Пока город спит. 26 часов в хирургическом отделении
- -
- 100%
- +
«Знаете, Шэни приходила ко мне три недели назад… после того как во время душа нащупала узел в груди. Мы провели экспресс-биопсию в институте, и она колебалась, сообщать ли об этом своей дочери, которая собиралась в медовый месяц, или нет». Клеман немного помолчал, а затем продолжил: «Я сказал ей, что поддерживаю идею рассказать семье, но это личный вопрос, и решение остается за ней».
Мы закончили мыть руки, и я подумала о семье, которая ждет снаружи, и о деликатности доктора Клемана, и вдруг я увидела доктора Клемана в другом, более тонком свете.
Однажды, когда я была еще молодой ординаторкой и участвовала в одном из обходов, Бута отчитал меня. Руководитель отделения проводил обход раз в месяц, по пятницам, в котором участвовали все врачи — от специалистов и ординаторов до интернов, — и в ходе которого мы осматривали всех пациентов отделения. Мы все надевали белые халаты и молча шли за ним по каждой палате, жадно впитывая его слова, как жаждущий впитывает воду.
«Недопустимо не знать мельчайших подробностей о своём пациенте, Дрезник», — отчитал он меня, — «и если заведующий спросит тебя об уровне альбумина у пациента, которому сейчас предстоит серьезная операция, то лучше не запнуться, как ты только что сделала. Ты должна быть более внимательной и профессиональной!»
В то время я не осознавала всех тонкостей того, что мне нужно знать, а чего — нет; на чем следует сосредоточиться; как изложить состояние пациента; и как из огромного количества медицинской информации, касающейся пациента, отобрать то, что действительно важно для определения и составления плана лечения. Это был не последний раз, когда Бута меня отчитывал: после этого я получила и другие, ещё более унизительные выговоры. Один из них произошёл, когда я участвовала в крупной операции по удалению опухоли вместе с доктором Фасером, которого я очень уважаю.
«Знаешь ли ты, откуда отходит желудочно-двенадцатиперстная артерия?» — спросил меня доктор Фасер. Я почувствовала, как сердце сжалось у меня в животе, и меня внезапно нахлынули ужасные воспоминания об экзамене по анатомии. Я отлично знала анатомию желудка и двенадцатиперстной кишки, но именно в этот момент не смогла вспомнить подробности. «Эй, девочка, ты не сможешь участвовать ни в одной операции, которую я провожу, если не знаешь ответов на такие вопросы», — строго отчитал меня доктор Фасер, и я почувствовала, как сжимаюсь и уменьшаюсь в размерах в операционной, и захотела исчезнуть совсем.
Постепенно я поняла, что каждый специалист задаёт определённый тип вопросов. Например, заведующий любил выяснять общее состояние пациента — может ли он подниматься по лестнице? Есть ли родственники, которые смогут позаботиться о пациенте после операции? Мы, младшие ординаторы, справлялись с этими неизбежными вопросами как могли: мы читали медицинские карты, переполненные информацией, запоминали показатели гемоглобина, электролитов и альбумина, а также детали анатомии и хирургических операций пациентов, стараясь не утонуть в рабочей нагрузке.
Однажды Шпит сказал мне: «Просто держи голову над водой, и в конце концов ты научишься плавать».
Операционную на английском языке называют «театром». Этот исторический термин происходит из средневековья, когда хирургические операции проводились в небольшом амфитеатре, где толпа студентов наблюдала за ходом операций. Хирурги не надевали перчаток, а лишь фартук — испачканный и грязный, защищавший их от крови и выделений пациента.
В любом случае, мне потребовалось некоторое время, чтобы понять значение операционной во всех её аспектах, которая для постороннего наблюдателя выглядит как тщательно отрежиссированное представление, за которым следят с восхищением и удивлением. Студенты-медики впервые попадают в операционную только на четвёртом курсе, и этот опыт совершенно отличается от уроков анатомии на первом курсе. Некоторые студенты довольно рано понимают, что эта сфера им не подходит: из-за необходимости долго стоять, из-за изнурительных и утомительных операций, которые могут длиться часами, из-за кричащих медсестёр, нервного анестезиолога и раздражённого хирурга. В воздухе витает запах диатермии, которая сжигает живые ткани; дым поднимается с тела живого, находящегося под наркозом пациента; идет не прекращающееся кровотечение.
Однажды я участвовала в операции по ампутации ноги у пациента с диабетом, находившегося в критическом состоянии. Это был мой первый операционный опыт в качестве студентки на курсе общей хирургии, после того как я провела четыре долгих месяца на курсе внутренней медицины. Я с нетерпением ждала, когда смогу войти в операционную, того особенного момента, когда пациента вводят в операционную, ему вводят анестезию и делают разрез на теле.
В отличие от других курсов, которые мы изучаем в ходе обучения, курс общей хирургии включает в себя знакомство с операционной и даже участие и помощь в хирургических операциях. Подготовка студентов к работе в операционной состоит из нескольких этапов. Первый из них — освоение техники предоперационного мытья рук: сколько минут нужно мыть руки, как правильно надевать стерильный халат и как вести себя в операционной. Следующим этапом является участие в операции, и самым захватывающим моментом становится тот момент, когда студент фактически участвует в хирургическом вмешательстве — например, накладывает швы на разрез или использует диатермию для коагуляции — действия, которые вводят его в замкнутый круг и позволяют ему получить небольшую долю участия в мире хирургов.
В первый день моего курса по общей хирургии я осталась после обеда, когда рабочий день уже закончился, и присоединился к хирургам-ортопедам для проведения экстренной операции. Мы все надели специальные защитные маски для носа и глаз, и мне разрешили держать электрическую пилу, используемую для распиливания костей. Но в этот момент я почувствовала, как густой туман окутывает меня со всех сторон, и мне стало трудно дышать. Я почувствовала сильную слабость, как будто уже не могла стоять на ногах. К счастью, я поняла, что вот-вот потеряю сознание, и вышла из операционной за мгновение до этого. Этот инцидент заставил меня задуматься, подхожу ли я для работы хирургом, но, к счастью, это был единичный случай, который больше никогда не повторялся.
Хватаю скальпель над опухолью Шэни в левой груди.
«Мы проводим операцию Шани Коэн, лампэктомию, слева. Ей ввели профилактические антибиотики. Насколько нам известно, у неё нет никаких аллергий», — объявляет доктор Климан медицинскому персоналу в соответствии с процедурой, называемой «пауза для подтверждения перед разрезом».
«Сделайте разрез здесь», — указывает доктор Клеман, и я провожу скальпелем по коже, а затем вскрываю ткани под ней с помощью диатермии. «Дайте мне щипцы Бабкока», — продолжает доктор Клеман, и медсестра передаёт ему щипцы Бабкока, которые он использует, чтобы извлечь то, что похоже на опухоль, находящуюся внутри груди.
«Теперь возьми достаточные края вокруг опухоли, чтобы они не были поражены опухолью, а были здоровыми», — дает указание Клеман, и я осторожно продолжаю работу с помощью диатермии, удаляю часть жировых слоев вокруг опухоли, стараясь не повредить окружающую кожу и не удалить излишнее количество тканей вокруг нее, но в то же время удаляя достаточно, чтобы полностью извлечь опухоль. Затем я отмечаю опухоль шелковой нитью — сверху и слева — чтобы у патолога был ориентир по направлениям опухоли, и передаю её медсестре, которая помещает её в бутылку с формалином. Я помогаю доктору Клеману удалить сторожевой лимфатический узел из подмышечной впадины, и мы вместе зашиваем кожу: доктор Клеман накладывает швы искусно, благодаря многолетнему опыту, а я шью медленнее, стараясь добиться идеального результата. Мы заканчиваем операцию и снимаем халаты, а анестезиолог начинает выводить Шани из наркоза.
«Вы провели операцию очень хорошо, доктор Дрезник, составьте отчёт об операции», — лаконично говорит доктор Климан, — «и вызовите ординатора, который будет проводить следующую операцию. Я подожду вас, чтобы мы вместе поговорили с её семьёй».
«Сопровождающие госпожу Шани Коэн», — объявляет волонтёр в зале ожидания. Я вижу, как муж Шани и её дочь быстро встают со стульев, выглядя напряжёнными и обеспокоенными.
«Операция прошла хорошо», — успокоил их доктор Клеман. «Мы полностью удалили опухоль, а также удалили лимфатический узел из подмышечной впадины, который выглядит здоровым. Шани пришла в сознание и дышит самостоятельно. Завтра, если не возникнет никаких проблем, она сможет вернуться домой».
Я улыбаюсь им, зная, что из всей этой информации они поняли только две фразы: «Мы полностью удалили опухоль» и «она дышит самостоятельно». Муж пожимает руку доктору Клеману, затем пожимает руку мне и впервые позволяет себе улыбнуться, а его глаза наполняются слезами, после чего он обнимает дочь, которая тоже благодарит нас.
«Хочешь пойти покурить?» — спрашивает меня Джонни, когда я выхожу из операционной, закончив писать отчет и инструкции и сменив операционную одежду на обычную рабочую. Сейчас около десяти утра, но мне кажется, будто с тех пор, как я проснулась сегодня утром, прошел целый день. Я иду с Джонни к выходу на улицу; у меня есть ещё несколько минут, которые я посвящаю себе, прежде чем вернуться к хаосу в палате, за которым последует хаос в отделении неотложной помощи, начинающийся в четыре часа дня.
Джонни сейчас работает в отделении интенсивной терапии, что для него — долгожданная передышка, далекая от тяжелой работы в хирургическом отделении. Его день начинается в восемь утра… Непревзойденная роскошь. И несмотря на то, что подразумевает само название, отделение интенсивной терапии относительно спокойно по сравнению с тяжелой нагрузкой в хирургическом отделении, настолько, что мы между собой называем его отделением «облегченной» терапии.
«Шушану перевели к вам?» — спрашиваю я Джонни, пока мы быстро выпиваем кофе и машем рукой работникам транспорта, сидящим рядом с нами.
«Да», — отвечает он, — «она сильная женщина, думаю, она переживет это испытание. Сегодняшнее утро было тяжелым», — продолжает он, имея в виду трагическую смерть неизвестной молодой девушки, память о которой снова пронзает меня, как нож. Я молча киваю, не в силах произнести ни слова. Может, позже. А может, никогда.
Звонит мой телефон, это Эмериш. «Дерзник, иди в поликлинику, там сумасшедшая загруженность. Потом пойдём контролировать работу отделения».
Я встаю со своего места — мой трёхминутный перерыв пролетел в мгновение ока.
«Увидимся на вечернем обходе, а потом в отделении неотложной помощи», — говорю я Джонни, который сегодня будет со мной и Шебитом на дежурстве.
«Будь сильной», — говорит он мне своей знакомой косой улыбкой, той самой, которую я так люблю, — «и помни… В конце концов, утро всегда наступает».
Десять часов утра
Я сижу в кабинете общей хирургии, включаю компьютер и счищаю пыль с клавиатуры. У меня нет времени на размышления, потому что снаружи терпеливо ждут не менее десяти человек, а Эмриш усердно работает в соседней комнате. Дома я записываю на компьютере все свои мысли о том, что пережила за время своей врачебной практики, особенно в период стажировки. Я записываю их без остановки, едва поднимая голову, чтобы перевести дух, потому что таким образом я выкладываю свои глубинные переживания перед собой, а затем вновь собираюсь с силами, чтобы встретить то, что меня ждет. У каждого из нас есть свой способ справляться с усталостью, тревожными мыслями, трудными моментами, когда приходится сталкиваться со смертью, или с разговором, в котором сообщают жестокую новость, когда всё окутано густым туманом и на горизонте не видно ни единого лучика света. Вот почему я пишу.
Я задаюсь вопросом, что я напишу после этой смены и сколько слов я набросаю со скоростью, соперничающей лишь с моей усталостью. Но сейчас я должна сосредоточиться на осмотре пациентов. Я использую внутреннюю радиосистему, чтобы вызвать пациентку под номером сорок семь, которая уже выглянула из-за двери и с нетерпением ждет, когда её впустят.
Пациентка входит в кабинет, садится на стул и начинает двухминутную беседу, в ходе которой я узнаю мельчайшие подробности её личной жизни — и это одна из самых особенных сторон врачебной профессии. Её зовут Шелли, ей чуть за шестьдесят, она немного полновата. В последнее время она испытывает боль в правой верхней части живота, но лихорадки у неё нет. Стул у неё нормальный, рвоты нет, в целом она чувствует себя хорошо. Ультразвуковое исследование выявило камни в желчном пузыре, которые, скорее всего, и являются причиной боли. Она пришла в клинику, потому что семейный врач направил её на консультацию к хирургу в больнице. После короткой беседы, начатой из вежливости, в ходе которой она рассказала мне о количестве своих детей и о том, что сейчас она — бабушка на пенсии, помогающая сыну воспитывать внуков, — она внезапно сказала мне тоном, вызывающим недоверие: «Вы вообще выглядите слишком молодо, чтобы быть врачом», — мы перешли к кушетке для осмотра.
Так же, как кардиологи используют стетоскоп, чтобы прослушивать сердцебиение и определять, на что указывают сердечные шумы, так и я, я, как хирург, использую свои руки, чтобы прощупывать живот, ощупывая каждый орган, чтобы определить, как выглядит воспаление желчного пузыря или аппендицит, и даже почувствовать скопившийся в брюшной полости воздух при кишечной непроходимости. Я обсудила с Шелли необходимость операции по удалению желчного пузыря, объяснила ей, как мы её проводим, каких результатов она может ожидать, а также что ей нужно делать сейчас.
«Знаешь», — говорит она мне, и вдруг её глаза наполняются слёзами, — «я всю жизнь усердно работала. У меня была мастерская, я работала на себя, и поэтому не проводила достаточно времени с мужем. А когда год назад я ушла на пенсию, он умер, и я так и не смогла провести с ним столько времени, сколько хотела. А теперь мне предстоит эта операция. Прости, что затронула эту тему здесь, но я вдруг вспомнила, как сильно я по нему скучаю».
Я почувствовала удушающее сжатие в груди. Пока она вытирала слёзы платком, я встала из-за стола, подошла к ней, взяла её за руку и попыталась посмотреть ей в глаза. Пять минут назад мы были совершенно незнакомыми людьми, а сейчас она раскрыла передо мной глубины своей души, так же как я раскрываю свои на клавиатуре дома. Через несколько мгновений она покинет комнату, и когда мы встретимся в следующий раз, во время той же самой процедуры, она напомнит мне об этом разговоре, потому что она его не забудет. И я тоже его не забуду.
Я заканчиваю писать, распечатываю резюме для проверки и отдаю его Шелли перед тем, как она уйдет. Я размышляю над словами Шелли и задаюсь вопросом, смогу ли я проводить время с семьёй так, как мне хочется. После тысяч дежурств и сверхурочной работы по выходным и праздникам, не буду ли я сожалеть о том, что не уделяла больше времени своим близким?
Уже давно я хочу сопровождать учеников класса Тамар в школьной поездке. Но школа обычно не сообщает нам о поездках заранее, чтобы я успела взять отпуск в своём плотном рабочем графике. Последние два года я заполняла ежегодную «анкету сопровождающего родителя», представляя, как Тамар веселится и смеется с друзьями в автобусе и гордится тем, что мама поехала с ней, точно так же, как я гордилась, когда мои родители сопровождали меня в школьных поездках. К счастью, в прошлом году у меня появилась возможность взять отпуск и присоединиться к ученикам класса Тамар в поездке. Но пошел дождь, и, к сожалению, поездка была отменена.
«Приезжай в следующий раз, мама!» — призвала меня Тамар, и я искала на её лице хоть какой-то след разочарования, но всё, что я увидела, — это моё собственное разочарование, отражавшееся на меня через её глаза. Могла ли я предвидеть и предотвратить такие моменты, когда поступала в медицинский институт? В то время жизнь казалась такой гладкой, без препятствий и суббот, наполненных ранами, кровью и операционными. В такие моменты я снова задаю себе тот самый первый вопрос, который сопровождал меня с самого начала: почему медицина?
«Почему ты хочешь стать врачом?» — спросила меня психолог на собеседовании в рамках тестирования личности перед поступлением в медицинский факультет в июле десять лет назад. Сегодня это кажется очень далёким. Собеседование с психологом состоялось после нескольких симуляционных сессий, ролевых игр и других собеседований, которые мы проходили в течение целого дня в специально созданном центре с целью отбора кандидатов, наиболее подходящих для изучения медицины.
Я снова и снова репетировала свой ответ на этот вопрос дома, даже в разговорах с Гади: «Я хочу стать врачом, потому что хочу помогать людям, лечить их и спасать». Мне этот ответ казался банальным и избитым. Психолог пристально посмотрела на меня, возможно, в поисках искренности, и мы обе знали, насколько она устала от ответов сотен кандидатов, повторявших одну и ту же фразу. Слова застряли у меня в горле, и все мои тренировки пошли насмарку, а в комнате воцарилась гробовая тишина. Поэтому я рассказала психологу историю о маленькой девочке по имени Мур, с которой я познакомилась несколько лет назад во время волонтерской работы в одной из детских организаций. Я присоединилась к этой организации в рамках проекта, в ходе которого мы давали частные уроки ученице, испытывающей трудности в школе. Координатор проекта рассказала мне, что семья девочки живет на скромный доход, ее мать страдает тяжелым заболеванием, а отец едва способен обеспечить семью пропитанием.
Я была полна тревог, когда направлялась на машине в отдалённый район города, где стояли старые дома с облупившейся краской на стенах. У входа меня ждала милая и весёлая девочка, чья улыбка озаряла её унылый дом. Мы сели за обеденный стол, и она предложила мне ягодный сок, после чего мы приступили к выполнению её домашних заданий. Её мать сидела в инвалидном кресле, выглядя старой и рассеянной, а отец, с которым я встретилась всего на мгновение, поблагодарил меня и вышел из дома. Он выглядел бледным, истощённым и уставшим, точно так же, как и здание, в котором они жили. Когда я уходила, я плакала, не сдерживая слёз. Я рассказала психологу о том чувстве очищения, которое охватило меня после этого доброго дела, и тогда из моих глаз скатилась маленькая слёза. И это был мой ответ на её вопрос — почему я хочу стать врачом.
Я вызываю пациентку № 51 в кабинет. Мы с Эмришем хорошо справляемся с управлением клиникой. У меня урчит в животе, и я вспоминаю, что с утра ничего не ела. Кажется, самое время сбежать в кафетерий, до которого две минуты ходьбы. Но в этот момент, как по волшебству, в кабинет входит Семдар, пациентка № 51. Я сразу же её вспомнила — милая женщина, у которой был аппендицит, и именно я делала ей операцию месяц назад. Сегодня она пришла сюда на осмотр. Семдар раскрывает объятия, чтобы тепло обнять меня, а затем ставит на столик передо мной корзинку с множеством вкусных шоколадных конфет.
Есть пациенты, которые, несмотря на то что им спасли жизнь, уходят из больницы домой и едва ли поздороваются с персоналом; а есть такие, которым достаточно назначить дату обследования или облегчить боль в отделении неотложной помощи, чтобы они сопровождали лечащего врача повсюду, наполненными благодарностью взглядами.
«Доктор Яэль, я так рада вас видеть!» — говорит Семдар, сидя с лучезарной улыбкой.
Мы немного поболтаем, затем я осматриваю её и испытываю огромную радость, видя, что шрамы после операции зажили хорошо. В этот момент я чувствую такой сильный голод, что без колебаний съедаю принесённую мне шоколадку и предлагаю ей немного. Внезапно мой день кажется мне ярче, и я чувствую желание пережить ещё больше таких моментов.
Я ускользаю на мгновение, чтобы сбегать в туалет, прежде чем примет следующий пациент. Получаю сообщение в WhatsApp — это Мири, одна из моих лучших подруг по медицинскому факультету, которая сейчас является ординатором-педиатром и работает в клинике «Фонд больных»: «Эй, Яил, можно я тебе позвоню? Мне нужна консультация».
Зайдя в туалет, я смогла найти минутку спокойствия, вдали от всего суеты снаружи, и позвонила ей.
Дружба, зародившаяся в медицинском факультете, с годами укрепляется и превращается в своего рода консультативную сеть. Иногда я отправляю Мери фотографию кожной сыпи и спрашиваю её мнения, а иногда она консультируется со мной по поводу хирургической проблемы, связанной с одним из её соседей. Иногда трудно объяснить, насколько важна эта сеть. Я использую те несколько минут затишья, которые у меня есть, чтобы позвонить ей. Мири отвечает сразу же. Она знает, как я с четвёртого курса медицинского факультета мечтал стать детским хирургом, и особенно хорошо помнит тот день, когда мы сидели у фонтана на территории медицинского факультета: как я была счастлив, как мои глаза сияли от радости, когда я рассказывал ей об операции по удалению аппендицита, которую я наблюдал у маленького ребёнка. С тех пор она делится со мной всеми своими хирургическими случаями.
«Я в поликлинике, — говорит Мири, — здесь девятимесячный мальчик по имени Юваль. Я осматриваю его вместе со специалистом. Ребёнок всё утро не переставал рвать, а сейчас выглядит вялым. Родители очень переживают. Мы подозреваем у него кишечную непроходимость, поэтому направили его в детское отделение неотложной помощи. «Ты сегодня дежуришь?» — спрашивает она. Я отвечаю утвердительно.
«Сейчас я занята в поликлинике», — продолжаю я, — «но, скорее всего, меня вызовут в детское отделение неотложной помощи после того, как ребенку сделают УЗИ. Скажи родителям, чтобы они немедленно приехали в детское отделение неотложной помощи». По окончании разговора я звоню в детское отделение неотложной помощи и сообщаю одному из дежурных врачей о предполагаемом поступлении ребенка.
Я вспоминаю тот первый раз, когда я проводила операцию по устранению инвагинации кишечника вместе с доктором Шинхафом, детским хирургом. Взаимное впадение кишечника — это опасное состояние, при котором одна часть кишечника входит в другую, как телескоп, что приводит к кишечной непроходимости; если лечение не будет оказано своевременно, это может привести к некрозу кишечника, что ставит жизнь ребёнка под угрозу. Я закончила разговор с отделением неотложной помощи и представил себе пистолет, появляющийся в первой серии этого сериала, в глубине души понимая, что в третьей серии прозвучит выстрел… но у меня ещё есть время.
11 часов утра
После окончания работы в амбулатории мы с Эмришем вернулись в палату, и у меня наблюдался лёгкий гипергликемический синдром, так как я запихнул в рот три кусочка молочного шоколада с орехами, которые мне дала Семдар, моя пациентка. Учитывая долгие и изнурительные рабочие часы врачей, нехватку времени на еду, а также накопившуюся усталость и нечеловеческие условия труда, можно было бы предположить, что врачи будут терять вес, но ситуация оказалась совершенно противоположной. Количество бутербродов с сыром на тосте, которые я съедал посреди ночи, а также картофельных чипсов, купленных из автомата, потому что я не находил времени на ужин, и даже подносы с пиццей, которые мы с коллегами съедали глубокой ночью — всё это и многое другое привело к тому, что средний показатель набора веса в отделении, казалось, только и делал, что рос. Например, выпуклый живот, который наработал Шпит, старший ординатор, был типичным животом ординатора, сформировавшимся за годы тяжелой работы и неконтролируемого переедания в двух основных зонах больницы: первая — в кухне отделения детской хирургии, расположенной в здании детского стационара, где мы всегда находили жареные куриные наггетсы разных форм, маленькие макароны и разнообразные молочные десерты; вторая — комната ординаторов-радиологов, находившаяся вдали от шума отделения неотложной помощи, куда им приносили на дежурство вкусную еду, которую они раскладывали в разноцветные пластиковые контейнеры, и мы ели её, получив частичное разрешение.
«Остались ли какие-нибудь задачи, которые нужно выполнить в отделении?» — спрашивает меня Эмериш, пока мы поднимаемся по лестнице, потому что лифты были заняты, и я немного запыхался от перенапряжения, вызванного сочетанием большого количества шоколада и того факта, что я не в лучшей физической форме.
«Ещё нужно составить выписки из больницы», — говорю я, задыхаясь. «Я не нашла подходящего способа убедить центр лечения наркозависимости, что Бергман подходит для перевода к ним, то же самое касается Янаи и отделения интенсивного ухода. Сегодня я получила только одно разрешение на проведение двух компьютерных томографий брюшной полости. Доктор Клингер не дала согласия на обследование грудной клетки и брюшной полости Алексея, у которого метастазы рака; по её мнению, это обследование не является срочным. «Ах да, нам нужно заглянуть к Рут в палату № 5, чтобы узнать результаты колоноскопии». Эмериш кивнул, держа в руках пакет с пирожками «бурек», которые он купил сегодня утром по дороге в клинику и которые к этому моменту уже остыли и потеряли свой вкус.