До взрыва. Практика управление гневом

Введение

Я не верил, что злость можно исправить в комнате с пластиковыми стульями, мутным кулером и человеком, который говорит слишком мягко для взрослого мужчины. В такие места люди приходят не меняться. Они приходят, потому что судья, начальник, жена, мать или собственная глупость прижали их к стене. У кого-то в бумагах написано управление гневом, у кого-то в голове звучит проще: только бы это поскорее закончилось.

Меня зовут Артём Рогов, мне тридцать два, я преподаю историю в старших классах и умею выглядеть спокойным ровно до той секунды, пока кто-нибудь не решит, что моё спокойствие можно проверить на прочность. На работе меня считают надёжным. Соседка снизу зовёт меня приличным мальчиком, хотя я давно уже не мальчик и приличие во мне держится в основном на привычке молчать. Бывшая сказала бы иначе. Она сказала бы, что я всё коплю, коплю, а потом делаю вид, будто взрыв произошёл сам по себе.

Самое неприятное в её словах то, что она была не совсем неправа.

Я привык думать о злости как о чем-то чужом. Как о слабости людей, которые орут в пробке, швыряют телефоны, бьют кулаком по столу и потом рассказывают, что их довели. Я так не делал. Почти. Я не орал на учеников, не дрался в барах, не ломал двери. Я умел говорить ровным голосом, даже когда внутри всё дрожало. Это казалось достоинством.

Потом выяснилось, что ровный голос ничего не доказывает. Можно улыбнуться инспектору парковки и через минуту запустить в него скомканный штраф так удачно, что тебя увезут в отделение под взглядом прохожих. Можно быть взрослым, образованным, в рубашке с выглаженным воротником, а всё равно сидеть ночью на металлической лавке и думать: вот и всё, доигрался.

Эта книга не о том, как стать святым. Я не стал. Если вам нужен человек, который победил в себе раздражение, начал дышать животом и теперь благодарит мир за любую задержку автобуса, вы открыли не ту историю. Я до сих пор могу разозлиться из-за очереди в аптеке, сообщения без ответа и людей, которые говорят успокойся с таким видом, будто это выключатель на стене.

Но я понял кое-что другое. Злость редко появляется одна. Она приходит с усталостью, стыдом, страхом, обидой, потерей, с ощущением, что тебя выставили дураком. Она надевает их на себя, как толстую куртку, и выглядит сильнее, чем есть. Ты злишься не только потому, что кто-то занял твоё место. Ты злишься, потому что весь день тебе приходилось уступать там, где уступать уже нечем.

В том курсе, куда меня отправили, было двенадцать недель. Три месяца пятничных вечеров, потных ладоней, чужих исповедей, дурацких домашних заданий и человека по имени Семён, которого половина группы поначалу называла Сергеем. Там были люди, которых я сначала считал неудачниками. Потом оказалось, что я тоже в их числе. Это полезное открытие, хотя и не из тех, за которые хочется благодарить жизнь.

На первом занятии я увидел Полину. Она сидела напротив, нога на ногу, тёмные волосы убраны так небрежно, будто ей плевать, нравится это кому-то или нет. На вопросы отвечала односложно. На меня смотрела как на человека, который слишком старается казаться нормальным. Что особенно бесило, потому что она угадала.

Я тогда ещё не знал, что именно она станет самым раздражающим и самым честным зеркалом за всё это лето. Зеркала, кстати, редко бывают приятными. Особенно если ты привык смотреть на себя под правильным углом.

Введение нужно для того, чтобы предупредить: здесь не будет героического исправления. Будут ошибки, стыдные сцены, неловкие разговоры, бутылки дешёвого пива, тупые задания и люди, которые смеются в тот момент, когда ты хочешь провалиться сквозь пол. Будет злость. Много злости. Но не та, которую удобно обсуждать в умных книгах. Обычная. С липкими ладонями, сухим ртом, с желанием сказать гадость первым, пока тебе не сказали.

Если в этом есть польза, она простая. Иногда человек начинает меняться не тогда, когда ему объяснили правильные слова. Иногда он меняется, когда понимает, что старые способы уже не работают. Они только делают больнее. Ему и всем вокруг.

Вот с этого и началось моё лето. Не с решения стать лучше. С угрозы сесть на несколько суток и с пластиковой папки, на которой чёрным маркером было написано: Управление гневом. Группа Б. Пятница, 19:00.

Пятничный круг

В спортзале районного центра пахло резиной, пылью и чем-то сладким, будто здесь утром разливали лимонад, а потом решили не мыть полы. Окна были открыты, но это не помогало. Майский вечер стоял тяжёлый, душный, наглый. Воздух не двигался. Он просто лежал на плечах, как мокрое полотенце.

Я сел на металлический стул и сразу понял, что совершил ошибку. Стул был холодный только первые две секунды. Потом он стал липким. Рубашка прилипла к спине, воротник начал душить, а где-то слева мужчина с татуировкой на шее рассказывал женщине в спортивном костюме, что его сюда отправили из-за недоразумения с бывшим тестем. Судя по тому, как он сказал слово недоразумение, бывший тесть выжил не без усилий.

В круге было двенадцать человек. Ни один не выглядел так, как я ожидал. Я почему-то думал, что тут будут огромные мужики с красными лицами и руками, как у грузчиков, или женщины, которые могут ударить сумкой так, что потом вспомнишь детство. Вместо этого напротив сидела худенькая пенсионерка с жемчужными серьгами, парень в офисной жилетке, девушка с идеальным маникюром, водитель маршрутки и ещё несколько людей, которые могли бы оказаться в любой очереди за хлебом.

И я. Учитель истории, задержанный за нападение на сотрудника муниципальной службы с применением бумажного снаряда.

Звучит смешно, если рассказывать быстро. Если рассказывать честно, смешного меньше.

Я пытался сидеть спокойно. Спина прямая, руки на коленях, лицо открытое, дружелюбное. Так я обычно вел себя на родительских собраниях, когда отец очередного двоечника начинал объяснять мне, что Наполеон не нужен его сыну для жизни. Лицо учителя должно говорить: я вас слышу. Глаза учителя в этот момент могут думать что угодно.

Дверь спортзала скрипнула, и вошла она.

Сначала я заметил волосы. Тёмные, почти чёрные, собранные в низкий хвост, из которого выбивались пряди. Потом лицо: бледная кожа, острые скулы, рот человека, который заранее разочарован во всём, что будет сказано в ближайшие два часа. Она оглядела круг, будто выбирала наименее заражённое место, и села напротив меня, поставив сумку к ногам.

На ней были джинсовые шорты, свободная белая футболка и кеды с нарисованными на носках маленькими черепами. Я почему-то отметил это сразу. Черепа выглядели смешно. Сама она нет.

Человек, который должен был вести группу, появился последним. Высокий, сухой, с волосами до плеч, забранными в хвост, и в рубашке, которую мой школьный завхоз носил бы на дачу. На груди у него висел бейдж: Семён Буров. Консультант. Под бейджем был нарисован маленький смайлик. Видимо, чтобы сразу выбить из нас остатки уважения.

Он хлопнул в ладоши. Хлопок вышел влажный и неуверенный.

Друзья, рад всех видеть. Добро пожаловать в группу управления гневом.

Никто не выглядел радостно. Даже пенсионерка с жемчугом смотрела на него так, будто уже пожалела, что не выбрала штраф побольше.

Семён улыбнулся шире. В этом была его первая ошибка. Людям, которых суд заставил прийти в спортзал в пятницу вечером, не надо улыбаться слишком широко. Они воспринимают это как издевательство.

Начнём с простого знакомства. Имя, чем занимаетесь, и пару слов о том, что привело вас сюда.

По кругу прошёл тихий, почти синхронный вздох. Мужчина с татуировкой сказал: да ладно. Девушка с идеальным маникюром уставилась в телефон. Я приготовил короткую версию своей истории. Без бывшей, без парковки, без того, как я стоял перед дверью её кабинета и слышал звуки, которые теперь иногда возвращались ко мне ночью. Просто: неудачный день, парковочный штраф, вспылил. Люди любят короткие версии. Они дают возможность не влезать в чужую грязь.

Первой говорила пенсионерка. Её звали Раиса Петровна. Она работала в библиотеке и ударила зонтом соседа, который третий год парковал самокат у её двери. Семён кивал с таким видом, будто слышит не про зонт, а про древнюю травму рода.

Я не жалею, сказала Раиса Петровна. Только надо было бить по колёсам, а не по нему.

Мужчина с татуировкой одобрительно хмыкнул.

Потом был парень в жилетке. Он бросил рабочий ноутбук в окно переговорной. К счастью, окно не открылось, ноутбук отскочил, ударил начальника по плечу, и теперь парень сидел здесь, а начальник ходил с повязкой и, как сказал парень, наконец-то стал похож на человека, который знает боль.

Я поймал себя на том, что мне интересно. Это раздражало. Я пришёл отсидеть срок, не вступая в контакт. Двенадцать недель, галочки в журнале, подпись ведущего, свобода. Никакого обмена опытом, никакого пути к себе, никакой дружбы с человеком, бросившим ноутбук.

А вы? Семён повернулся к девушке напротив меня. Как вас зовут?

Она подняла глаза. Серые или голубые. В этом свете трудно было понять. Но взгляд был прямой, холодный.

Полина.

Приятно познакомиться, Полина. Чем занимаетесь?

Работаю.

Семён подождал продолжения. Его улыбка слегка дёрнулась.

Кем работаете?

Косметологом.

Отлично. А что привело вас к нам?

Суд.

Кто-то фыркнул. Я не удержался и тоже чуть улыбнулся. Очень чуть. Ровно настолько, чтобы это можно было списать на судорогу лица.

Полина заметила. Конечно, заметила.

Хотите добавить? спросила она меня.

Голос у неё оказался низкий, немного хриплый. Такой голос обычно не просят говорить громче. Его и так слушают.

Я выпрямился. Нет. Просто ответ был исчерпывающий.

Тогда держите его при себе.

Семён быстро поднял ладони. Хорошо, хорошо. Мы здесь не для того, чтобы спорить. Мы здесь, чтобы учиться слышать друг друга.

Полина отвернулась, будто выключила меня из сети. Я почувствовал, как неприятно сжались зубы. Это было глупо. Мы были незнакомы. Её мнение не имело значения. Но в том-то и беда: часто злит именно то, что не должно иметь значения.

Когда очередь дошла до меня, я уже успел продумать тон. Достаточно открытый, но без исповеди. Человеческий, но не жалкий.

Артём. Преподаю историю в лицее. Попал сюда после конфликта с парковочным инспектором.

Конфликта? переспросила Полина, не глядя на меня.

Да.

Звучит аккуратно.

А вы любите неаккуратные формулировки?

Она пожала плечом. Я люблю, когда человек не заворачивает дерьмо в салфетку.

В круге стало тихо. Даже татуированный мужчина перестал вертеть ключи.

Я улыбнулся. Это была плохая улыбка. Я так улыбался ученикам, когда они пытались убедить меня, что домашнюю работу съела не собака, а младший брат, который потом случайно её сжёг.

Хорошо. Я бросил скомканный штраф в инспектора. Попал ей в глаз. Потом пнул мусорное ведро. Потом меня забрали.

Вот, сказала Полина. Уже ближе к жизни.

Семён опять поднял ладони. Его ладони в тот вечер работали больше, чем наша группа.

Спасибо за честность, Артём. Это хороший шаг.

Хороший шаг. Я едва не рассмеялся. Хороший шаг был бы не заходить в кабинет Лены в тот день. Хороший шаг был бы не слушать за дверью. Хороший шаг был бы уйти, когда увидел её на диване с тем мужчиной, который потом ещё имел наглость сказать мне: вам лучше уйти.

Но я стоял. Смотрел. Потом ушёл. А злость пошла со мной, как собака без поводка.

Семён раздал нам тонкие папки. Внутри лежал план курса. Двенадцать занятий. Темы: триггеры, телесные реакции, цикл гнева, личная ответственность, способы остановки. Домашние задания. Отметки о посещении. Внизу последней страницы была фраза: Помните: гнев не враг, а сигнал.

Я прочитал её три раза и всё равно захотел выкинуть папку в баскетбольное кольцо.

Каждую неделю вы будете выполнять небольшое задание, сказал Семён. Иногда письменное, иногда практическое. Нам важно не только понимать, но и пробовать по-другому.

А если не выполнить? спросил парень с ноутбуком.

Я отмечаю это в отчёте.

А судья потом что?

Семён сделал лицо человека, который не хочет портить вечер, но обязан. Судья решает сам.

Все сразу стали внимательнее. Ничто так не помогает личностному росту, как перспектива реального наказания.

Первое задание было простым: до следующей пятницы записывать моменты, когда мы почувствовали раздражение, и отмечать, что произошло в теле. Сердце, дыхание, руки, голос. Семён говорил об этом с нежностью, будто мы собирались наблюдать редкую птицу.

Я уже знал, что напишу. Раздражение возникло в 19:27, когда женщина напротив назвала моё объяснение салфеткой для дерьма. Реакция тела: желание ответить так, чтобы она пожалела о наличии речевого аппарата.

Скорее всего, для отчёта это не подходило.

Занятие тянулось почти два часа. Мы обсуждали, чем злость отличается от агрессии. Семён рисовал маркером на доске кривую: событие, мысль, чувство, действие, последствия. Маркер скрипел. Вентилятор у стены вращался лениво и бесполезно. Полина всё это время делала вид, что слушает, но на самом деле рисовала что-то на краю листа. Я видел её руку. Быстрые короткие линии. Черепа? Кошки? Вуду-кукла с моим лицом?

Почему меня вообще это интересовало?

Потому что она меня раздражала.

И потому что я раздражал её.

Это было видно по тому, как она не смотрела в мою сторону слишком старательно. Люди, которым всё равно, не прикладывают столько усилий.

Когда Семён объявил перерыв на пять минут, я вышел в коридор к автомату с водой. Вода была тёплая, с привкусом пластика. Я пил и пытался убедить себя, что всё нормально. Обычная группа. Обычные люди. Обычное наказание за необычно глупый вечер.

Телефон завибрировал. Лена.

Артём, пожалуйста, давай поговорим. Ты не отвечаешь уже месяц. Я понимаю, что тебе больно, но ты тоже должен понять...

Я заблокировал экран, не дочитав.

Слово должен ударило хуже, чем вся остальная фраза. Я должен был понять. Я должен был выслушать. Я должен был не устраивать сцену, не злиться, не выглядеть жалким. Я столько всего должен, что иногда хотелось выписать себе счёт и отправить его обратно всем, кто имел ко мне претензии.

Бывшая? спросили рядом.

Я обернулся. Полина стояла у стены, держа стаканчик с водой. Вид у неё был такой, будто она уже пожалела, что заговорила.

Почему сразу бывшая?

У вас лицо стало как у человека, которому написали не из налоговой, но почти.

Я убрал телефон в карман. Да. Бывшая.

Сочувствую.

Сказано было сухо, без тепла. Но почему-то именно это прозвучало лучше, чем если бы она начала утешать. Утешение от незнакомых людей часто похоже на мокрое полотенце: вроде дают помочь, а хочется отодвинуться.

А у вас? спросил я.

Что у меня?

Кто пишет?

Она усмехнулась. Никто. И это отдельный праздник.

Звучит аккуратно.

Полина посмотрела на меня. На этот раз в глазах мелькнуло что-то похожее на смешок.

Учитесь.

Я мог бы промолчать. Правда. Лучший вариант был именно такой: кивнуть, допить воду, вернуться в зал. Но во мне уже поднялась знакомая волна. Ещё не злость, нет. Скорее желание уколоть в ответ. Это тонкое место, где можно остановиться, если умеешь. Я тогда не умел.

А вы всегда такая приятная или только по пятницам?

Обычно я хуже.

Трудно поверить.

Потерпите двенадцать недель.

Семён позвал нас обратно. Полина прошла мимо первой, задев меня плечом. Случайно или нет, не знаю. Но плечо у неё оказалось крепким, а шаг уверенным. Я остался на секунду у автомата и поймал своё отражение в тёмном стекле. Выглядел я не как человек, который контролирует ситуацию. Скорее как человек, который уже проиграл маленькую, никому не нужную битву и собирается проиграть ещё несколько.

После перерыва Семён предложил упражнение. Нужно было вспомнить недавний эпизод гнева и описать его по цепочке: событие, мысль, чувство, действие. Он сказал, что делиться можно добровольно.

Никто не вызвался.

Семён терпеливо ждал. Его терпение было почти физически ощутимым. Оно стояло в центре круга и давило на нас сильнее жары.

Артём? сказал он наконец. Хотите попробовать?

Не хотел. Но все уже смотрели. А когда на тебя смотрят двенадцать человек, отказ почему-то кажется слабостью, хотя умный человек именно отказался бы.

Событие: увидел парковочный штраф. Мысль: это несправедливо. Чувство: злость. Действие: бросил бумагу.

Хорошо, сказал Семён. А если чуть подробнее? Что было до штрафа?

Я почувствовал, как напряглись пальцы.

До штрафа была Лена. Её кабинет. Мужчина на диване. Мой собственный голос, который звучал удивительно спокойно, когда я сказал ей собрать вещи. До штрафа была школа, где ходили слухи о сокращениях. До штрафа была соседка Лидия Семёновна, которая утром попросила меня починить кран, потому что у неё никого больше нет, и я опоздал на работу. До штрафа было несколько месяцев, когда я делал вид, что всё в порядке, хотя всё уже трещало.

До штрафа был плохой день, сказал я.

Плохой день, повторил Семён. Что именно сделало его плохим?

Личное.

Понимаю.

Нет, не понимал. И хорошо. Я не хотел, чтобы он понимал.

Тогда давайте так, мягко сказал Семён. Иногда событие, на которое мы реагируем, только последняя капля. Мы думаем, что злимся на штраф, разбитую кружку, чужие слова. А внутри уже давно накопилось. Наша задача на этих занятиях не оправдывать действие, а увидеть, где начался разгон.

Разгон. Нормальное слово. Без духовной мишуры. Я даже отметил это про себя.

Потом он попросил Полину.

Не хочу, сказала она.

Можете коротко.

Коротко: не хочу.

Раиса Петровна тихо кашлянула, пряча улыбку.

Семён не сдавался. Вы имеете право не делиться. Но подумайте, что вам помогает удерживать дистанцию. Иногда отказ говорить тоже часть защиты.

Полина подняла на него глаза. А иногда человек просто не хочет рассказывать свою жизнь незнакомцам под вентилятор, который крутится для красоты.

Я не выдержал и рассмеялся. Коротко, почти беззвучно, но она услышала. Посмотрела на меня так, будто занесла в отдельный список.

Семён вздохнул. Не раздражённо. Скорее как человек, который уже много раз видел людей в первый день и знает, что они кусаются не от хорошей жизни.

Хорошо. На сегодня достаточно.

Мы закончили заполнением каких-то анкет. Уровень раздражения по шкале от одного до десяти. Частота вспышек. Способы реакции. Я ставил галочки и думал, что враньё бывает разных видов. Есть прямое: я не злюсь. Есть приличное: редко теряю контроль. Есть административное: готов работать над собой. Последнее почему-то всегда звучит как наказание.

Когда занятие закончилось, люди начали быстро расходиться. Никто не задерживался знакомиться, хотя Семён в начале мечтал о пространстве поддержки. Пространство поддержки опустело за две минуты.

Я вышел на улицу. Воздух там был не лучше, но хотя бы без запаха резины. Солнце уже село, небо над домами стало пыльно-розовым. Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и сделал глубокий вдох.

Вы всегда так стараетесь выглядеть нормальным? сказала Полина за спиной.

Я медленно обернулся.

Она стояла у ступеней, листала телефон. Сумка висела на плече, одна прядь прилипла к щеке. От жары или от злости, кто её знает.

А вы всегда говорите первое, что приходит в голову?

Нет. Первое обычно хуже.

Даже боюсь представить.

Правильно делаете.

Мы замолчали. Мимо прошёл парень в жилетке, поднял руку на прощание и сказал: до следующего ада. Никто не ответил, но оба проводили его взглядом.

Вам куда? спросил я, сам не понимая зачем.

Полина прищурилась. А что?

Просто спросил.

Люди редко просто спрашивают.

Вы очень доверчивая.

Я реалистка.

К тротуару подъехала машина с наклейкой такси. Полина посмотрела на номер, убрала телефон.

Это моё.

Удачи с дневником раздражения.

Она открыла дверцу, но остановилась.

Вам тоже. Начните с пункта: женщина сказала правду, а меня перекосило.

А вы начните с пункта: мужчина был прав, но я не вынесла.

Она улыбнулась. Первый раз за вечер нормально, без яда на поверхности. Улыбка была бы красивой, если бы не обещала беды.

До пятницы, Артём.

Она села в машину и уехала.

Я остался у районного центра с папкой под мышкой и странным чувством. Не хорошим. Не плохим. Скорее как после удара, который ещё не заболел, но ты уже знаешь, что синяк будет.

Домой я не поехал. Не сразу.

В такие вечера квартира казалась слишком тихой. Там всё ещё жили следы Лены, хотя я выбросил её чашку, снял фотографии, отдал соседке плед, который она выбирала. Следы остаются не в вещах. Они остаются в порядке, к которому привык. В том, что ты берёшь две тарелки, хотя ешь один. В том, что поворачиваешь голову на звук лифта. В том, что злость приходит раньше тоски, потому что злиться легче.

Я пошёл пешком до бара на углу. Назывался он У Палыча, хотя Палыча там никто не видел. Внутри было темно, прохладно и липко. За стойкой работала девушка с зелёными волосами, которая называла всех дорогой таким тоном, что это могло быть и лаской, и угрозой.

Что будете? спросила она.

Пиво.

Какое?

Я посмотрел на краны, как будто разбирался.

Любое, которое не притворяется дорогим.

Она кивнула с уважением и налила мне стакан.

Пиво я не любил. Никогда. Оно казалось мне наказанием, которое мужчины добровольно покупают, чтобы доказать друг другу терпение. Но в тот вечер мне хотелось именно его. Горького, простого, без попытки понравиться.

Я сел в углу и достал папку. Не знаю зачем. Может, хотел посмеяться над заданием. Может, хотел доказать себе, что всё это ерунда. На первой странице Семён аккуратно написал: Наблюдение без осуждения.

Без осуждения. Конечно.

Я открыл заметки в телефоне и напечатал: Пятница. 21:48. Раздражение: Полина сказала, что я заворачиваю дерьмо в салфетку. Тело: сжал челюсть, стало жарко, захотелось ответить. Мысль: она видит слишком много. Действие: ответил колкостью.

Посмотрел на последнюю фразу и стёр.

Написал вместо неё: Действие: попытался выглядеть спокойным.

Это было честнее.

Потом телефон опять завибрировал. Лена.

Я не открыл сообщение. Просто положил телефон экраном вниз и сделал большой глоток. Пиво оказалось отвратительным. Как и положено.

Через полчаса рядом со мной плюхнулся мой друг Матвей. Он был учителем математики, отцом двухлетней девочки и человеком, который мог прийти в любой бар так, будто это его кухня. Мы дружили с университета. Он знал меня слишком хорошо, поэтому я несколько недель его избегал.

Ну? сказал он, даже не поздоровавшись.

Что ну?

Ты выглядишь как человек, который или вступил в секту, или наконец-то признал, что его жизнь горит.

Курс управления гневом.

Матвей замер. Потом медленно повернул голову.

Это шутка?

Судебное решение.

А, значит, шутка государства.

Я отпил пиво.

Что случилось? спросил он уже тише.

И вот тут я почти рассказал. Про Лену, про кабинет, про штраф, про отделение, про то, как мать по телефону спросила, почему я не еду к ней в отпуск, а я соврал, что много работы. Почти.

Вместо этого сказал: плохой месяц.

Матвей долго смотрел на меня. Он умел молчать так, что человек сам начинал дополнять пробелы. Математик. Им лишь бы доказательство сошлось.

Ладно, сказал он. Сегодня плохой месяц. Завтра расскажешь нормально.

Завтра я буду занят наблюдением без осуждения.

Звучит как наказание для тебя и подарок для всех остальных.

Я улыбнулся. С ним было проще. Он не требовал, чтобы я сразу выворачивал себя на стол. Но и не делал вид, что поверил.

Мы просидели до одиннадцати. Он рассказывал, как его дочь засунула пластилин в сабвуфер. Я слушал, смеялся где надо, пил своё гадкое пиво и думал о спортзале, Семёне, папке, Полине и её фразе про салфетку. Бесила. Но застряла.

Когда я вернулся домой, квартира встретила меня темнотой и запахом стирального порошка. На столе лежала стопка ученических работ. Сверху сочинение: Почему люди начинают войны. Я хмыкнул. Если бы ученики знали, как часто взрослые начинают свои маленькие войны из-за парковки, чужой фразы, предательства, страха потерять работу или просто из-за того, что слишком долго молчали.

Я лёг, не раздеваясь до конца. Рубашку бросил на стул. Папку положил рядом с кроватью.

Перед сном я всё-таки открыл сообщение Лены.

Я скучаю. Ты не можешь просто вычеркнуть два года.

Могу, подумал я.

Потом понял, что не могу. Если бы мог, не сидел бы в баре с пивом, которое ненавижу, и не записывал бы в телефон, как у меня сжимается челюсть.