- -
- 100%
- +
– Потап Николаевич, понимаю ваши сомнения, но сейчас мы собрались не для того, чтобы обсуждать варианты. Земляная дамба, не имеющая бетонного основания, находится в состоянии густого киселя. Вопрос не стоит рванёт или не рванёт, а когда именно рванёт и успеем ли мы убрать хвосты, чтобы нам их не прищемило, – с чувством ответил Стрелецкий. – Владимир Васильевич, скажите своё слово!
Щербицкий не спешил выступать, вспоминая, как жена поутру провожала его на работу, словно чувствуя неладное. Смахивала несуществующие пылинки с пиджака, в глаза заглядывала, будто прощаясь. Пришлось даже пошутить, чтобы даже не рассчитывала от него избавиться. Обиделась, но сразу же забыла об этом, прижавшись к нему всем телом. Столько лет прожили вместе, а чувства не угасли, друг без друга жизни не мыслят. И секретов у них меж собой нет, от того и тревога Ниточки, как ласково называл он свою Ариадну, была понятна.
Не давал ему покоя и разговор с Брежневым, заронившем в душу сомнение, правильно ли он понимает своё место в этой жизни? Считалось, служение народу, следование воле партии, честность и принципиальность – вот опорные точки настоящего коммуниста. А выходит, что жизнь с высоты московского Кремля выглядит совсем иначе, прозаичнее, приземлённее, циничнее. Служить нужно не народу, а тем, в чьих руках власть, потому что от них зависит твоё будущее.
Подгорный однозначно подставил его, решив убить двух зайцев сразу – показать собственную значимость и избавиться от быстро набирающего популярность конкурента. Задним числом выяснится, что он был категорически против строительства защитных сооружений, но Щербицкий своим волевым, а точнее, волюнтаристским решением поставил на грань развала строительную отрасль столицы Украины.
Именно волюнтаризм, то есть сильное желание Щербицкого прийти к определённой цели, игнорируя здравый смысл, окружающую действительность, личные возможности и вероятные последствия. А ведь мы его предупреждали, будет говорить Подгорный с высокой трибуны, выступая с осуждением, как это было принято в сталинские годы. Да, чего уж там в сталинские, ничего, по большому счёту, не изменилось и сейчас. Не имеет значения, что именно ты сделал, важно, что по этому поводу скажут в Политбюро и лично Никита Сергеевич.
Он посмотрел на часы. До последнего дня осталось меньше суток, – подумал он. – Мы сейчас, как бойцы, захватившие плацдарм на узенькой полоске вражеской земли у реки. Обратно хода нет, а перед ними целая армия, готовая стереть их с лица земли. Они в минуту затишья чистят оружие, снаряжают магазины автоматов и пулемётов, пересчитывают оставшиеся гранаты, даже не подозревая, какая махина готова на них обрушится с минуты на минуту. Приказа отступать нет, потому что этот приказ может отдать только генерал, а генерал пока молчит, размышляя о смысле жизни.
– Игнат Григорьевич, какая сейчас надёжная высота защитного сооружения? – спросил Щербицкий, продолжая размышлять о возможности как-то нивелировать провал.
– Двенадцать метров, Владимир Васильевич, – моментально ответил Стрелецкий, держащий всё, относящееся к стройке, в голове. – Еще три метра схватываются, к утру можно поднять ещё на три, в крайнем случае на пять, если усилить опалубку, но следующий бетон класть нет смысла, раздавит предыдущий слой.
– То есть максимум, что мы успеем к завтрашнему вечеру, восемнадцать метров надёжного бетона? – уточнил Щербицкий.
– Владимир Васильевич, слово «надёжный», к тому что уже сделано, можно применить достаточно условно, – поморщился, словно откусив лимона, Стрелецкий. – Бетон набирает прочность двадцать восемь суток, за раз нельзя заливать больше одного-двух метров, а мы льём, едва схватится предыдущий слой. Бетонная масса полна пустот, потому что её невозможно перелопатить, слишком большие объёмы.
– То есть вся наша работа не более, чем филькина грамота, коту под хвост? – удивился Щербицкий, не ожидавший от главного строителя подобной откровенности.
– Нет, не филькина грамота, – возмутился Стрелецкий, поймав общее настроение присутствующих на заседании строителей. – Основание укреплено сваями…
– Вы что, вбивали сваи в грунт? – вскинулся Щербицкий, представив, как на это могла отреагировать земляная дамба.
– Нет, Владимир Васильевич, – хмыкнул понимающе Стрелецкий. – Бурили скважины и закладывали сваи осторожно, чтобы не потревожить дамбу. Без этого, случись прорыв, наше сооружение пройдёт тараном по Куренёвке. Да и по ходу заливки добавляли такие же вертикальные стяжки из свай, так что сразу не сломает, посопротивляется наша стеночка, – уверенно заявил он, кинув взгляд на других строителей, согласно кивавших его словам.
– Высота земляной дамбы сорок метров, у нас надёжный щит восемнадцать, а нужно хотя бы метров тридцать, – задумчиво рассуждал Щербицкий, мысленно представляя себе огромную массу, которая с утра тринадцатого марта, возможно, обрушится на их сооружение. – Что мы ещё можем сделать, товарищи, чтобы снизить риск катастрофы? Не убрать его совершенно, это невозможно, но минимизировать последствия, удержать основную массу, – уточнил он задачу.
Люди молчали, но не было уже в этом молчании тягостного ощущения безнадёжности, люди думали, вспоминали собственный опыт, прикидывали, что из этого можно применить здесь. Тишина не угнетала, а вдохновляла, как это и бывает, когда за одним столом собирается много людей думающих продуктивно в одном направлении. Не плачущих о проблемах, не жалующихся на жизнь, не ищущих отговорок, а нацеленных на то, чтобы победить врага.
– Позвольте высказать мнение, Владимир Васильевич, – подал голос человек в военной форме, молчавший до сей поры.
– Говорите, – кивнул Щербицкий, пытаясь вспомнить, кто этот человек. – Вы у нас…
– Подполковник Подкова Семён Гаврилович, инженерные войска, – представился тот по-военному чётко.
– Слушаем вас, Семён Гаврилович, – с надеждой в голосе произнёс Щербицкий.
Он почему-то сразу почувствовал, что именно этот человек знает нечто такое, о чём другие и думать не могут, какое-то совершенно неожиданное решение, которое не может прийти в голову людям, посвятившим свою жизнь тому, чтобы строить, создавать, поднимать из разрухи новые дома и заводы. У военных есть свой взгляд на любые события, они иначе видят то, что их окружает, рассматривая дома, как места опорных пунктов или мишени для бомбометания. Если они что-то и строят, то времянки для быстрого продвижения войск.
– Мы говорим о том, что высота дамбы и защитного сооружения несоизмеримы, – медленно, стараясь не спешить с изложением идеи, произнёс сапёр. – Также мы считаем, какой силы будет удар, если дамба разом рухнет, обрушив на Куренёвку всю массу пульпы. А если нам не ждать самопроизвольного вскрытия нарыва, а немного помочь ему?
– Помочь? Как? Палкой дырочку поковырять? Или взорвать? Не дай бог, от такого вся дамба разом рухнет! Нашу стенку сметёт сразу, и никакие сваи не удержат! Вам бы только ломать, – зароптали строители, бросая неприязненные взгляды на военного.
– Любое укрепление лучше вскрыть самому, чем ждать, пока это сделает противник, – спокойно пояснил подполковник. – Лучше управлять событием, чем ждать, когда оно решит по нам ударить.
– Предлагаете взорвать дамбу? – удивился Стрелецкий. – Извините, Семён Гаврилович, но что это меняет с точки зрения силы удара? Дамба рухнет точно так же, сметёт наше сооружение, не набравшее прочности, а дальше можно только предполагать, что из этого получится, но точно ничего хорошего. Давайте думать как-то в сторону строительных решений, а не разрушительных, – потребовал он, кинув быстрый взгляд на Щербицкого, словно ожидая от того поддержки. – Наше дело – строить, а не разрушать!
– Не взорвать, Игнат Григорьевич, а сделать отвод для снятия напряжения и уровня пульпы, – спокойно ответил подполковник. – Сейчас у нас между дамбой и защитным сооружением образовался карман длиной в триста метров. Надёжная высота защиты от восемнадцати до двадцати одного метра. Если направленным взрывом проделать брешь в дамбе на уровне восемнадцати-двадцати метров, мы плавно сольём чуть ли не половину объёма, давящего на дамбу и, возможно, избежим её прорыва.
Щербицкий переглянулся со Стрелецким, тот пристально посмотрел на строителей, ошарашенных столь неожиданным предложением. Не строить, наплевав на то, что получится непонятно что, зато много, а использовать то, что есть на текущий момент, как большое корыто для гноя, то есть жидких составляющих пульпы.
– А вы можете гарантировать, Семён Гаврилович, что ваши направленные взрывы не сметут саму дамбу ко всем чертям? – сухо спросил Щербицкий, понимая, что и в этом случае решение придётся принимать ему.
Никто, будучи в здравом уме, не подпишется под таким решением. Взрыв – это сама по себе катастрофа, удар по дамбе, доживающей последние часы, многотонной кувалдой. Один шанс из тысячи, что предложенное подполковником сработает с хирургической точностью, потому что никак не получится понять, где у этой проклятой плотины слабое место.
Нет такого аппарата, который смог бы заглянуть в земляную толщу и подсказать с уверенностью, куда заложить заряды. И направленность, насколько он понимал процесс, понятие условное, говорящее о том, что взрывную волну направят в каком-то определённом направлении. Но это точно не буравчик, практически безболезненно высверливающий дырку в любой среде. Буравчик…
– Игнат Григорьевич, вы говорили, что под сваи бурили грунт? – загоревшись внезапной идеей, спросил он у главного строителя.
Тот кивнул, глядя на Щербицкого с недоумением.
– А могут эти ваши машины бурить горизонтально? И какого размера получается канал при этом?
– Горизонтально? В принципе, если загнать их на горку, угол позволяет… вы хотите бурить дамбу? – с беспокойством в голосе спросил Стрелецкий. – Но ведь тогда те, кто будут на острие удара, смертники!
– А вот тут нам как раз и поможет армия, – улыбнулся Щербицкий, почувствовав зарождающуюся надежду на успех. – Вы ведь сможете, Семён Гаврилович, заложить заряд в канал, который пробурят строители? – практически не сомневаясь в ответе, спросил он у сапёра.
– Без проблем, – тотчас кивнул подполковник, моментально понявший идею.
Не направленный взрыв, который пятьдесят на пятьдесят вскроет дамбу или целиком разрушит её, а скромный хлопок, вскрывающий небольшую пробку у самого выхода во внутреннюю полость дамбы. Дело за малым – загнать бурильные машины на верхотуру, пробурить скважины и заложить строго отмеренную порцию взрывчатки, которую можно взорвать, когда все покинут опасную зону.
– Товарищи, предлагаю сразу обсудить все возможные проблемы, чтобы потом не хвататься за сердце, – азартно предложил Щербицкий, ободрённый картиной, нарисованной его воображением.
– Не совсем понимаю, как мы нашими бурильными установками будем делать горизонтальную скважину, – высказал сомнение начальник одного из строительных участков. – Там ведь вся технология рассчитана на то, что труба висит, а не лежит, – пояснил он. – Да и сколько нужно будет бетонита загнать в такую скважину? Это же земля с водой, стенки нужно уплотнять по максимуму! И самое главное, что нам даст прокол в двести миллиметров? Сколько нужно будет ждать, пока уровень пульпы понизится до безопасного?
– Установок двадцать, мы можем превратить дамбу в дуршлаг, – возразил ему другой мастер. – Другое дело, что пульпа, скорее всего, забьёт эти проколы очень быстро. Овчинка выделки не стоит! Опять же потревожим дамбу взрывами, спровоцируем её разрушение, получим как раз то, чего опасаемся!
– Но должно ведь быть какое-то решение, товарищи, – едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, горячо спросил Щербицкий. – Не верю, что нельзя безопасным способом прорубить брешь в дамбе! Не верю и всё тут! Вы специалисты с многолетним стажем, на вашем веку всякое бывало, вы просто обязаны найти такое решение, которое позволит решить задачу с минимальными потерями! Давайте подумаем, как нам разрубить этот Гордиев узел?
– Разрешите, Владимир Васильевич, – снова поднял руку, как ученик в классе, полковник Подкова.
– Говорите, Семён Гаврилович, – разрешил Щербицкий.
– У нас ведь не стоит задача сохранения целостности дамбы, если я правильно понимаю поставленную задачу? – задал полковник неожиданный вопрос.
– Целостности? В каком смысле, Семён Гаврилович? Надеюсь, вы не предлагаете нам взорвать её целиком? – осторожно поинтересовался Стрелецкий, представляя, что именно могут сделать сапёры, заложив фугасы на дамбе.
– Именно так, Игнат Григорьевич, взорвать, – тотчас же подтвердил его сомнения полковник. – Но взорвать по-умному, прорубить, как предлагает Владимир Васильевич, брешь в дамбе. Строго дозированную брешь, через которую пульпа и перетечёт в нашу ловушку. Это не скважина, брешь сама по себе не закроется, отработает столько, сколько нужно, и ваши бурильные установки будут работать в комфортных условиях, то есть пробурят нужное количество вертикальных скважин, – пояснил он суть своей идеи.
– Предлагаете сделать цепочку скважин, заложить заряды и взорвать их, чтобы выкусить из дамбы небольшой кусок? – прищурившись, спросил Стрелецкий, уже начиная прикидывать расстановку техники и время, необходимое для производства работ.
– Так точно, Игнат Григорьевич, именно выкусить, – подтвердил полковник. – Постараемся рассчитать заряды так, чтобы не затронуть всю дамбу. И не придётся ждать, пока бетонит в скважинах схватится, нам это только во вред пойдёт – быстро вертим дырки, закладываем заряды, убираем людей и технику, взрываем!
– Сработает? – Щербицкий пристально посмотрел на Стрелецкого, затем окинул пристальным взглядом строителей. – Не стесняемся, товарищи, если есть сомнения, вываливайте их сразу, не дожидаясь последствий! На мой взгляд, идея здравая, но я не строитель, мне нужно ваше мнение, товарищи!
Мастера переглянулись и слово за словом разгорелась бурная дискуссия, включающая в себя и перлы русского языка, из которого и состоит основная часть строительного разговорного. Потому что не будешь долго и приторно вежливо рассказывать стропальщику о криво закреплённом тросе, если прямо сейчас груз, поднимаемый краном, свалится на головы работягам. Как говорят в таких случаях, не хочу говорить долго, поэтому расскажу матом. Но главное, лица у людей светлели, теория быстро переходила в практическую плоскость, обсуждалась не возможность подобного подхода, а способы оптимальной реализации задуманного. Техника, материалы, люди, сроки, эвакуация.
– Товарищи, давайте вернёмся к нашему вопросу в практической плоскости, – постучав по столу кулаком, крикнул Щербицкий. – Вижу, идея живая, правильная, – подвёл он итог их спорам. – Игнат Григорьевич, как считаете, из сказанного уже можно составить план действий, чтобы нам уложиться в сжатые сроки?
– Думаю, можно, – осторожно ответил Стрелецкий, словно идея ему одновременно пришлась по душе и вызывала опасение.
– Тогда давайте работать над планом, – приказал он, пристально глядя в глаза Стрелецкому, пытаясь понять, что его гложет.
Не должно быть в людях, которым он доверяет, сомнений в его приказах. Должны они работать изо всех сил, получив указание, что именно им предстоит сделать. Потому что ответственность лежит исключительно на нём, как метко подметил друг Лёня, ехидничая, что Подгорный его ловко подставил.
И пусть потом говорят, что Щербицкий превысил полномочия, приказав взорвать вполне себе надёжное сооружение, подвергнув неоправданному риску советских людей. Сейчас важно любой ценой снять опасность катастрофы, превратить её в управляемый процесс, описав позднее в прессе, как несомненную победу советских строителей, ведомых волей партии к победе.
Пусть это и пойдёт на пользу Подгорному, который не упустит шанса примазаться к их победе, тотчас заявив, что всем сердцем и душой болел за успешное решение проблемы, всячески помогая Щербицкому в его работе. Пусть появятся задним числом приказы и резолюции, доказывающие роль партии или лично Подгорного в этой победе. Сейчас, когда на кону человеческие жизни, значение имеет только устранение угрозы и решение, похоже, у них есть.
– Товарищи, благодаря предложению подполковника Подковы, у нас сейчас есть уникальная возможность разрешения проблемы максимально безболезненным способом. Мы вскроем это гнойник совместными усилиями, приложив к этому все силы. Прошу вас, Игнат Григорьевич, разработать детальный план и приступать к его исполнению немедленно, не дожидаясь никаких дополнительных указаний.
И снова тишина. Проклятая тишина, говорящая о том, что любая, даже самая прекрасная идея, должна иметь автора, инициатора, того, кого можно будет наказать в случае неудачи. Никто не хотел быть крайним, делая что-то по устному приказанию. Не война, в которой рулят натиск и быстрота, мирная жизнь, где правят бал бумаги с конкретными подписями.
– Приказ о данном мероприятии с приложением детального плана принесёте мне на подпись, Игнат Григорьевич, сразу же, как будет готов, – уточнил Щербицкий, видя, как расслабляются лица строителей, вернувшихся в привычную среду.
Есть приказ и можно в бой, потому что там от тебя требуется применять опыт, силу, знания, а не способность принимать решения и отвечать за последствия. Будет приказ, значит, они могут гонять своих работяг в хвост и гриву, точно зная, кто будет в ответе, если дамба рухнет в результате их действий. Они исполнители, хорошие, ценные, грамотные, но исполнители, – с сожалением подумал Щербицкий.
– За работу, товарищи, не будем терять ни минуты, – приказал он, вставая из-за стола. – Я в своём кабинете, жду приказа и плана, – напомнил он Стрелецкому прежде, чем покинуть вагончик.
Возможно, тринадцатое марта не станет последним днём ни для жителей Куренёвки, ни для него самого. Неожиданное решение грело душу, будто уже всё было сделано и осталось, фигурально выражаясь, только поджечь шнур. Он уже представлял, как из пробитой бреши начинает с рёвом хлестать поток бурой жижи, заполняя огромное корыто, образованное их ударным трудом и стеной полуразрушенной дамбы. Усмирённая ярость стихии, превращающаяся в камень под палящими лучами мартовского солнышка. Уже не несущая опасности, превратившаяся из угрозы в строительный материал.
Он вышел на свежий воздух, вдохнув полной грудью и уже не глядя на солнце, как на непримиримого врага. Остановился и посмотрел на дамбу, нависающую над людьми, пытающимися укротить её гнев. Неподвижная, тихая, спокойная, почти величественная, как лев, только что сожравший на обед добрую порцию кровавого мяса. И именно это спокойствие пугает сильнее любого грохота. Потому что самые страшные плотины никогда не трещат заранее. Они молчат.
Но сейчас в нём гораздо больше уверенности, что они найдут управу на хищника, обломают ему зубы, загонят в клетку, превратив из угрозы в послушную игрушку. И сейчас не имеет значения, что по поводу сделанного им скажет Москва, потому что он следовал зову совести, приказывающей в первую очередь думать о людях, а не о себе. Мы всё сделали правильно, – мысленно проговорил он.
Вот теперь можно и на рабочее место поехать, чтобы в тишине и относительном спокойствии, имея столь неординарное решение проблемы, разгрести завал бумаг, накопившихся из-за его занятости дамбой. Почему-то он знал наверняка, всё будет хорошо! Дамба рухнет, обязательно рухнет, но не сама по себе, а… ведомая направляющей рукой партии, – мысленно пошутил он, даже не думая произносить подобную крамолу вслух.
Неожиданный поворот
Суббота, 11.03.1961, ясли, Светлогорск
Проверяющие достаточно быстро пробежались по палате и скрылись, оставив после себя атмосферу раздражения и возмущения. Няньки, которых построили и выпороли в переносном смысле этого слова, чувствовали невысказанную обиду и изливали её на ничего не понимающую мелкоту. В том и польза от этой мелкоты, что с ними можно вести себя как угодно, они ведь ничего не соображают, ничего не понимают, никому не расскажут, что услышали. Только тон делай поласковей, а там хоть матерись в голос, ребёнку без разницы, он на слова не реагирует.
Но один всё-таки слышит, понимает, да и рассказать может той же заведующей, но не станет, потому что недовольная нянька, затаившая обиду – это бомба замедленного действия, рванёт в самый неподходящий момент, выплеснув накопившееся непредсказуемым образом. Нянек в ясли и детские сады нужно отбирать круче, чем человека в космос, потому что им доверяют самое ценное – будущее нации! Но кто же о таком думает, если постоянно кадров не хватает. Пришла? Руки-ноги есть? Соображаловка работает? Иди, вкалывай! Чай не великий секрет, как пелёнки у малых менять? Вот и вкалывают в меру способностей, а потом спрашиваем, откуда проблемы растут?
– Припёрлись… командуют… будто мы сами не знаем, как и что делать… а эта баба… и мужики при ней, как болванчики… докопалась, почему пыль на подоконнике… а я не уборщица, мне за это не платят… нажалуется Виолетте, а та на нас отыграется… хорошо им там в РОНО сидеть, тепло, светло и никому задницы подтирать не нужно… указывать она нам будет как работать…
И бу-бу-бу, жу-жу-жу, р-р-р-р-р, словно рой недовольных мамонтов летает над кроватками, рискуя обрушиться всей массой на беззащитные тела подопечных. Но сейчас не это важно, самое время попробовать в общей суете говорить через транслятор, не открывая рта. Люба, солнце моё, ты же получила хороший заряд, пока мне попу подтирала? Вот и иди в мои лапки загребущие! Образ… контакт… синхронизация… захват… есть контакт! Отойди в сторонку… встань у окошка, будто решила отдохнуть… умница, а теперь…
– Пгды стать как-как-как, – неожиданно громко пискнула Люба.
М-да, прямо как в анекдоте про поручика Ржевского, который вышел на балкон и крикнул во весь голос «Утро-то какое сегодня замечательное!», а эхо привычно ответило: «Мать… мать… мать…». Тщательнее нужно, товарищ маг, проговаривать слова, передавая их реципиенту мысленно. Тщательнее! Представь всю фразу, каждую букву, каждый звук и проговори её, не пролетая над ней со скоростью самолёта, а неспешно шагая, контролируя каждый звук, каждую интонацию.
Ну, вот, привлекла внимание своим писком! Нужно срочно исправлять неловкую ситуацию!
– Погода, го-во-рю, стоит-т-т хо-ро-ш-ш-ш-ая, – обернувшись к застывшим от изумления нянькам, совершенно безликим тоном повторила Люба.
Чёрт-чёрт-чёрт, ну, не так же тщательно, не облизывая каждую букву, не разделяя каждый слог! Проговаривать так, будто мысленно вслух с чувством читаешь интересную книгу, а не голосом бездушного робота, осваивающего азы вербальных коммуникаций.
– Хватить уже кудахтать, – почти живым голосом, рявкнула Люба. – Ну, пришли и пришли! Никого ведь не арестовали?
Няньки переглянулись, кто-то незаметно покрутил пальцем у виска, намекая, что у Любы крыша поехала от переживаний, другие зашушукались, бросая любопытные взгляды на стоящую столбом девушку. Неподвижно стоящую, выговаривающую им, как сержант новобранцам, словно она тут старшая, а они в чём-то перед ней провинились. Тяжело плыть в серной кислоте…
– Может, чайку попьём? – убавив контроль до минимума, вернув Любе способность управлять собой, но пока не разрешая говорить от себя, предложил я, стараясь по максимуму копировать манеру Любы.
Ну, в чём проблема говорить так, как другой человек? Ага, сами попробуйте! Получилось? Нет, потому что мы никогда не прислушиваемся к чужому голосу, нам важна исключительно смысловая, информационная, для женщин чувственная составляющая сказанного собеседником. Но мы никогда не запоминаем, как именно он говорит, какие у него характерные особенности говорения, как при этом двигаются мимические мышцы, что делают при этом руки. Если вы не артист, вам незачем это подмечать, потому что вы не собираетесь использовать эту манеру говорения в жизни и работе, а вот для артиста это хлеб!
Девушки переглянулись, но не отказались от предложения Любы, потянулись к чайному столику в самом углу палаты. А мне самое время смыться из её сознания, пока они суетятся, бегают за кипятком на кухню, расставляют вазочки с вареньем и корзинки с баранками. Рвём связь, отпускаем Любу, предварительно осторожно усадив её на стул и слегка усыпив, чтобы возвращение в реальность не было слишком жёстким.
***
Уф-ф-ф, словно вагон с цементом разгрузил, а всего-то провёл маленький, можно сказать, крохотный эксперимент. Но, как там говорили герои-астронавты на съёмочной площадке Голливуда про свои лунные приключения? Это маленький шаг для человека, но большой шаг для всего человечества! Вот умеют же продать идею, гады! Летать в космос не получается, но снимать кино научились прекрасно, благодаря Стэнли Кубрику!