего его страха. Подобные ему люди могли годами скрывать от начальства результаты экспериментов, но всё равно считали необходимым уточнить, кто именно попросил привезти странный камень. А затем, посчитав, что ухватили бога за бороду, кинуться в омут с головой, пытаясь использовать подвернувшийся шанс на пользу своим интересам. Настоящий учёный отличается от обычного тем, что постоянно просчитывает, что и в какой степени поможет его исследованиям, а не карьере. Шелепин, проявивший интерес к артефакту, это – финансирование, поддержка, люди, цель в жизни. При условии, что он правильно разыграет эту карту, случайно выпавшую из потрёпанной колоды судьбы.
Именно сейчас в голосе профессора появилось то самое любопытство, которое невозможно было спрятать. Не казённое, не обычное человеческое, а исследовательское. Так гончая, почуяв запах дичи, встаёт на след и гонит её, пока есть силы, под выстрел охотника. При этом каждый из сидящих за обеденным столом по-разному оценивал свою роль в этой охоте, но каждый надеялся остаться по итогу в выигрыше.
– Проверим, – с улыбкой пообещал Шелепин.
Уверенность в его голосе сбивала с толку, вызывала в душе профессора бурю страстей, потому что она означала – кто-то параллельно с ним занимался такой же темой и продвинулся гораздо дальше, раз уж у них есть база для проверки работоспособности артефакта. Официально продвинулся, раз уж об этом известно председателю КГБ.
– Как? – с ноткой возмущения вскрикнул профессор, на мгновение забыв, с кем разговаривает.
В голосе учёного звучало тщательно скрываемое любопытство исследователя, чувствовавшего, что артефакт был запрошен не просто так, не по капризу начальства, решившего придать вес своим действиям странным камнем. Нет тот человек председатель КГБ, чтобы заботиться о том, как он выглядит в чужих глазах. Это всем прочим нужно постоянно ему в рот заглядывать, чтобы предугадать его желания и соответствовать его ожиданиям. В кабинете Шелепин не захотел раскрывать секрета, возможно, опасаясь чужих ушей, но вдруг сейчас хотя бы приоткроет занавес тайны?
– Вам этого знать не положено, – всё с той же понимающей улыбкой ответил Шелепин.
Поляков сглотнул и замолчал, понимая, что невольно перешёл невидимую грань приличий, всегда существующую в подобных встречах. Шелепин, словно не заметивший дерзости учёного, спокойно взял вилку.
– Но, если вещь действительно работает так, как вы описываете, – добавил он, – я вам сообщу.
– Буду признателен, – с трудом вытолкнул слова Поляков. – Вы же понимаете, Александр Николаевич, как трудно работать со всем тем, что нам досталось от немцев? Документы есть, предметы есть, а повторить большую часть экспериментов невозможно. Тычемся в разные стороны, как слепые котята. Порой даже непонятно, для чего они этим занимались, ведь совершенно пустое дело, не имеющее никакого смысла!
– Может быть немцы тоже не особо знали, что делают? – сделал попытку Шелепин сгладить жалобы на жизнь в голосе Полякова.
– Может быть, – вздохнул профессор. – А может и знали, – с неким вызовом в голосе добавил он.
Шелепин ничего не ответил, продолжая с аппетитом есть мясо, словно именно ради этого он и пришёл в ресторан. И тогда Поляков впервые понял, что разговор идёт совсем не о камне. Он сдёрнул очки с носа, протёр стёкла салфеткой и снова надел.
— Александр Николаевич…
— Да?
— Вы ведь понимаете, что именно они пытались исследовать?
— Нет. Поэтому и спрашиваю вас.
Ответ прозвучал непозволительно глупо и просто, словно не они несколько мгновений тому назад обсуждали, для чего создан данный артефакт. И в этой показной простоте звучал невысказанный вопрос. Поляков отвёл взгляд.
За окном проехала машина. Где-то в коридоре звякнула посуда. Кто-то прошёл мимо кабинета. Где-то в отдалении послышался разговор и приглушённый смех. За дверями кабинета кипела обычная жизнь, а здесь повисла странная, словно хрустальная тишина, которую можно было разрушить одним неосторожно сказанным словом и поранится. Насмерть.
Обычный обед. Обычный ресторан. Обычная суббота. Только разговор был совсем не обычным. И собеседник не из числа тех, с кем часто встречаешься на улице, в лаборатории или в столовой. Очень необычный и опасный собеседник, расположенный к тебе так, как сытый лев к прижатой его тяжёлой лапой трепетной лани.
– Они пытались понять, можно ли установить связь между двумя людьми, – наконец произнёс Поляков.
– Телепатия? Чтение мыслей на расстоянии?
Профессор вздрогнул, хотя вопрос собеседника лежал строго в русле их предшествующего разговора. Просто само слово «телепатия» выпадало за рамки общеизвестного, общепринятого в научной среде, считалось крамолой, признаком поклонения буржуазным веяниям.
– Можете называть как хотите, – тихо ответил Поляков, так и не принявший решения, как вести себя в этой странной беседе. – Суть от этого не меняется.
Он снова протёр очки, словно пытаясь придать им хрустальную прозрачность.
– Один человек видел картинку. Другой называл её. Иногда слово. Иногда несколько слов. Иногда… больше.
– Насколько больше? – вежливо уточнил Шелепин.
Поляков молчал. Он отвёл взгляд в сторону, покрутил головой, словно ворот рубашки стал ему тесен, пожевал губы, не решаясь говорить откровенно на столь скользкую тему. Какая-то тайна тщательно пряталась им глубоко в сознании, тайна, способная возвысить знающего или прекратить его жизнь моментально, стань она известна ещё кому бы то ни было. Тайна рвалась на волю, ему хотелось её с кем-то обсудить, но страх последствий заставлял держать рот на замке.
– Говорите откровенно, Михаил Иванович, – снова улыбнулся Шелепин, моментально поняв причину затруднений учёного. – Можете считать, что получили индульгенцию на откровенность! Дальше нас с вами этот разговор не пойдёт, – пообещал он. – Думаю, вам есть, что мне рассказать, – пристально глядя в глаза Полякова, заявил он уверенно.
– Индульгенцию? – взгляд учёного стал сосредоточенным, он прищурился, словно оценивая сказанное столь могущественным человеком на достоверность. – Дальше нас с вами этот разговор не пойдёт? – на всякий случай уточнил он, всё ещё не решаясь говорить откровенно.
– Михаил Иванович, давайте отбросим в сторону ложную скромность и признаемся, в исследованиях учёных, работающих с подобными темами, есть многое, о чём они не решаются сказать официально, считая, что общественность воспримет их слова в штыки. И я прекрасно понимаю ваши чувства, профессор, но и вы меня поймите, дорогой вы мой человек, что сейчас мне важно, что именно вы исследовали и какие результаты получили. Не частично, не выборочно, а полностью, без купюр и исключений, – подчеркнул Шелепин.
Профессор внимательно слушал собеседника, пытаясь перебороть страх. Он потратил много времени и сил, работая с наследием Аненербе, но не всё доверял официальным отчётам и разговорам с коллегами, постоянно помня, что Богу, душе, мистике нет места в работе советского учёного материалиста. Но мысли и тайные дневники всегда были с ним, потому что интуиция тех самых отчаянных исследователей, пытающихся ухватить бога за бороду, просто поражала своим размахом. Он потратил много сил, чтобы неожиданные открытия не ушли из его лаборатории, остались тайной за семью печатями, потому что перспективы использования результатов его пугали даже больше, чем наказание за сокрытие тайны.
Страх стал его постоянным спутником. Он рос с каждым днём, сводя его с ума от понимания, что уже сокрытое тяжким грузом тянет на дно, стань это кому-то известным. Нужно было вовремя остановиться, но азарт исследователя заставлял идти дальше, достигать большего, искать пределы возможного. И вот теперь ему предлагают добровольно рассказать о том, что висит над ним дамокловым мечом столько лет и не имеет выхода. Старик замер, не решаясь сказать ни слова, не доверяя тому, кто одним движением пальца, наплевав на любые обещания, может отправить его в расстрельную камеру. Но он устал хранить эту тайну, чертовски устал.
– Михаил Иванович, у меня не так много времени, чтобы сидеть молча, – сухо прокомментировал молчание профессора Шелепин. – Я своё слово сказал, жду от вас ответной откровенности! Поверьте, это важно! От вашего ответа зависит судьба многих людей, поэтому давайте отбросим сомнения и просто поговорим, – попросил он, слегка дёрнув губой от скрытого раздражения.
Поляков тяжело вздохнул, глядя в глаза Шелепина, будто заранее прося прощения за сказанное далее.
– Вы очень неприятный человек, Александр Николаевич, – желчно промолвил Поляков, не скрывая охватившего его раздражения. – Но мне это нравится, – признался он, широко улыбнувшись. – Вы не пытаетесь понравиться и это хорошо.
– Мне это часто говорят, – с улыбкой ответил Шелепин, заметив изменения в поведении профессора.
Учёный впервые улыбнулся в ответ совершенно искренне, словно приняв для себя окончательное решение и отбросив в сторону страх.
– Понимаете, Александр Николаевич, это крайне чувствительная область знаний, о которой не то, что говорить, а и думать запрещается, – проговорил Поляков и тотчас выставил перед собой раскрытую ладонь, останавливая Шелепина от возражений. – Я понимаю важность своих исследований, поэтому буду говорить без утайки, – пообещал он, сдёрнув с носа очки, и снова тщательно протёр салфеткой кристально чистые стёкла.
Он яростно тёр стёкла, словно надеясь вызвать трением души тех, кто стал его проводником в экспериментах над людьми. Махина тайных знаний готова была обрушиться, открой он рот, и это пугало его ещё больше, чем сама тайна. Он запутался в своих чувствах, ему хотелось прямо сейчас оказаться как можно дальше от этого ресторана, чтобы никто не пытался задавать ему неудобные вопросы, но понимал, что Рубикон пройден и никто не позволит ему отмолчаться, когда на кону стоит нечто настолько важное, что это потребовало участия председателя КГБ.
В конце концов, он прожил долгую жизнь, он устал бояться и вздрагивать по ночам, опасаясь, что за ним придут и потребуют рассказать всё в подробностях, намекая, что дыба и раскалённые щипцы – не самое страшное в арсенале методов дознания. Почему бы не признаться прямо сейчас, опираясь на обещание индульгенции на все тайны? Хрупкая опора, но за неимением гербовой…
– Немцы описывают планы экспериментов по дистанционному управлению людьми. Это есть в их лабораторных журналах, есть в дневниках исследователей. Мы не знаем, насколько успешными были их исследования, этому нет подтверждения. Знаем, что для этого им приходилось тщательно отбирать людей, чтобы между ними могла установиться связь подобного рода. Естественно, что они первым делом уничтожили всех испытуемых, пустив в лаборатории газ, – поспешил добавить он, увидев на лице Шелепина интерес, – поэтому мы не смогли проверить их эксперименты на готовом материале.
– Но вам удалось повторить этот эксперимент? – прищурившись, спросил Шелепин.
Он уловил в голосе учёного некое колебание, когда человек сделал нечто важное, но при этом сомнительное или чрезвычайно опасное, поэтому старается умолчать об этом, опасаясь репрессий. Но сейчас для него есть возможность поговорить об этом открыто, раз уж к тому подталкивают обстоятельства. Да и человек, с которым он сидит за одним столом, и не к таким тайнам имел отношение. Если он спрашивает…
– Да, – коротко ответил учёный, как в прорубь прыгнув. – Я повторил этот эксперимент. И получил результат. Не совсем так, как это пытались делать немцы, но мне удалось установить связь между двумя испытуемыми. Они на сто процентов угадывали образы, которые видел другой реципиент, находящийся на расстоянии в несколько километров.
– Только образы? – уточнил Шелепин, понимая, что учёный по-прежнему что-то утаивает.
– Не только образы, – с трудом признался Поляков, всё ещё не решаясь говорить абсолютно открыто, – но и целые страницы текста, который один зачитывал, а другой в это же самое время записывал. При этом не обязательно было читать вслух, один смотрел на страницу книги или произвольного технического текста, а другой в это же время пытался его услышать и записывал всё, что приходило в голову. Результаты были просто потрясающие! Но я… но мне… видите ли, Александр Николаевич… я не решился обнародовать это открытие… мне показалось…
– И для этого вам понадобилось отбирать подобных кандидатов из тысяч? – отбросив в сторону лепет учёного, настойчиво спросил Шелепин. – Если так, то вы просто не смогли бы скрыть столь масштабный эксперимент! Вам пришлось бы подавать заявки на доставку людей в лабораторию, проводить их первичный отбор и тестирование, закладывать сотни экспериментов, пытаясь найти самые удачные образцы.
Шелепин говорил так, словно на практике делал нечто подобное или, как это бывает в их организации, курировал нечто подобное, когда испытуемыми были заключённые, приговорённые к расстрелу или пожизненному заключению без права переписки. Что с ними случалось в ходе тех экспериментов, никто не знает, потому что история не сохранила ни тех людей, ни их записей, ни сам исследуемый материал, как называли цинично людей, исследователи.
Когда речь идёт об оружии, вопросы морали отходят в сторону, потому что на кону стоит нечто, значительно более значимое, чем жизнь отдельно взятого человека, ради чего можно ей пожертвовать во благо миллионов других людей, даже не подозревающих о подобном вкладе в науку. И никакое лабораторное животное, сколь близко бы оно ни было к человеку, не даст исследователям достоверного результата, когда речь идёт о столь тонкой материи, как сознание.
– Не совсем так, Александр Николаевич, потому что… – он снова замолчал, словно цена правды казалась ему слишком высокой.
– Михаил Иванович, мне вас пытать, что ли? – не выдержал Шелепин. – Сколько раз нужно повторить, что со мной вы можете быть совершенно откровенным? Что я должен ещё сказать или сделать, чтобы вы мне поверили? Хотите, напишу вам бумагу, освобождающую от любой ответственности? Мне нужен результат, а не ваши душевные страдания, Михаил Иванович!
– Услышал вас, Александр Николаевич, – сглотнув, ответил Поляков. – Но и вы меня поймите, столько лет я был вынужден держать всё это в тайне, опасаясь обструкции коллег или увольнения, а сейчас вы мне предлагаете рассказать всё, не боясь преследования, – он сглотнул, словно слова застряли в глотке, мешая говорить. – Если говорить кратко, совсем не обязательно подбирать пару, достаточно обработать их набором химикатов, расширяющих сознание, чтобы потом поймать и зафиксировать дозу, заставляющую их быть на одной волне. Химические процессы способны творить чудеса с мозгом. Некоторые вещества меняют состояние сознания. Если подобрать сочетание и дозировку, мозг становится… восприимчивее.
– К чему?
– К другому человеку… к чувствам другого человека… это что-то сродни эмпатии, но гораздо сильнее. Некоторые алкалоиды…
– Вы поили их водкой? – удивился Шелепин. – Так просто?
– Не совсем так, Александр Николаевич, – скривился, словно от лимона Поляков. – Типичная ошибка непрофессионалов, путать алкалоиды и алкоголь, – пояснил он, несколько смутившись. – На самом деле это разные классы соединений с различной химической структурой, происхождением и механизмом действия. Алкоголь в малых дозах похож по действию на алкалоиды, поэтому и возникает подобная путаница, на самом деле алкалоиды это… в общем, это детали, не имеющие сейчас никакого значения, – хлопнув сухонькой ладошкой по столу, прервал он экскурс в органическую химию. – Главное, что есть способ получить пару, не разыскивая их среди тысяч кандидатов! Просто берём двух человек, которые нам нужны в дальнейшем, обрабатываем их набором химикатов и получаем практически идеальную пару, готовую к действию!
– То есть вы нашли верный набор и дозы химикатов? – уточнил Шелепин, подталкивая Михаила Ивановича к откровенности.
– Нашёл, точнее, прошёл по цепочке, описанной в документах немцев.
– Не проще ли было сразу взять конечный результат? – удивился Шелепин.
– К сожалению, нет, потому что не все препараты, которые они использовали, были у меня в доступе, – с явным сожалением в голосе пояснил учёный. – Пришлось подбирать подобное, ориентируясь на вызываемое ими состояние в сознании испытуемых.
– Испытуемые начали лучше распознавать образы? Увеличилась дистанция? – деловито уточнял Шелепин, словно прикидывая, как он сможет использовать это в практике работы спецслужб.
– Не только это, – признался Поляков. – Мой подопечный, находящийся в этот момент рядом со мной, вдруг заговорил по-немецки!
– Пленный?
– Нет, обычный сельский паренёк, угодивший в лагерь за то, что пытался вынести с мельницы зерно в сапогах. Не получивший образования, так что по-немецки он говорить не мог, но чётко, с баварским акцентом цитировал стихи Шиллера, совершенно не понимая смысла произносимых слов.
– А тот, кто читал эти самые стихи…
– Как раз был урождённым немцем, профессором литературы и искусства из Мюнхена, попавшим в плен под Москвой, – кивнул Поляков, ответив на незавершённый вопрос Шелепина. – Ни тот, ни другой после выхода из транса не вспомнили произошедшего, свидетелей не было, так как на стороне приёмника я был один, а то, что мысли немецкого профессора добрались до моего подопечного, не знал никто. Вы понимаете, Александр Николаевич, почему я умолчал об этом?
– Химия и мистика, – предположил Шелепин.
– Совершенно верно, ни того ни другого в экспериментах над людьми быть не должно, потому что это противоречит теории материализма, – вздохнув, пояснил учёный. – Тем не менее мне это удалось! Они начали обмениваться мыслями напрямую! Один заставил другого говорить на незнакомом ему языке так, словно тот вырос в Германии, – с загоревшимися глазами рассказывал он Шелепину, словно почувствовав в том родственную душу.
– Извините, Михаил Иванович, но с практической точки зрения ваш эксперимент нам ничего не даёт, – вздохнул Шелепин, понимая, что вытянул пустышку. – Наш объект, которым нужно управлять, если мы таковое задумаем, не будет пить эти ваши алкалоиды, чтобы подставить себя под внешнее управление! Это абсурд, не более, чем лабораторный эксперимент!
– Вы не учитываете важный фактор, Александр Николаевич, – профессор снова сдёрнул очки с носа и начал яростно протирать стёкла, словно старясь изменить их кривизну. – Препараты способны постепенно накапливаться в организме! Да-да, вы совершенно правильно подумали – можно подсовывать их жертве постепенно, день за днём, с каждой едой и выпитым бокалом жидкости. Ждать, когда доза достигнет критической, постоянно проверяя наличие канала, чтобы потом… – он замолчал, тщательно умостил очки на носу и посмотрел прямо в глаза собеседнику, не закончив фразу.
– Постепенно, – покивал Шелепин. – Что ж, вполне допускаю что-то подобное, – согласился он. – А эти ваши препараты, насколько они доступны? Можно ли их купить в аптеке или найти в природе?
– Да, что-то есть даже в обычном кофе и чае, табаке, к слову сказать, но для подобного нужны сильнодействующие препараты, достаточно редкие для нашей страны. Мне пришлось пройти долгий путь, чтобы добиться нужной рецептуры, используя подручные средства, – пояснил учёный, умолчав, скольких испытуемых пришлось при этом похоронить.
– То есть что-то всегда есть под рукой? – уточнил Шелепин.
– Что-то есть, но плохо влияет на психику пациента, – упёрся профессор. – Для чистого результата нужен особый набор. Мне пришлось добывать его сложными путями, тщательно маскируя запросы, получая необходимое из разных источников. Пришлось идти по пути Эдисона, перебирая сотни вариантов, пытаясь нащупать нужный результат. Если для него ошибка выражалась в том, что спираль электрической лампочки попросту перегорала, в моём это была чья-то жизнь.
Шелепин усмехнулся, словно профессор рассказал ему сейчас какой-то смешной анекдот.
– Вы понимаете, что сейчас только что признались в проведении запрещённых экспериментов на людях? – спросил он профессора, став неожиданно серьёзным.
Поляков побледнел, внезапно осознав, что сам добровольно попал в расставленную для него ловушку, и цена всем обещаниям Шелепина – грош в базарный день.
– Понимаю, – моментально вспотев, сипло прошептал профессор.
– И в сокрытии результатов, – добавил собеседник, словно зачитывая приговор.
– Понимаю, – согласился Поляков, на глазах теряя уверенность.
– И в использовании государственных ресурсов в собственных целях, – словно забивая гвозди в гроб профессорских надежд, продолжал уточнять Шелепин с иезуитской улыбкой на губах.
– Да.
– И в том, что ваши испытуемые…
– Я всё понимаю, Александр Николаевич.
Шелепин молчал.
– Хорошо.
Поляков посмотрел на собеседника с непониманием, он явно не ожидал такого ответа.
– Хорошо? – переспросил он.
– Я не собираюсь вас арестовывать.
Учёный смотрел на него, словно не верил собственным ушам. Предъявленные ему обвинения тянули не просто на долгий срок в лагерях, а на расстрел, но его не собираются даже арестовывать? Неужто его эксперименты настолько понравились председателю КГБ, что он может быть вне закона и продолжать заниматься любимым делом, не опасаясь ничего?
– Пока вы мне полезны, – уточнил Шелепин.
Вот теперь профессор поверил. Ничего нового под Луной, кнут и пряник. Шелепин улыбнулся, подтверждая догадки Полякова. Будешь жить, пока это нужно лично мне, – говорила его улыбка, и старик поверил в это обещание безоговорочно. В старые времена можно было ради опасных знаний продать душу мифическому дьяволу, теперь у него появился вполне материальный заместитель.
– Расскажите подробнее, Михаил Иванович, как вы добились нужного результата, – приказал Шелепин тоном хозяина, отбросив в сторону прежнюю предупредительность и показное уважение.
Поляков снова снял очки, но не стал их протирать, просто положил на стол, словно плохим зрением отодвигал себя от противника.
– Обычная химия… менял пропорции… подбирал компоненты… делал анализ крови, чтобы понять степень насыщения препаратами… постоянные проверки контактности испытуемых… – перечислял он рутинные процедуры экспериментов. – Что-то работало в плюс, что-то убивало результат. Постепенно наработал рецептуру, методику, определил сроки действия и силу контакта испытуемых.
– Управление получилось сделать стабильным? – перешёл на интересующую его тему Шелепин.
– Нет. Каждый раз это было спонтанно и… – профессор замялся, не решаясь продолжить. – Если говорить простыми словами, как только между испытуемыми возникал контакт на уровне управления, они практически сразу становились бесполезны для дальнейшей работы, – деликатно описал ситуацию Поляков.