Ведьмак в двадцать первом веке. История о любви, магии и человеке, который проснулся не в своём веке
- -
- 100%
- +
«Я пока наблюдаю», - сказал я.
«Осторожный ответ».
«Я старый человек. У нас осторожность появляется вместе с болью в пояснице».
Она улыбнулась. Потом достала телефон.
«Можно сфотографировать вас здесь? Не для насмешки. Для материала».
Я уже привык к фотографиям, но всё равно не любил их. В старом зеркале лицо было милосерднее. Оно дрожало в мутном стекле, терялось в пятнах, давало человеку право не знать точное количество морщин. Камера нового времени считала всё. Линии у глаз, пятно на щеке, усталость в уголках рта, неудачно торчащую прядь. Она была похожа на слишком честного знакомого, которого не зовут в гости.
«Можно», - сказал я. - «Только Репей должен быть в кадре. Без него я выгляжу как человек, который сам выбирал эту шляпу».
Шляпу, к слову, мне выдали музейщики. Моя настоящая исчезла вместе с метлой. Новая была чёрная, с широкими полями и чуть загнутым верхом, покупалась в магазине праздников и пахла складом. Посетители обожали её. Я терпел. В старом времени мужчина в такой шляпе выглядел бы не знахарем, а человеком, который проиграл спор пьяным музыкантам. Но Нина Сергеевна сказала, что аудитории нужен узнаваемый образ. Я спросил, не нужен ли аудитории узнаваемый удар посохом. Она сделала вид, что не слышит.
Лидия сфотографировала меня с Репеем у шалфея. Потом показала снимок. Я ожидал увидеть усталого старого чудака. Увидел усталого чудака, но не такого уж старого. Может, дело было в свете. Может, в том, что Репей в кадре смотрел на меня снисходительно, и рядом с ним любой человек выглядел моложе из чувства сопротивления.
«Неплохо», - сказал я.
«Это высокая похвала?»
«Для меня почти признание в любви».
Слова вылетели сами. В воздухе они повисли неловко, как бельё, забытое под дождём. Я тут же захотел их поймать и засунуть обратно в рот. Лидия посмотрела на меня внимательно, но без торжества. Хороший человек не радуется чужой неловкости слишком явно.
«Тогда я польщена», - сказала она.
Мы вернулись в дом. Следующая экскурсия уже ждала у входа, Нина Сергеевна махала мне рукой так, будто от этого я мог быстрее стать нормальным. Лидия убрала блокнот в сумку.
«Я пришлю текст на согласование», - сказала она.
«Согласование это когда я могу запретить вам писать глупости?»
«Это когда вы можете указать на фактические ошибки. Глупости я защищаю сама».
«Разумно».
Она протянула мне визитку. На маленьком прямоугольнике были её имя, телефон, почта и название журнала. Современные люди раздают кусочки себя с удивительной лёгкостью. В моём времени, чтобы получить адрес женщины, нужно было знать её тётку, брата, соседку или хотя бы лавку, где она покупает ленты. Здесь всё лежало на плотной бумаге.
«Если вспомните что-то важное, напишите», - сказала она.
Я посмотрел на визитку. Потом на неё.
«А если вспомню неважное?»
«Тогда тоже можно».
Она ушла. Просто ушла, а дом почему-то стал тише, хотя через минуту в него вошли пятнадцать школьников и один учитель с лицом человека, который уже пожалел о выборе профессии. Я провёл экскурсию. Рассказал про травы. Дал детям понюхать сухую мяту. Не проклял мальчика, который спросил, настоящий ли у меня нос. Нина Сергеевна осталась довольна. Репей украл у школьницы бутерброд и тоже остался доволен.
К вечеру я устал так, что даже чайник казался слишком требовательным. Последняя группа ушла, музей закрылся, Нина Сергеевна проверила кассу, выключила часть света и сказала:
«Журналистка хорошая. Только не наговори ей лишнего».
«Что считается лишним?»
«Всё, после чего мне звонят из администрации города».
Она ушла. Я запер дверь, хотя в доме с музейной сигнализацией это было больше привычкой, чем защитой. Репей запрыгнул на стол и сел рядом с визиткой Лидии. Положил на неё лапу.
«Не смей», - сказал я.
Он посмотрел на меня невинно. У котов невинность устроена просто: они ещё не сделали то, что уже решили сделать.
Я забрал визитку и сел у окна. В парке зажглись фонари. Люди шли по дорожкам парами, с собаками, по одному, с бумажными стаканами, в наушниках, в разговорах, в своих маленьких беспокойствах. Где-то смеялась женщина. Где-то ребёнок требовал мороженого с такой силой, будто от этого зависела судьба княжества. Машины шуршали за деревьями. Город жил, не спрашивая, успел ли я привыкнуть.
Телефон лежал рядом. Я знал, как написать сообщение. Нина Сергеевна научила. Надо открыть зелёный значок, нажать на карандаш, выбрать имя или набрать номер, потом коснуться строки и писать. Простое дело. Я в жизни делал вещи сложнее: ловил болотный огонёк в бутылку, вытаскивал из человека сглаз, мирил двух соседей, которые делили грушу семь лет, перевязывал рану после кабаньего клыка, врал сборщику налогов с лицом честного человека. Но написать женщине «вы хорошо пьёте чай» оказалось труднее.
Я набрал: «Вы хорошо пьёте чай».
Посмотрел. Стер.
Набрал: «Уважаемая Лидия, если вам понадобятся уточнения по травам, я готов».
Получилось так, будто я предлагаю ей купить мешок сушёной крапивы. Стер.
Набрал: «Сегодня после вашего ухода дом стал тише».
Слишком голо. Стер быстрее, чем Репей ворует рыбу.
Кот наблюдал с подоконника.
«Не смотри так. Ты вообще лижешь собственную спину при гостях».
Репей моргнул. Это был сильный ответ.
Я отложил телефон. Встал, налил воды в чайник, нажал кнопку. Красный огонёк вспыхнул у основания. Вода начала шуметь. Вот что мне нравилось в этом приборе: он не требовал от человека душевной смелости. Налил, нажал, дождался. Чайник не спрашивал, зачем тебе кипяток, не вспоминал твои прежние ошибки, не советовал быть собой. Он просто делал своё дело. Может, поэтому я так быстро к нему привязался.
Пока вода закипала, я достал старую тетрадь. Настоящую, не музейную. Нина Сергеевна купила мне её в книжном магазине, когда поняла, что телефонные заметки доводят меня до желания выбросить устройство в реку. В тетради я записывал всё, что могло пригодиться: новые слова, цены, странности, имена людей, которых нельзя пугать, устройство городского транспорта, список продуктов, которые Репей признавал пищей. На последней странице я начал раздел «Свидания».
Пока там было пусто.
Я написал: «Лидия Орлова. Журналистка. Пьёт чай без сахара. Слушает молчание. Не смеётся там, где человек не шутил. Разведена. Шалфей знает с детства. Кота гладит правильно».
Подумал и добавил: «Опасна».
Не потому, что она могла причинить вред. Такие люди опасны иначе. Они видят место, где ты кое-как прикрыл доской яму, и не наступают туда, не тычут палкой, не зовут соседей посмотреть. Просто смотрят рядом. И ты сам вдруг понимаешь, что всю жизнь ходишь вокруг этой ямы, делая вид, будто это часть двора.
Чайник щёлкнул. Я заварил чай, сел за стол и снова взял телефон. Визитка лежала передо мной. Цифры номера казались заклинанием, только без привычной уверенности, что если всё сделать правильно, результат будет понятен. В магии хотя бы знаешь: перепутал перо, улетел на три века. В человеческих разговорах можно всё написать правильно и всё равно оказаться дураком.
Я набрал номер. Пальцы вспотели. Телефон предложил сохранить контакт. Я сохранил: «Лидия чай». Потом открыл сообщение.
«Лидия, это Савелий. Вспомнил важное. Шалфей помогает не от всего. Но он хорошо пахнет, если не держать его в музейной клумбе».
Я перечитал. Не идеально. Но живо. Отправил, пока не струсил.
Сообщение ушло. Маленькая стрелка показала, что слова покинули меня и теперь где-то бегут по невидимым проводам, башням, воздуху или по тем тропам, которыми современные духи носят человеческую суету. Я сидел неподвижно, будто после броска ножа. Репей спрыгнул на пол, подошёл к миске и напомнил, что в мире есть дела важнее чужих ответов.
Я насыпал ему корм. Себе налил чаю. Сделал глоток. Чай оказался слишком крепким, почти горьким. Хороший знак. Сладкие вещи слишком легко принимаешь за добрые.
Телефон молчал пять минут. Потом десять. Потом пятнадцать. За это время я успел решить, что написал глупость, что журналистка уже смеётся над мной с подругами, что номер на визитке, возможно, был рабочий и сообщения туда читать запрещено, что надо немедленно сварить настой против стыда, что такого настоя я не знаю, что его надо придумать, что ингредиентом обязательно должен быть корень упрямства и, может быть, пепел неотправленных писем.
На шестнадцатой минуте телефон пискнул.
«Тогда завтра принесу вам нормальный шалфей. Не музейный. И, если вы не против, выпью ещё чая».
Я прочитал сообщение один раз. Потом второй. Потом третий, чтобы убедиться, что буквы не передумали. Репей запрыгнул на стол и понюхал телефон.
«Она принесёт шалфей», - сказал я.
Кот зевнул.
«И выпьет чая».
Кот лизнул лапу.
«Это, между прочим, событие».
Репей посмотрел на пустую миску, ясно давая понять, что событие должно иметь практическое выражение. Я добавил ему ещё немного корма, хотя по расписанию было рано. Иногда радость требует жертвы, и чаще всего жертвой становится дисциплина.
Я хотел ответить сразу. Потом вспомнил наставления Нины Сергеевны о современном общении. Нельзя отвечать слишком быстро, потому что это выглядит отчаянно. Нельзя слишком медленно, потому что это выглядит грубо. Нельзя писать длинно, потому что человек испугается. Нельзя писать одно слово, потому что человек обидится. Нельзя ставить точку в конце короткого сообщения, потому что точка звучит холодно. Я спросил тогда, почему современные люди просто не говорят, что имеют в виду. Нина Сергеевна сказала: «Добро пожаловать».
Я подождал две минуты. Не выдержал.
«Не против. Чайник будет готов».
Отправил. Потом добавил второе сообщение, потому что правда сама просилась наружу:
«И я тоже».
Сразу пожалел. Потом не пожалел. Потом снова пожалел. Так прошёл остаток вечера.
Ночью я долго не мог уснуть. Дом скрипел уже не так, как раньше. Новые доски скрипят осторожнее старых. Сигнализация в углу мигала зелёным огоньком. Холодильник время от времени вздыхал, как корова, которой приснился налоговый сборщик. Репей спал на моей ноге, придавив её своим весом и своим доверием. За окном шуршал парк. Где-то далеко выла сирена. В старом времени такой звук означал бы существо, которое надо обходить за три поля. В новом - машину, которой все уступают дорогу. Не всё новое хуже.
Я думал о Лидии. Не красиво думал, не возвышенно. Просто вспоминал, как она держала чашку, как не стала записывать мою самую голую фразу, как потрогала шалфей, как сказала, что разведены бывают оба, но по очереди. Это были мелочи. Но человек и входит в жизнь через мелочи. Большие признания приходят позже, когда уже поздно делать вид, что дверь была закрыта.
Мне было сорок два года и три века сверху. Я жил в музее, работал собственной легендой, боялся отправлять сообщения и ждал женщину с шалфеем. Если бы кто-то сказал мне такое год назад, я продал бы ему порошок от бреда и посоветовал меньше пить настой из маковых головок.
Но теперь я лежал в темноте и улыбался.
Недолго. Минуты две, может быть три. Потом Репей пнул меня во сне задней лапой, попал в больное колено и вернул моему лицу привычное выражение. Это тоже было к лучшему. Счастье, если его не щёлкнуть по носу, быстро начинает считать себя хозяином.
Перед самым сном я вспомнил, что утром до прихода Лидии надо прибраться, спрятать язык ящерицы, купить приличное печенье и ни при каких обстоятельствах не рассказывать ей о приложении знакомств, где я за месяц не получил ни одного совпадения, кроме женщины по имени Светлана, которая хотела узнать, умею ли я снимать порчу с бывшего мужа на расстоянии.
Потом я вспомнил, что приличное печенье само не покупается, магазин находится через дорогу, а дорогу я всё ещё переходил с внутренней готовностью составить завещание.
Значит, утро обещало быть трудным.
Хорошо.
Лёгкие утра редко приводят к интересным историям.
Дом, который продавался вместе со мной
Наутро я проснулся от звука, которого в моём старом времени не было и быть не могло. Он был тонкий, злой и настойчивый, будто комар научился точить нож. Я подскочил на музейной кровати, ударился коленом о сундук и первым делом решил, что дом всё-таки проклят. Потом вспомнил: проклят он давно. Просто теперь у проклятий появились батарейки.
Звук шёл из телефона. Телефон лежал на столе рядом с кружкой, в которой вчера остывал чай. Я почти полчаса смотрел на него перед сном и говорил себе, что взрослый ведьмак, проживший тридцать девять лет в лесу, не имеет права бояться плоской дощечки с огоньками. Потом эта дощечка показала мне фотографию женщины, которая кормила пса печеньем в форме сердечек, и я испугался уже не дощечки, а века, в который меня занесло.
На экране мигало имя Меги. Я нажал не туда. Телефон замолчал, потом заорал снова. С третьего раза я попал пальцем в зелёный кружок.
Ты жив? - спросила Меги.
Пока да. Но твоя говорящая табличка пыталась меня извести.
Это будильник. Я поставила тебе напоминание. Сегодня совет Исторического общества. Они придут смотреть, как ты работаешь на туре, и решат, оставлять ли дом или выставлять его на продажу.
Я сел ровнее. Спина щёлкнула так, будто внутри меня кто-то закрыл старый шкаф.
Дом уже стоит на своём месте. Зачем его продавать?
Потому что банк не интересуется чувствами домов. Им нужны деньги.
Слово банк я уже слышал. Меги объясняла его вчера, пока я пытался понять электрический чайник. Банк был чем-то вроде очень богатого ростовщика, только с коврами, улыбчивыми женщинами за стойками и правом смотреть на тебя сверху вниз без всякого титула. В моём времени для такого хватало барона. В этом веке баронов, кажется, заменили учреждения.
Сколько нужно денег? - спросил я.
Меги назвала сумму. Я помолчал. Потом уточнил:
Это в долларах или в душах?
В долларах.
Жаль. Душ у меня было бы больше шансов насобирать.
Не шути про души перед советом. И, пожалуйста, не угрожай никому. Ни носам, ни картошке, ни детям.
Детям я не угрожаю.
Вчера ты сказала мальчику, что если он ещё раз дёрнет кота за хвост, у него до конца месяца будут чесаться пятки.
Это воспитание.
На другом конце Меги глубоко вдохнула. Я уже начал различать её вдохи. Один означал усталость. Второй - тревогу. Третий - что она сейчас объяснит мне правила века, которые никто в здравом уме не стал бы выдумывать.
Сегодня нужно быть дружелюбным. Улыбайся. Варишь лимонад, рассказываешь пару историй, не называешь туристов вторгшимися паразитами. Совет хочет цифры. Если им покажется, что ведьмак привлекает людей, они дадут дому шанс.
А если нет?
Тогда дом продадут. Возможно, под кафе. Или под сувенирную лавку. Или его перенесут.
Я посмотрел на стены. На полки. На маленькое окно, через которое когда-то просачивался утренний туман. Перенести дом. В старом времени такое сказали бы про курятник. Здесь это произносили про место, где умерла моя мать, где я впервые сварил зелье без взрыва, где кот однажды принёс мне дохлого воробья и ждал похвалы три дня.
Дом не лошадь, - сказал я. - Его нельзя вести куда попало.
Поэтому не ссорься с советом.
После звонка я долго сидел на кровати, держа телефон в руке. Бандит спал поперёк моей подушки, выставив перевязанную лапу так, будто это была государственная реликвия. Он открыл один глаз.
Опять она?
Совет придёт решать, жить нам здесь или нет.
Кот зевнул. Скажи им, что дом уже занят. Если не поймут, я испорчу им обувь.
Как?
Посмотрю. У каждого таланта есть путь развития.
Он снова закрыл глаза. Вот почему коты переживают века лучше людей. Они не строят планов, не считают долги, не мучаются вопросом, почему судьба вырвала их из привычного времени. Они видят подушку и занимают её. Видят рыбу и едят её. Видят человека, который мешает, и царапают.
Я пошёл умываться. В ванной меня поджидало двадцать первое столетие во всём своём великолепии. Вода появлялась из стены, тёплая вода тоже, а если нажать маленькую ручку, яма под сиденьем ревела и уносила всё прочь. Когда Меги впервые показала мне это чудо, я минут десять молчал. Потом сказал, что за один только этот трюк некоторые ведьмы продали бы половину родни. Меги сказала, что лучше не говорить такого на экскурсиях.
В зеркале стоял мужчина, который должен был быть моложе. Я привык думать о себе как о человеке почти сорока лет, хотя теперь ко мне прибавились три века. Эта мысль была неудобной, как камешек в башмаке. Если считать по телу, я ещё мог спорить с лестницей и иногда выигрывал. Если считать по календарю, я был древнее большинства зданий в городе. Меги сказала, что на документах мне придётся указать современный возраст. Я спросил, можно ли написать: случайно сохранился. Она не оценила.
Седина у висков казалась ярче, чем вчера. Возможно, потому что я смотрел внимательнее. Мне предстояло играть ведьмака перед советом, а в голове вертелось другое: приложение с женщинами, которые искали любовь, листая лица пальцем. Меги сказала, что я могу поставить в анкете: мужчина ищет женщину. Я спросил, где поставить: ведьмак ищет жену, способную не падать в обморок при виде говорящего кота. Она отобрала телефон и сказала, что начнём с простого.
Я пока никому не написал. Не потому, что стеснялся. Стыд я пережил давно, когда на базаре продавал мазь от бородавок, а покупатель решил торговаться, показывая мне саму бородавку с расстояния в два пальца. После такого переписка с незнакомой женщиной не должна была пугать. И всё же пугала.
В старом времени ухаживание было неловким, глупым и неприятно публичным. Соседи смотрели. Тётки считали. Свахи знали о тебе больше, чем совесть. Но там хотя бы было ясно, что делать: принести подарок, надеть приличный камзол, не пахнуть козой, говорить мало и по возможности не наступить даме на подол.
В новом времени человек сначала писал: Привет, как прошёл день? И тут начиналась пропасть. Какой день? Весь? С какой целью? Нужно отвечать честно или красиво? Если честно, мой день прошёл так: я проснулся в музее, говорил с котом, проверил, не умерла ли лягушка в террариуме, и пытался понять, как заработать сумму, за которую в семнадцатом веке можно было купить деревню, два моста и плохого священника. Красиво звучало хуже.
На кухонном столе лежал лист, который Меги оставила мне вчера. План тура. Она любила планы. У неё были планы для совета, планы для рекламы, планы для моей адаптации, планы на случай, если Бандит снова попытается открыть холодильник. Я уважал это качество, но с подозрением. Люди с планами часто верят, что жизнь обязана постесняться и уступить дорогу.
План был короткий. Приветствие. Варка ведьминого напитка. История о доме. Ответы на вопросы. Фото только с согласия ведьмака.
Последний пункт я одобрил. Вчера одна женщина попыталась сфотографировать меня, пока я чесал бок под рубахой. Я предупредил, что её снимок будет мутным до конца дней. Она засмеялась и сказала, что фильтр сам всё исправит. В этом веке даже угрозы обесценились.
Я достал из шкафа чёрную одежду. Меги заказала её в магазине костюмов и считала это компромиссом. По моему мнению, компромисс был сомнительный. Ткань шуршала, как мышь в сене, шляпа держала форму слишком бодро, а пряжка на поясе сияла так, будто я собрался не колдовать, а продавать билеты в цирк. Но туристам нравилось. Они хотели ведьмака, похожего на их картинки. Настоящий лесной человек в старой выцветшей рубахе и с усталым лицом был бы для них недостаточно волшебным.
Я оделся, развёл огонь в камине просто из упрямства и поставил рядом электрический чайник. Пусть оба века поработают. Один давал мне тепло, другой чай без беготни к колодцу. Ссорить их было бы неблагодарно.
Пока вода закипала, я проверил лягушку. Пенни сидела в террариуме на влажном камне и смотрела на меня так, как может смотреть только человек, превращённый в земноводное не по своей просьбе. Взгляд у неё был круглый, влажный и обвинительный.
Сегодня у нас важный день, - сказал я. - Если всё пройдёт хорошо, ты продолжишь жить в доме с отоплением, водой и сушёными сверчками.
Она квакнула.
Не спорь. В семнадцатом веке тебе пришлось бы сидеть в кувшине.
Кваканье стало резче.
Да, я понимаю, что ты предпочла бы быть человеком. Мы все чего-то предпочли бы.
Бандит спрыгнул с кровати и подошёл к террариуму. Пенни прижалась к стеклу с другой стороны.
Хороший завтрак сам пришёл в коробке.
Ещё раз скажешь такое при совете, и я расскажу ветеринару, что ты любишь, когда тебе чешут пузо.
Кот застыл. Это было один раз. Я был слаб после ранения.
Конечно.
К половине десятого Меги приехала с двумя сумками, мужем Грегом и лицом человека, который уже успел за утро проиграть спор с ребёнком, кофеваркой и дорожным движением. Грег нёс коробку с пластиковыми стаканами. Он всегда улыбался так, будто мир был трудной, но решаемой задачей.
Доброе утро, - сказал он. - Ты готов?
Нет.
Отлично, честный ответ. Обычно люди говорят да и потом падают.
Меги поставила сумки на стол и начала раскладывать вещи. Лимоны, сахар, бутылки с водой, салфетки, маленькие карточки с логотипом Исторического общества. На карточке был нарисован мой дом. Рядом - шляпа. Я спросил, почему не кот.
Потому что кот не является официальной частью экспозиции.
Бандит поднял голову. Оскорбление.
Он требует должность.
У него уже есть должность, - сказала Меги. - Он создаёт атмосферу и портит мебель.
Грег присел перед Бандитом и протянул руку. Кот сделал вид, что не замечает, потом всё-таки позволил почесать себя за ухом. Предательство у котов часто выглядит как милость.
Совет будет через час, - сказала Меги. - Сначала обычная группа, потом трое членов совета останутся на обсуждение.
Кто они?
Председатель миссис Алдер, архитектор мистер Кроуфорд и Линда, отвечает за финансы.
Финансы это деньги?
Да.
Значит, главная Линда.
Грег тихо рассмеялся. Он быстро учится.
Меги не рассмеялась. Она проверяла мой стол, котёл, полки и выражение моего лица.
Постарайся не выглядеть так, будто выбираешь, кого первым закопать.
А как нужно?
Она улыбнулась. Широко, мягко, с зубами. Я повторил. Грег перестал раскладывать стаканы.
Может, лучше без улыбки.
Первая группа вошла ровно в одиннадцать. Туристы просочились в дом разноцветной стаей. Куртки, рюкзаки, телефоны, детские голоса, запах кофе, духов и улицы. В старом времени чужие запахи входили в дом медленно, вместе с дымом, мокрой шерстью и грязью на сапогах. Здесь они врывались сразу. Новые ткани пахли дождём, пластиком и чем-то сладким.
Экскурсоводом была девушка по имени Пэйтон. Она говорила быстро, улыбалась быстрее и умела одним движением руки разворачивать толпу туда, куда нужно. В моё время из неё вышла бы опасная торговка. Или королева.
Добро пожаловать в Ковенстед, - сказала она. - Сегодня вам повезло. Наш резидентный ведьмак приготовит напиток по старинному рецепту.
Я поднял ковш. Кто будет шуметь, получит напиток по новому рецепту.
Дети засмеялись. Взрослые тоже. Мне всё ещё было странно, что угрозы теперь считались развлечением, если произносить их рядом с сувенирной кружкой.
Я начал варить лимонад. Да, именно варить. Меги сколько угодно могла говорить, что лимонад не варят, а смешивают, но туристы пришли смотреть на котёл. Котёл требует пара, ложки и серьёзного лица. Я выжал лимоны, добавил воду, бросил туда пару листьев мяты и щепоть сушёной бузины для запаха. Никакого вреда. Почти.
Это настоящий рецепт? - спросил мальчик лет восьми.
Настоящий.
Ведьминский?
Ведьминский настолько, насколько может быть напиток, одобренный санитарными правилами.
Меги у двери показала мне большой палец. Я решил, что это хороший знак, хотя в первый день подумал, что она предлагает отрезать палец для зелья.
А вы правда из прошлого? - спросила женщина в жёлтом плаще.
Пэйтон напряглась. Меги тоже. Вот они, ответы на вопросы. В плане было написано: оставлять пространство для легенды. Я не знал, как оставлять пространство. В моём опыте пространство само появлялось, когда люди убегали.
Каждый человек немного из прошлого, - сказал я. - Кто-то тащит оттуда бабушкину брошь, кто-то рецепт пирога, кто-то старую обиду. Мне достался дом.
В комнате стало тише. Я сам удивился. Слова вышли без шипения, без шутки и без желания ударить кого-нибудь ковшом. Наверное, электрический чайник размягчал нрав.
А кот? - спросил мальчик.
Кот считает, что прошлое принадлежит ему, настоящее обслуживает его, а будущее должно принести тунца.
Бандит, который лежал на подоконнике, не открыл глаз, но хвостом стукнул один раз. Туристы заулыбались.
Напиток им понравился. Одна девочка попросила второй стакан. Её мать сказала, что достаточно. Девочка посмотрела на меня.