Пока город спит. 26 часов в хирургическом отделении
- -
- 100%
- +
Мои дочери помнят те дни, когда я чаще бывала дома. Это был светлый период в моей жизни. Утром я готовилась к выпускным экзаменам в учебном заведении перед началом стажировки, а днём забирал девочек — Тамару из школы, а Ницани из детского сада — и возвращался домой, где меня встречал аромат свежеприготовленной пасты. Я скучаю по той тишине и спокойствию тех дней.
Когда я смотрю на их старые фотографии, где они сидят на диване в гостиной, играя после обеда, или сидят перед телевизором, едя виноградинки своими маленькими ручками, и их радость от того, что я, их мама, нахожусь с ними дома, очевидна, я чувствую боль и щемящее чувство в сердце. Сейчас я иногда возвращаюсь с работы после нескольких дневных смен, но чувствую такую сильную усталость, что засыпаю с газетой в руках. И часто я трачу то немногое, что осталось от моих сил, просматривая группу в WhatsApp для ординаторов, чтобы следить за тем, что произошло в отделении, ведь хотя я и нахожусь дома, мои мысли чаще всего остаются в больнице. Когда я провожу время с дочерьми, я часто рассказываю им истории о своих пациентах. Ницан собирает благодарственные письма, которые я приношу домой, и вклеивает их в альбом, а Тамар приходит в восторг, когда я получаю подарки от своих пациентов. Иногда я думаю про себя, что времени, которое я сегодня провожу с ними, достаточно, но я в этом совершенно не уверена.
«Дерзник!» — кричит мне в лицо Бута, — «Мы идём в палату № 9, пошли». Я кладу телефон в карман и направляюсь вместе с Ахмедом к ним, таща ноутбук перед собой. Палата № 9, которую я прозвала «Кейп Канаверал», получила это название потому, что в неё поступают пациенты, находящиеся в самом тяжёлом состоянии в нашем отделении; зачастую они умирают или, как мы говорим, готовятся к тому, чтобы мы отправили их в лучший мир, и лишь в редких случаях мы направляем их в отделение интенсивной терапии, если есть хоть малейший шанс спасти их.
Палата № 9 относительно просторная, в ней установлены аппарат искусственной вентиляции лёгких и кардиомонитор. Сейчас в ней лежит Шушана, пациентка в самом тяжёлом состоянии, находящаяся под наркозом и подключённая к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Месяц назад она отпраздновала своё восьмидесятилетие. Несколько дней назад она поступила в отделение неотложной помощи с сильными болями в животе. У неё были все возможные факторы риска развития ишемии брыжейки, такие как диабет, гипертония и аритмия. В общей хирургии существует несколько состояний, угрожающих жизни пациента, если их не лечить немедленно, в том числе внутрибрюшное кровотечение, наличие воздуха в брюшной полости и ишемия петель кишечника, которая похожа на инфаркт миокарда, но происходит в брюшной полости и лечится хирургом.
При мезентериальной ишемии мы проводим хирургическую операцию, в ходе которой вскрываем брюшную полость, и зачастую обнаруживаем, что большая часть тонкого кишечника уже отмерла или находится на грани гибели из-за тромба, закупорившего мезентериальную артерию, отвечающую за его кровоснабжение.
У Шушаны ситуация не отличалась, но мы полагали, что есть надежда спасти достаточную часть её тонкого кишечника, поэтому мы не удалили её полностью, а решили провести дополнительную операцию через сорок восемь часов, чтобы убедиться в этом. И действительно, во время второй операции наш оптимизм оправдался. Тем не менее, Шушана была восьмидесятилетней женщиной, находившейся в крайне критическом состоянии, и нам не удалось отключить её от аппарата искусственной вентиляции лёгких. В тот момент мы решили, что лучше перевести её в отделение интенсивной терапии.
Бута начинает кратко описывать её состояние, чтобы я могла занести это в компьютер: «Сегодня у пациентки исполняется неделя после операции по удалению тонкого кишечника и дополнительной операции, в ходе которой ей создали илеостому. Она подключена к аппарату искусственной вентиляции легких, находится под наркозом, под действием анестетиков, признаков спонтанного дыхания нет, артериальное давление стабильное…» Краем глаза я вижу, как Эмериш звонит Голану, дежурному врачу отделения интенсивной терапии. Эмериш выходит из палаты, и я слышу, как он умоляюще просит Голана принять её в отделение интенсивной терапии.
«Голан, у неё стабильное давление, мы удалили около метра тонкого кишечника, шансы на выживание высоки. Приходи и оцени её состояние». Эмриш завершает разговор и возвращается в палату, в его глазах отражается искреннее беспокойство, которое мы все часто испытываем по отношению к нашим пациентам. Но Эмриш особенно обеспокоен, ведь Шушана — его пациентка, которую он осмотрел в отделении неотложной помощи сразу после её поступления и в три часа ночи срочно доставил в операционную для проведения операции совместно со специалистом. Семья Шушаны считает его своим ангелом-хранителем. Её дети и филиппинская сиделка сидят у её постели, не отходя от неё ни на минуту, и внимательно слушают каждое слово Эмриша.
«Как только ты проводишь операцию пациенту, он становится твоей ответственностью на всю жизнь», — сказал мне Шпит однажды во время одного из наших первых разговоров, в начале моего стажирования, и добавил, серьезно глядя мне в глаза, без тени улыбки на лице: «Таковы законы хирургии. Это означает, Дрезник, что если ты прооперируешь какого-то пациента, и у него возникнут послеоперационные осложнения, ты должна прийти сюда, чтобы осмотреть его и попытаться понять, что произошло, а если пациент в плохом состоянии, не оставляй его, делай всё возможное, чтобы спасти его. Этого я от тебя и жду».
Этот разговор состоялся, когда мы сели отдохнуть в пять часов утра, после того как закончили операцию, в которой он помогал мне удалить аппендицит у пациентки, которая, как оказалось, работала медсестрой в нашей больнице. Через несколько дней после операции я узнала, что пациентка всё ещё находится в больнице и испытывает боль. Это было дождливым субботним утром, и я поспешила в больницу, потому что беспокоилась о возможных послеоперационных осложнениях, кишечной непроходимости или других опасных осложнениях. Я взяла с собой дочерей, и мы втроем побежали под зонтиком, обходя лужи на парковке. Когда мы пришли, я увидела, как моя пациентка сидит на стуле, и мне стало легче на душе, когда она сказала мне, что чувствует себя намного лучше. Но я смогла расслабиться и дышать нормально только после того, как она выписалась из больницы.
Это был первый раз, когда я почувствовала, что не могу дышать из-за сильной тревоги за пациента. В врачебном сообществе есть клятва, которую я полностью поняла только в тот момент:
«И берегите жизнь человека с величайшей заботой, с тех пор как он зарождается в утробе матери, и пусть его здоровье будет источником вашего благоговения, а его благополучие — предметом вашей первоочередной заботы, пока длится жизнь». Источник вашего благоговения и предмет вашей первоочередной заботы. Во время вступительных экзаменов и отбора для поступления в университет, а также на протяжении всех лет обучения в медицинском факультете никто не затрагивает тему тревоги и страха, которые сопровождают профессиональный путь врача, но присутствуют с того самого момента, когда мы впервые вводим внутривенную капельницу, и с каждой процедурой, которую мы выполняем самостоятельно впервые, страх и тревога усиливаются. Иногда, когда меня охватывает такой сильный страх, что он буквально парализует меня, я вспоминаю слова моего дяди, профессора Дрезника: «Хороший хирург всегда должен испытывать немного страха и относиться к своей работе с благоговением и почтением. Но страха должно быть совсем немного, потому что он сковывает движения».
Я взглянула на часы — сейчас половина восьмого утра, а у меня ещё много пациентов, которых нужно осмотреть. Скоро Бута должен будет отправиться в операционную. А Эмриш занят работой в амбулатории, так что я останусь в отделении, чтобы закончить оставшуюся работу: осмотреть остальных пациентов, выписать выписки, согласовать сроки проведения различных обследований, не говоря уже об операции по удалению опухоли, которую я буду проводить вместе с доктором Климаном. Но сначала мне нужно взять с собой устройство вызова в экстренных случаях, пейджер, ведь сегодня я дежурю. Шебит, словно читая мои мысли, внезапно подходит с устройством в руках; я кладу его в карман и продолжаю свой бесконечный обход в сопровождении врачей-интернов. Смотрю на экран компьютера: у меня шесть выписок, одна из них — в отделение интенсивной терапии. Они согласились принять её, и я вздыхаю с облегчением.
Там есть кровать, предназначенная для Шушаны.
Едва я закончила обход, как зазвонил вызывной аппарат, словно какая-то небесная сила увидела, как я сую его в карман, и решила усложнить мне жизнь в тот самый момент, когда я вообразила, что у меня появится немного времени, чтобы перевести дух. Я поставила ноутбук на зарядку и распределила сегодняшние задачи между врачами-стажерами, поблагодарив их и сказав, что без них я бы не смогла с этим справиться. Сегодня Ахмед будет со мной на дежурстве и будет отвечать за отделение, поэтому ему нужно оставаться сосредоточенным на том, что происходит вокруг, особенно сейчас, после того как Шушану перевели в отделение интенсивной терапии. Теперь Ахарон, у которого после удаления желудка в дренажной трубке скопилась мутная жидкость, стал пациентом с самым тяжёлым состоянием в отделении. Ахмед знает, что в полдень ему нужно взять у него пробы крови, осмотреть его и время от времени следить за его состоянием, а также сообщить мне и Шибету, если его состояние ухудшится.
Снова зазвонил вызывной аппарат, и я услышала голос Пат-Эль, медсестры из отделения неотложной помощи: «Ужасная ДТП. Пострадала молодая девушка лет двадцати, она попала под машину, переходя пешеходный переход по пути сюда. У неё травмы головы, груди и живота; состояние крайне тяжёлое». Пока я слушала Пат-Эль, я увидела, что Шбейт стоит передо мной и слышит то же самое сообщение. Мы вместе мчимся в реанимационную палату отделения неотложной помощи. Адреналин наполняет меня, и я надеюсь, что смогу спасти ей жизнь, но сомневаюсь. Судя по описанию медсестры, её травмы, похоже, были чрезвычайно серьёзными.
«Похоже, ей понадобится несколько грудных швов, не так ли?» — спрашиваю я Шбеита.
«Похоже, её состояние очень плохое, Дрезник», — ответил он, — «очень плохое».
Восемь часов утра
Добираться до реанимации приходится долго. Сначала лестница, потом длинный коридор, в конце которого находится отделение неотложной помощи, и к тому времени я уже почти задыхаюсь. Доктор Кляйн, хирург-травматолог нашей больницы, однажды сказал мне: «Я бегу в реанимацию не потому, что вынужден, а потому, что не хочу, чтобы кто-то опередил меня».
Итак, мы с Шебитом продолжали бежать, пока наконец не добрались до места.
На кровати в палате лежала молодая женщина без сознания, подключённая к аппарату искусственной вентиляции лёгких; моё внимание сразу привлекли большой синяк на левой стороне её живота и следы от автомобильных шин на ногах.
В телесериалах работа в реанимационной палате выглядит чрезвычайно эффективной: медицинский персонал стоит начеку с шприцами и дефибрилляторами в руках. Но на самом деле там царит полный хаос. Вместе со мной в палате находятся ещё восемь членов медицинского персонала: четыре медсестры, Шибет и Джонни — ещё один ординатор-хирург из моего отделения — а также три врача скорой помощи и анестезиолог. Амир — дежурный хирург-травматолог, который координировал работу посреди этого хаоса, — отдал приказ провести реанимационный торакотомический разрез. Нам было ясно, что шансы спасти её крайне малы. Шбейт попросил персонал подготовиться к процедуре, и медсестры сразу же приготовили необходимые инструменты. Всё происходило очень быстро. В считанные секунды Шбейт сделал разрез по середине груди спереди, простирающийся до левой стороны, обнажив небьющееся сердце. Пока бригада вводила дозы крови с высокой частотой, Шбейт массировал сердце руками, чтобы наполнить его кровью. Когда он почувствовал, что сердце наполнилось кровью, он приложил дефибриллятор к обнажённому сердцу и сумел восстановить пульс на несколько секунд, прежде чем он снова остановился. После нескольких попыток реанимации мы остановились.
В такой момент, когда пациент покидает жизнь и переходит в мир мёртвых, в комнате воцаряется тишина.
Амир смотрит на меня и на Джонни. «Идите сюда, — говорит он, — я хочу научить вас, как проводить катетеризацию аорты».
Во время процедуры пережатия аорты на аорту накладывается зажим с целью остановить кровоток по ней, чтобы повысить сердечный выброс. Это сложная в исполнении техника, требующая глубокого введения рук под сердечную мышцу, за левое легкое, после чего необходимо прощупать пищевод и добраться до аорты, расположенной глубоко под пищеводом, где и устанавливается зажим. Хирург должен хорошо знать анатомию грудной клетки и этапы выполнения этой техники, поскольку в редких случаях она позволяет спасти жизнь пациента.
Я надеваю стерильные перчатки и глубоко ввожу руки, пытаясь нащупать место, где находится зонд, ища пищевод, и, наконец, в глубине добираюсь до того, что, по-видимому, является аортой. Я смотрю на мертвую девушку передо мной, которая еще час назад была жива и здорова, пока её не сбил грузовик, и испытываю к ней огромную благодарность за то, что благодаря её трагической гибели у меня появилась возможность научиться делать торакотомию, надеясь, что эта благодарность смягчит тяжесть чувства нарушения неприкосновенности тела, когда мои окровавленные перчатки обхватывают сердце, переставшее биться. Сейчас я не проливаю слёз; для этого придёт время позже.
Сначала, когда я сталкивалась с этими ужасающими случаями смерти, я убегала в другую комнату, на лестницу или в темное место, глубоко вздыхала, снимала очки и уставилась в одну точку в пустоте, размышляя об угасании жизни. Но напряженность работы в хирургии не позволяет мне даже временно уйти от этой реальности.
Я смотрю на то, что происходит вокруг меня — слышу громкий шум, вижу ужасающую картину крови, разбросанную разорванную одежду, висящие пустые капельницы, а медицинский персонал накрывает тело. В этом хаосе меня окутывает густой и сбивающий с толку туман, не дающий мне осознать, что только что произошло. И только когда туман рассеется, возможно, через несколько дней, я смогу прочитать об этом в заголовках: «Молодая женщина погибла, попав под грузовик на пешеходном переходе».
Два месяца назад к нам поступил молодой человек, пострадавший в ужасном ДТП, когда он ехал на мотоцикле, и нам было ясно, что он скончался в тот самый момент, когда мы ввели ему в грудь дренажные трубки, через которые хлынули большие объёмы крови. По дороге домой я тогда увидела в новостях фотографию его улыбающегося лица и не могла понять, как жизнь может так внезапно и быстро уйти. И в тот момент, как и тогда, когда умер тот молодой человек, у меня потекли слёзы, чтобы собрать осколки моей разбитой души и склеить их заново, чтобы я смогла снова справиться с ситуацией.
Медсестры собирают вещи умершей девушки — её одежду и сумку — и складывают их в пластиковый пакет. Это ужасный ритуал, в котором я не могу участвовать; я отворачиваю взгляд, пока медсестра Дженни снимает с руки девушки браслет розово-лилового цвета, снимает кольцо с её пальца и кладёт их в пакет. Я выхожу из палаты и продолжаю свою работу; у меня ещё впереди долгая смена.
Часы показали 8:45 утра. Я мчусь в операционную, пытаясь забыть ужасы реанимации и то, что я там видела, отгоняя от себя образ членов её семьи, едущих в больницу, не зная того, что знаю я. Я ценю этот короткий промежуток времени, когда родственники едут в больницу, а их сердца ещё полны надежды, этот промежуток, когда они ещё не знают, какова судьба их дочери.
Я не уверена, что найду в себе силы поговорить с ними сейчас. Моё сердце разбито, и его осколки разбросаны по полу в реанимации. Такое чувство не всегда овладевает мной, но я надеюсь, что они ещё не прибыли в больницу, чтобы я смогла избежать болезненной встречи, которая изменит их жизнь. Но Обычно, когда хирург выходит из реанимации, его ждёт семья — иногда только родители или дети, а иногда и весь клан; их разбитые крики заполняют коридор и даже весь вход в отделение неотложной помощи.
Эти события напоминают мне о другом случае. Около месяца назад, в разгар рабочей суеты и стресса в амбулатории, утреннего обхода врачей и работы с пациентами в критическом состоянии в палате, зазвонил вызывной аппарат, сообщая, что в больницу везут пятнадцатилетнего мальчика, который пытался покончить с собой, его состояние критическое, он подключен к аппарату искусственной вентиляции легких. Я побежала в отделение неотложной помощи, и через несколько минут прибыла машина скорой помощи с мальчиком, который, по словам медиков, страдал лёгкой депрессией, и ему начали давать лекарства. В тот день его мать и младший брат вернулись домой и обнаружили, что он повесился, использовав верёвку и подушку. Когда медики сняли его с веревки, пульса не было, но когда они начали реанимацию, им удалось восстановить пульс, после чего его подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. Когда его доставили в отделение неотложной помощи, я подошла к нему, чтобы оценить его состояние. Я увидела высокого юношу, подключённого к аппарату искусственной вентиляции лёгких; зрачки его глаз не расширялись при направлении на них света, а дыхание было поверхностным, что указывало на повреждение ствола мозга. Мы убедились в отсутствии других травм на теле и провели компьютерную томографию головы и шеи. Затем мне сообщили, что его родители ждут снаружи. Медсестра отделения неотложной помощи отчаянно посмотрела на меня и сказала: «Эйл, тебе нужно поговорить с ними, потому что они ждут, они хотят знать, что происходит».
То, что произошло, и его последствия были совершенно очевидны и для меня, и для медсестры. Ожидается, что этому мальчику придётся всю оставшуюся жизнь проходить лечение в центре реабилитации после черепно-мозговых травм, что он больше не сможет общаться со своей семьёй и, возможно, останется в коме до конца жизни. Но есть огромная разница между тем, что я, как мне кажется, знаю, и тем, что я скажу родителям мальчика. В конце концов, я не могу бросить им эту огромную бомбу, не подготовив их к этому.
Я выхожу на встречу с родителями и вижу обеспокоенную мать и изможденного отца, которые боятся смотреть мне в глаза. Очевидно, что они находятся в состоянии шока. Мать с удивительным спокойствием объясняет мне, что несколько часов назад она нашла своего старшего сына повешенным на веревке. Я уверена, что она находится в состоянии отрицания и ещё не до конца осознала события последних часов. Я объясняю им, что состояние их сына сейчас стабильное, что мы пока не знаем, насколько серьёзны повреждения головы, и что больше мы узнаем только в ближайшие часы и дни. А пока он останется в больнице в отделении интенсивной терапии для детей, чтобы пройти дальнейшее лечение. Я говорю это и жду возможности ускользнуть от них; в моем воображении возникает неясный образ будущего, в котором эта мать навещает своего травмированного сына в центре лечения пациентов с черепно-мозговыми травмами.
Я отгоняю эти мысли и направляюсь в операционную, мою руки, надеваю операционную одежду, смотрю на часы и встречаюсь с Шани — моей пациенткой, которой предстоит операция по удалению опухоли молочной железы. Она с тревогой ждет вместе с мужем в приемной операционной. Когда я представляюсь ей, она улыбается мне, обнажая самые глубокие ямочки, которые я видела в жизни. Я раньше с ней не встречалась, но была в курсе её состояния, ознакомившись с её медицинской картой. Она работает архитектором, ей пятьдесят лет, и в целом она в хорошем здоровье. У неё две дочери: одна из них проводит медовый месяц в Барселоне, а другая ждёт за дверью операционной. Около месяца назад, принимая душ, она почувствовала узел в груди и сразу поняла, что ей нужно обратиться к врачу. В течение одного дня она записалась на приём к хирургу-маммологу и прошла рентгенографию груди и УЗИ. Обследования выявили относительно небольшую опухоль размером два сантиметра в левой груди. Последующая биопсия подтвердила, что это карцинома — злокачественная опухоль.
Я быстро прочитала всю эту информацию в половине шестого утра, когда пролистала журнал операций отделения и узнала, что буду участвовать в её операции. Журнал операций находится на посту медсестёр. Каждое утро в папке вывешивается список операций, которые будут проводиться в этот день, и заведующий отделением рядом с каждой операцией указывает имя ординатора, который будет в ней участвовать. Сегодня Бота в восторге: ему предстоит участвовать в операции по удалению правой части толстой кишки, и он надеется, что ему разрешат провести операцию самостоятельно. А мы, ординаторы, надеялись, что Бута принесет вкусный праздничный завтрак, такой же, как в прошлый раз. Эмериш подшутил над ним по этому поводу и попросил принести ту же вкусную еду, которую приготовила жена Буты после его предыдущей операции. «Заткнись, новичок», — язвительно ответил ему Бута.
В первый год стажировки моё имя редко фигурировало в журнале операций, но со временем я стала участвовать в них всё активнее и записывала подробности этих операций на свой ноутбук.
В конце стажировки, чтобы получить звание специалиста по общей хирургии, я должна была представить хирургический отчет — список всех пациентов, которым я проводила операции. В отличие от внутренней медицины, хирургия — это ремесло, которое совершенствуется с опытом, и в конечном итоге именно опыт приносит плоды. Люди считают, что все хирурги рождаются с ловкими руками, но на самом деле большинство из нас находится где-то в середине гауссовой кривой, и то, насколько качественно мы будем выполнять операции в будущем, в основном зависит от объема опыта, который мы приобретаем, участвуя в одной операции за другой. Это похоже на опыт игры на фортепиано или занятий спортивной гимнастикой.
Я ещё раз взглянул на часы и отправил доктору Климану SMS, чтобы сообщить, что я пойду в операционную вместе с Шани — это означало: «Готовься приходить».
Шани с беспокойством посмотрела на меня и спросила: «Доктор Клеман будет присутствовать на операции?», и я успокоил её: «Он уже едет сюда, не волнуйся».
Я взяла её за руку, она поцеловала мужа на прощание, и мы вошли в операционную вместе с анестезиологом и медсёстрами.
Я могу только надеяться, что однажды кто-нибудь спросит: «А доктор Дрезник будет в операционной?», но я знаю, что этот день ещё далёк, очень далёк.
Девять часов утра
«Итак, доктор Дрезник, что вам известно о пациентке?» — спрашивает меня доктор Клеман, его глаза пронзают стекла очков. Что я могу ему сказать? Что я знаю её всего пять минут, потому что прочитала её медицинскую карту ранним утром? Что всё, что я знаю, — это то, что она архитектор, работает в бюро, расположенном в центре страны, и что у неё две дочери? Что её муж смотрел на неё с любовью и заботой, пока я держала её за руку? Я повторяю сухую медицинскую информацию, одновременно корректируя положение Шани на операционном столе: её левая рука поднята под углом девяносто градусов. Затем я ввожу метиленовый синий в область соска, чтобы определить сторожевой подмышечный лимфатический узел. Пока анестезиолог следит за экраном монитора, медсестра начинает мыть руки, готовясь к операции.
«У неё локализованный протоковый рак молочной железы, в виде ощутимого узелка в левой груди размером около двух сантиметров. Семейного анамнеза рака молочной железы нет», — сообщил доктор Клеман. Он покачал головой и приступил к изучению медицинской карты.
«Вы знаете, что у неё ещё и диабет, и она принимает инсулин?» — спросил он меня, продолжая изучать карту, и на мгновение показалось, будто он хочет заманить меня в ловушку. В прошлом мы иногда попадали в такую ловушку из-за того, что не знали всей информации о пациенте перед операцией.
Никого не интересует, что я только что пережила неожиданную трагедию в отделении неотложной помощи, или что я думаю о сегодняшней смене, о том, как я устала после утреннего обхода, который казался бесконечным, или о том, что я не знаю, пошла ли моя дочь сегодня в школу в белой блузке. Со временем я поняла, что хирург не может проводить операцию пациенту, не зная всех медицинских подробностей о нём.
«Да», — отвечаю я: «Эндокринолог дал указания по поводу инсулина; я занесла их в карту».
Затем я сообщила медсестрам, что приступлю к подготовке к операции. Мне показалось — возможно, из-за моего буйного воображения — что доктор Клеман улыбается за маской. Спустя немного он присоединился ко мне, чтобы вымыть руки в преддверии операции.
Я хотела сказать ему, что не знаю пациентку хорошо, не знаю Шани; не так, как врач должен знать свою пациентку перед тем, как сделать ей разрез. Я верю, что истинное знание пациента должно исходить из чего-то более глубокого, из того, что начинается в тот момент, когда я сопровождаю свою пациентку в самые тяжелые минуты её жизни, когда её сердце погружается в бездну при звуке слов «опухоль», «биопсия» и «злокачественный». Только когда мой взгляд, как врача, встречается с душой, отражающей всю глубину боли и печали, я могу сказать, что действительно знаю свою пациентку. Казалось, доктор Клеман прочитал мои мысли: пока я мыла сначала правую, потом левую руку и так поочередно, он стоял рядом со мной, глядя на меня и распыляя Септол на ладони.