Ведьмак в двадцать первом веке. История о любви, магии и человеке, который проснулся не в своём веке

Введение

В моей прежней жизни всё, что требовало ума, делалось медленно. Настой из сердечной травы стоял у печи три ночи. Зелье от лжи требовало, чтобы его помешивали левой рукой, пока правая держит в кармане серебряную пуговицу. Даже простая мазь от занозы получалась лучше, если перед этим полчаса не ругаться. Не потому, что мазь обижалась. Просто ругань сбивала счёт каплям.

Теперь же люди хотят, чтобы мир отвечал сразу. Они касаются пальцем стеклянной дощечки, и там появляется погода, чужое лицо, ругань, карта, пирог, обещание любви, инструкция к чайнику, который кипятит воду без огня. Я впервые увидел этот чайник в доме, который когда-то был моим, а теперь назывался «музейным объектом регионального значения». На табличке у двери было написано, что здесь, предположительно, жил неизвестный знахарь конца семнадцатого века. Я стоял перед этой табличкой в собственных сапогах, с собственным котом на руках, и долго думал, что именно в слове «предположительно» хочется проклясть первым.

Кота звали Репей. Он был белым, толстым, нахальным и считал себя главным последствием сотворения мира. В старом времени он питался мышами, куропатками и тем, что я не успевал убрать со стола. В новом времени он за три дня научился узнавать звук открывающегося пакетика с рыбным кормом, после чего окончательно решил, что прошлое было ошибкой. Я, в отличие от него, поначалу держался за прошлое обеими руками. Там у меня были ступка, котёл, дубовая метла, шкаф с травами, долги перед сапожником и несколько людей, которым я должен был вернуть деньги или хотя бы не попадаться на глаза. Здесь у меня была музейная кровать за ограждением, холодильник, в котором молоко жило дольше честного торговца, и телефон, где женщины улыбались так, будто у каждой за спиной стоял художник с мягкой кистью и доброй совестью.

Эта книга не о том, как я стал современным человеком. Я им до сих пор не стал. Современный человек идёт через улицу, не читая молитву всем лесным духам по порядку. Современный человек покупает хлеб, не спрашивая у продавца, не подмешан ли туда мел от жадности. Современный человек говорит «созвонимся» и не испытывает ужаса от мысли, что голоса можно вытаскивать из воздуха, как рыбу из пруда. Я же первое время кланялся микроволновой печи, потому что она гудела с достоинством небольшого божества. Потом мне объяснили, что это не божество, а бытовой прибор. Разница, как выяснилось, в том, что бытовой прибор можно вернуть по гарантии. С божествами это редко удавалось.

Эта книга о любви, что хуже. Любовь пережила чуму, войны, смену шляп, исчезновение добрых плащей, появление брюк на женщинах, исчезновение стыда у мужчин в коротких штанах и изобретение маленьких картинок, где люди показывают еду перед тем, как её съесть. Любовь изменила одежду, но не повадки. Она всё так же заставляет умного человека стоять под дождём, писать глупости, бояться молчания, проверять, не ответили ли ему, хотя ответить никто не обещал. Только раньше человек ждал гонца, а теперь смотрит на экран. В остальном страдание осталось почти нетронутым прогрессом.

Я не собирался искать любовь в двадцать первом веке. Честно говоря, я и в семнадцатом делал это не слишком успешно. У меня была репутация человека полезного, но неприятного. Ко мне приходили за мазью от бородавок, порошком от ночных криков, узелком от дурного глаза, иногда за любовным отваром, хотя я всегда предупреждал, что такие вещи возвращаются к хозяину боком. Люди слушали предупреждение, кивали, а потом спрашивали, нельзя ли сделать порцию покрепче. В этом смысле века тоже мало что изменили. Сейчас человек говорит, что хочет здоровых отношений, а сам выбирает того, кто отвечает через три дня и ставит многоточия как капканы.

Меня звали Савелий Чертополохов. В наших местах фамилии обычно происходили от того, что росло возле дома, застревало в шерсти скота или однажды испортило кому-нибудь свадьбу. Чертополох испортил свадьбу моему прадеду: зацепился за штанину жениха, тот споткнулся, упал лицом в пирог и так рассмешил невесту, что она всё равно за него вышла. Хорошая была женщина, судя по семейным рассказам. С тех пор у нас в роду считалось, что колючая вещь может принести счастье, если не требовать от неё мягкости.

Мне было сорок два года в тот день, когда я сварил отвар, который не собирался варить. Сорок два в моём времени считались возрастом серьёзным, но не окончательным. Человек уже начинал вздыхать, поднимаясь с лавки, но ещё мог рубить дрова и строить планы. Мой план был прост: сделать настой, который помогал бы людям слышать правду от любимого человека, не бросаясь сразу в слёзы, драку или монастырь. Хорошая вещь для брака. В браке, как я наблюдал на заказчиках, большинство бед происходило не от недостатка любви, а от того, что люди произносили правду так, будто бросали камень в окно.

Настой должен был быть мягким. Пять лепестков ночной мальвы, три волоска с хвоста чёрного козла, щепоть соли, капля уксуса, перо болотной совы. Последний ингредиент я перепутал. Не сильно, как мне тогда показалось. Перо совы и перо зеркальной сороки лежали рядом, а Репей именно в тот момент решил, что ему необходимо пройти по столу и проверить, не завелась ли в ступке еда. Я оттолкнул кота, ругнулся, сбился, бросил не то перо, а потом, чтобы не терять ночь, добавил вторую щепоть соли. Опытный человек поймёт: в магии вторая щепоть соли чаще всего означает, что утром придётся мыть потолок.

Потолок я не помыл. Я его потерял.

Когда пар из котла ударил мне в лицо, я успел подумать только о том, что настой пахнет не правдой, а горелыми яблоками. Потом пол ушёл вниз, стены стали прозрачными, Репей завыл так, будто увидел собаку размером с церковь, и всё моё хозяйство сжалось в одну горячую точку. Я упал на спину уже в другом времени. Надо мной висела лампа без пламени, вокруг стояли люди в странной одежде, а одна женщина с бейджем на груди говорила группе посетителей: «Перед вами реконструкция быта деревенского целителя. Обратите внимание на котёл. Он, конечно, не использовался для настоящей магии, но помогает создать атмосферу».

Я лежал под этим котлом, вытирал с лица пыль трёх веков и понимал, что у атмосферы сегодня будет тяжёлый день.

Можно было бы сделать вид, что я быстро освоился. Это было бы красиво, но враньё. Первую неделю я подозревал лифт в людоедстве. Вторую неделю учился не вскрикивать при виде автоматических дверей. На третьей неделе меня познакомили с интернетом, и я понял, что человечество получило доступ ко всем знаниям мира и использует его, чтобы спорить с незнакомцами о супе. На четвёртой неделе я узнал о сайтах знакомств. Это случилось вечером, когда директор музея, женщина с деловым лицом и добрым сердцем, принесла мне телефон и сказала, что, если я собираюсь оставаться в их времени, мне нужно заводить социальные связи.

Я спросил, продаются ли они на рынке.

Она устала посмотрела на меня и открыла приложение, где мужчины и женщины выбирали друг друга, проводя пальцем по экрану. Мне объяснили, что это современное сватовство. Без свахи, без козы в подарок, без обсуждения приданого, без тёток за занавеской. Человек сам показывает себя миру: вот моё лицо, вот мой возраст, вот я на фоне моря, вот я с собакой, вот я умею держать бокал, вот я люблю путешествия, честность и хороший кофе. Никто не писал: «я храплю», «я боюсь разговоров о деньгах», «я исчезаю, когда мне становится неловко», «я ищу не любовь, а доказательство, что меня ещё можно хотеть». В этом я сразу узнал людей. Век меняется, а человек всё так же выставляет на окно яблоки без червоточин и прячет под лавкой ведро гнили.

Директор музея сказала, что мне тоже нужен профиль. Я отказался. Потом увидел, как она показала мне фотографию мужчины моего возраста, который написал: «ищу ведьму с чувством юмора». Я сказал, что это оскорбительно. Она сказала, что это шанс. Репей сказал, что шансом пахнет только пакет с тунцом, но его мнения никто не спрашивал.

С этого и началась моя новая жизнь: между котлом и электрическим чайником, между старой магией и новой суетой, между страхом потерять себя и желанием, чтобы хоть один человек посмотрел на меня не как на музейную редкость. Я не стал моложе, мудрее или приятнее. Я не нашёл волшебного ответа на вопрос, зачем люди мучают друг друга ожиданием. Я только понял, что любовь в любом времени требует одного и того же: выйти из дома, где всё знакомо, и рискнуть выглядеть смешно.

Для человека с моей гордостью это почти смертельное занятие.

Но я всё равно вышел.

Чайник, который кипел без огня

Чайник, который кипел без огня

В тот день, когда я впервые увидел Лидию Орлову, у меня в кармане лежал засушенный язык ящерицы, три булавки, кусок мела, телефон с трещиной поперёк экрана и записка, где крупными буквами было написано: «НЕ УГРОЖАТЬ ПОСЕТИТЕЛЯМ ПРОКЛЯТИЯМИ ДО ОБЕДА». Записку написала Нина Сергеевна, директор музея. Она считала, что после обеда люди уже устают и угрозы воспринимают как часть программы. Я считал, что человек, пришедший в чужой дом и тычущий пальцем в чужой котёл, сам выбирает судьбу. Мы сошлись на компромиссе: до обеда я улыбался. Получалось плохо, но старался.

Музей открывался в десять. Раньше в это время я обычно уже успевал нарубить дров, проверить силки, сварить кашу, обругать Репея за попытку украсть сало и поставить на огонь какой-нибудь заказ. Теперь я в десять стоял у двери собственного дома, который перестал быть моим, и слушал, как Нина Сергеевна объясняет первой группе посетителей правила. Не трогать экспонаты. Не кормить кота. Не заходить за верёвочное ограждение. Не задавать артисту личных вопросов.

Последнее правило она добавила после того, как одна школьница спросила, почему у меня нет жены, если я такой древний. Я ответил, что жён разогнали волки. Школьница расплакалась. Её учительница написала жалобу. Нина Сергеевна потом долго объясняла мне, что современному человеку можно врать только в тех случаях, когда он заранее купил билет на представление.

Первой вошла семья с двумя мальчиками, которые сразу же увидели Репея. Репей лежал на лавке, свесив одну лапу и изображая больного аристократа. Мальчики приблизились к нему с выражением охотников на крупного зверя. Репей открыл один глаз. Я успел сказать: «Не стоит». Старший мальчик уже тянул руку.

Кот ударил мягко, без когтей. Он тоже старался до обеда.

Мальчик отдёрнул руку, мать сказала: «Какой характерный котик», а отец сфотографировал всё это с восторгом человека, который заплатил за билет и получил больше, чем ожидал. Я помешал в котле деревянной ложкой. В котле кипел морс из клюквы, потому что Нина Сергеевна запретила мне варить настоящие зелья во время экскурсий. По её словам, страховая компания не покрывала превращение посетителей в жаб. Я спросил, покрывает ли она обычную глупость. Она сказала, что если бы покрывала, страховые компании разорились бы за неделю.

Я рассказывал посетителям о травах. Честно рассказывал. Про зверобой, который помогает не от разбитого сердца, а от ран и плохого сна. Про полынь, которую люди любят тащить в любовные отвары, хотя от любви полынь помогает так же, как холодная вода помогает от пожара в кузнице. Про мяту, которая успокаивает желудок лучше, чем совесть. Посетители слушали, улыбались, снимали меня на телефоны. Иногда я забывал, что должен быть «персонажем», и говорил слишком серьёзно. Тогда они начинали слушать внимательнее.

Так было и в тот раз. Я объяснял, почему нельзя просить у травы больше, чем она может дать.

«Любая вещь имеет предел, - сказал я. - Человек хочет, чтобы настой сделал его смелым. А настой может только убрать дрожь в руках. Смелость всё равно придётся добывать самому. Человек хочет, чтобы любовное питьё привело к нему нужную женщину. А питьё может только на короткое время распахнуть дверь, которую он потом сам же захлопнет своей трусостью, жадностью или привычкой говорить о себе два часа подряд».

Отец мальчиков засмеялся первым. Потом засмеялись остальные. Я не понял почему. Это было не смешное место.

После первой группы была вторая, потом третья. К полудню я устал от улыбки так, будто таскал камни. Репей устал от людей и ушёл под кровать, где хранил собственное мнение о культуре. Нина Сергеевна заглянула в дом, проверила, не проклят ли кто-нибудь, и оставила на столе пакет с булкой и сыром. Булку я узнал. Сыр тоже. Пакет, правда, выглядел так, будто его сделали из застывшего воздуха.

Я ел у окна и смотрел на парк. Раньше за этим окном был лес. Не красивый парк с дорожками, урнами и людьми, которые бегут без видимой погони, а настоящий лес: мокрый, тёмный, шумный, с корнями, о которые спотыкаешься, и птицами, которые ругаются лучше пьяных плотников. Я знал там каждую тропу. Знал, где растёт сонная крапива, где по весне выходят белые грибы, где лучше не ходить после дождя, потому что земля становится жадной и тянет сапоги вниз. Теперь там стояли фонари, лавочки, павильон для свадебных фотографий и табличка «Газон не выгуливать».

Я долго пытался понять, кто кого не должен выгуливать.

Телефон пискнул. Я вздрогнул, хотя за месяц уже должен был привыкнуть. На экране всплыло сообщение от Нины Сергеевны: «После обеда придёт журналистка. Будет материал о музее. Веди себя нормально».

Я написал в ответ: «Нормально для какого века?»

Она прислала лицо, которое смеялось до слёз. Сначала я решил, что у неё случилась беда с глазами. Потом вспомнил, что современные люди часто выражают чувства жёлтыми кружками. Удобно, наверное. В моё время, если человек плакал от смеха, это было видно без кружков.

Журналистка пришла в половине второго. Я понял, что это она, ещё до того как Нина Сергеевна представила её. Посетители входят в музей одинаково: сначала смотрят на потолок, потом на котёл, потом на меня, потом снова на котёл, потому что котёл не отвечает взглядом. Эта женщина вошла иначе. Она остановилась у порога и не стала сразу доставать телефон. Посмотрела на пол, на стены, на тёмные балки, на полки с пустыми пузырьками, на мой старый стол. Не жадно, а внимательно. Как человек, который понимает: в чужом месте надо сначала помолчать.

На ней было тёмно-синее пальто, хотя день был тёплый. Волосы собраны на затылке, лицо спокойное, усталое, без той вечной яркости, которую я видел на фотографиях в приложении для знакомств. Ей было, наверное, около сорока. В моём времени про такую женщину сказали бы: пора бы быть при доме, при муже, при детях, при заботах, которые не спрашивают, хочешь ты их или нет. В этом времени женщина могла стоять одна в дверях, держать в руках блокнот и смотреть так, будто сама выбирает, куда идти дальше. Мне это понравилось. И немного напугало.

«Савелий Чертополохов?» - спросила она.

«Предположительно», - ответил я.

Нина Сергеевна кашлянула у неё за спиной. Журналистка подняла бровь.

«Лидия Орлова. Я пишу для городского журнала. Хотела поговорить с вами о новом формате музея».

«О формате можно поговорить с Ниной Сергеевной. Я здесь отвечаю за котёл, угрозы и атмосферу».

«Атмосфера как раз интереснее всего».

Она сказала это без улыбки, и мне стало сложнее прятаться за привычную колючесть. С людьми, которые смеются, проще. Их можно уколоть, и они уходят довольные, будто получили сувенир. С людьми, которые слушают, надо либо говорить правду, либо молчать. Я не любил оба занятия, если рядом не было горячего чая.

«Чай будете?» - спросил я.

Нина Сергеевна схватилась за виски. Она боялась, что я снова начну показывать гостям электрический чайник как чудо инженерной магии. Но Лидия кивнула.

«Буду. Без сахара».

Я уважительно посмотрел на неё. Человек, который пьёт чай без сахара, или силён духом, или уже многое пережил.

Электрический чайник стоял на отдельной тумбе. Я всё ещё не доверял ему до конца. Он кипятил воду быстро, послушно, без дыма и без просьб подложить полено. В первый день я решил, что внутри сидит маленький огненный дух. Нина Сергеевна открутила крышку и показала железное дно. Дух не обнаружился. Это не успокоило меня. Некоторые духи как раз тем и опасны, что не обнаруживаются.

Пока вода грелась, Лидия смотрела на мои руки. Не на лицо, не на костюм, не на котёл. На руки. Руки выдавали меня сильнее, чем одежда. Пальцы в мелких шрамах, ногти короткие, кожа сухая от трав, огня и старого мыла. Мне выдали современный крем, но я забывал им пользоваться. В моём времени мужчина, который каждый вечер мажет руки пахучей мазью без медицинской причины, вызвал бы вопросы. В новом времени, как мне объяснили, вопросы вызывает мужчина, который этого не делает.

«Вы правда сами пишете рецепты для демонстраций?» - спросила Лидия.

«Для демонстраций пишу безопасные. Для себя другие».

«Другие это какие?»

«Которые не нравятся страховой компании».

Она записала. Я пожалел, что сказал. Журналисты, как выяснилось, похожи на сорок: хватают блестящее и уносят в гнездо текста.

Мы сели за стол. Точнее, она села, а я сначала убрал со стула Репея. Репей оставил на меня взгляд, означавший, что в старых договорах между человеком и котом такого пункта не было. Потом всё же перебрался на подоконник, откуда мог наблюдать за нами и при случае умереть от голода за двадцать минут до ужина.

Лидия включила маленький прибор и положила его между нами.

«Он записывает разговор», - сказала она. - «Чтобы я ничего не перепутала».

«А если разговор захочет быть забытым?»

«Тогда вы скажете, и я выключу».

Вот тут я впервые посмотрел на неё не как на посетительницу. Современные люди часто обещали одно, делали другое и называли это обстоятельствами. Она сказала просто. Вы скажете, я выключу. Не стала объяснять, почему запись полезна, почему мне нечего бояться, почему всё под контролем. Просто оставила мне право остановить. Маленькая вещь, но я привык замечать маленькие вещи. Из них варится большинство бед и несколько хороших чудес.

«Пишите», - сказал я.

Она спросила, как я оказался в музее. Официальная история, которую придумала Нина Сергеевна, звучала так: я потомок местного рода травников, консультант по исторической реконструкции, человек с необычной биографией и театральной подготовкой. Театральной подготовки у меня не было, если не считать сорока двух лет выживания среди людей, которые хотели от меня невозможного и торговались за каждую монету. Я рассказал официальную историю так плохо, что даже Репей повернулся ко мне спиной.

Лидия слушала и не перебивала. Это было хуже, чем вопросы. Под её молчанием мои слова начинали выглядеть дохлыми рыбами на солнце.

«Вы сами в это верите?» - спросила она наконец.

«В травников? Верю. В род? Приходится. В театральную подготовку? Нет».

Она выключила запись.

Нина Сергеевна, которая делала вид, что рассматривает расписание у двери, сразу напряглась.

«Я могу написать обычный материал», - сказала Лидия тихо. - «Весёлый музей, колоритный персонаж, чай из котла, детям понравится. Все будут довольны. Но вы говорите так, будто каждая фраза проходит через сито. Что останется, если сито убрать?»

Я долго смотрел на пар над чашкой. Пар поднимался тонкими белыми нитями и исчезал. В моём времени по пару гадали. В этом времени по пару судили, что чай ещё можно пить. Иногда новое знание не отменяет старое, а просто делает его менее торжественным.

«Останется старый дом, который стал чужим», - сказал я. - «Кот, который быстрее меня понял преимущества века. Женщина-директор, которая думает, что спасает музей, а на самом деле спасла мне жизнь. И человек, который не знает, кем быть, если больше не надо прятаться за полезностью».

Лидия не записывала. И хорошо. Я бы, наверное, замолчал.

«Полезностью?»

«Раньше ко мне приходили только когда что-то болело, чесалось, не спалось, не любилось или не рожалось. Я был нужен, пока у людей была беда. Без беды им было спокойнее держаться подальше. Здесь то же самое, только вежливее. Люди покупают билет, смотрят на меня, радуются, что странность стоит на своём месте, за расписанием и противопожарной инструкцией. Потом уходят пить кофе. Я опять нужен, пока развлекаю».

«А вам хочется быть нужным иначе?»

Вопрос был простой. От таких и некуда деваться.

Я мог бы пошутить. Сказать, что мне хочется быть нужным как поставщик горячего обеда и кошачьего корма. Мог бы спросить, не собирается ли она писать обо мне роман. Мог бы нахмуриться и вернуть запись к официальной истории. Вместо этого я почему-то сказал правду.

«Хочется, чтобы кто-нибудь остался после того, как надобность закончилась».

За окном прошла группа школьников. Один мальчик прижал лицо к стеклу, увидел Репея и радостно замахал. Репей отвернулся. У каждого свои границы.

Лидия включила запись не сразу. Сначала допила чай. Потом сказала:

«Это уже не материал о музее».

«А о чём?»

«О человеке, который три века назад тоже был бы современным, просто для своего времени».

Я усмехнулся.

«Меня бы в любом времени считали неудобным».

«Это не худшее, что может быть с человеком».

Она сказала это так, будто знала не понаслышке. Я заметил у неё на пальце след от кольца. Самого кольца не было. В старом времени такой след мог значить вдовство, ссору, бедность, дурной знак, жару, при которой кольцо натирает кожу, или мужа, выброшенного из дома вместе с сапогами. В новом времени, как я уже понял, знаки стали ещё запутаннее. Люди могли жить вместе без брака, любить без верности, расставаться без объяснений, носить кольцо для красоты и не носить по убеждениям. Магия на таком фоне выглядела простой ремесленной работой.

Я не спросил. Хотел, но не спросил. Есть вопросы, которые похожи на нож: вроде бы инструмент, а достанешь не вовремя, и кровь на столе.

После интервью Лидия попросила показать ей сад. Садом теперь назывались три клумбы у боковой стены, где музей выращивал травы для вида. Настоящий сад умер вместе с лесом. Но я всё равно вышел. День был ясный, ветер таскал по дорожке сухие листья, в парке пахло кофе из киоска и мокрой землёй после утреннего полива. Репей пошёл за нами, потому что не доверял журналистам и, возможно, надеялся, что у них в сумке есть еда.

У клумбы Лидия присела и потрогала листья шалфея.

«Мама выращивала такой на балконе», - сказала она. - «Говорила, что шалфей помогает от всего, кроме дурного характера».

«От дурного характера помогает только расстояние».

«Вы женаты, Савелий?»

Вот оно. Личный вопрос, запрещённый правилами. Но теперь Нины Сергеевны рядом не было, и я мог сам выбрать, отвечать или превратить разговор в шиповник.

«Нет».

«Были?»

«Почти».

Она подняла голову.

«Почти это как?»

«Это когда уже купил хорошую рубаху, договорился с человеком, который умеет печь свадебный пирог, и даже перестал спорить с мыслью, что придётся делить кровать. А потом невеста решила, что жить с целителем значит каждую ночь ждать, не принесут ли к двери чужую беду. Она была права. Я тогда обиделся, а потом понял: человек имеет право не хотеть чужих бед у себя под окном».

«Вы её любили?»

«Я любил мысль, что меня выбрали».

Лидия ничего не сказала. И снова это молчание оказалось точнее сочувствия.

Я наклонился к клумбе, сорвал сухой листик с мяты и растёр между пальцами. Запах был слабый, городской. Растение жило в правильной земле, получало воду по расписанию, но в нём не было привычной злости дикого роста. Оно не боролось за место. Может, поэтому и пахло тише.

«А вы?» - спросил я. - «Замужем?»

Она посмотрела на след от кольца, будто он сам мог ответить.

«Была. Развелась два года назад».

«Он умер?»

Она рассмеялась. Не обиделась, просто рассмеялась.

«Нет. Хотя первое время я иногда представляла это как удобное объяснение. Люди лучше понимают смерть, чем развод. Смерть делает тебя несчастной, но приличной. Развод заставляет всех думать, кто виноват».

Я кивнул. Это было понятно. В моём времени разводов почти не было, зато были браки, в которых люди десятилетиями жили как два соседних государства после войны: не стреляют, но границу помнят.

«Кто был виноват?» - спросил я.

«Оба. Но по очереди. Так обиднее».

Репей в этот момент сел между нами и громко зевнул. Он не любил разговоры, в которых не упоминалась еда. Лидия наклонилась и протянула ему руку, не сверху, как делают самоуверенные люди, а сбоку, давая понюхать. Репей понюхал, подумал и позволил коснуться лба. Это было почти благословение. Я испытал странную ревность к собственному коту.

«Он вас одобрил», - сказал я.

«А вы?»

Вопрос был сказан легко, почти шуткой. Но я на мгновение растерялся. В приложении знакомств люди спрашивали друг друга о любимых фильмах, целях, росте, отношении к детям, знаке зодиака, хотя звёзды, по моему опыту, редко вмешиваются в человеческую глупость без особой просьбы. А тут женщина стояла у клумбы с шалфеем и спрашивала, одобрил ли я её. Смешно. Неприлично быстро. Приятно.