Полярная строганина

© Дворецкий С., текст, 2026

Моим любимым – жене и сыновьям

Дворецкий С.

Полярная строганина

Повесть Сергея Дворецкого рассказывает о четвёрке свежеиспечённых выпускников МИИГАиК: их жизни, работе и удивительных приключениях в первый полевой сезон на Крайнем Севере.

Им предстояло пережить ураган в дельте Лены и шторм в море Лаптевых. Недавние студенты научились добывать дичь, рыбу и оленей для пропитания в тундре. Ребятам пришлось три недели голодать, на острове Котельном; выбраться живыми из лютой, беспощадной пурги, пытаться понять Белую Мглу; уклоняться от встреч с белыми волками и победить зов полярной звезды – меряченье.

Здесь в Арктике они научились любить бескрайнюю тундру, усеянную бирюзовыми капельками мерзлотных озёр – кюеле, наслаждаться дарами мимолётного северного лета: нежными полярными маками, золотистыми песчаными барханами на берегу залива Сала- Кюель, несмолкаемым гомоном пернатых обитателей и ощутить «Сердцебиение Арктики», наблюдая за леммингами – основой жизни на крайнем севере.

А ещё, герои повести были очарованы безбрежным белым привольем скованного льдами Великого Северного океана, освещённого семью солнцами. Им удалось насладиться зрелищем полыхающей мистерии Северного Сияния; наблюдать миграцию миллионной стаи белых куропаток и многотысячного стада карибу.

Молодым ребятам посчастливилось увидеть и поразиться неземной красоте, пожалуй самой редкой птицы на земле – Розовой Чайки – Птицы Капитана Росса.

А когда, казалось, что их жизнь висит на волоске, тишину Белого Безмолвия от края до края разорвал весёлый лай ездовых собак и в их судьбу вошёл замечательный человек – охотник Васильев.

Он оказался неистощимым источником знаний о Севере, а ещё заботы и доброты.

Свела судьба юных геодезистов и с отважными лётчиками арктической авиации, порой такими беспечными, но если нужно, то бесстрашными спасителями потерявших надежду полярников. За полгода жизни в Арктике недавние студенты повзрослели и возмужали, а ещё искренне полюбили Север, а точнее были околдованы им на всю жизнь – это «Полярка»; это навсегда, словно неисцелимая сила Первой Любови!

Предисловие

Память – удивительный дар человека. Порой всплывают неясные воспоминания давно ушедшей юности. Аккуратно выуживаешь их, словно унибром[1] из кюветы. В закатном свете фонаря ожидаешь чуда… Неспешно возникают забытые детали, оживляя страницы молодости, которые ты не мог вспомнить десятки лет. А если что-то безвозвратно утеряно, то поможет воображение, навеянное вдохновением. И вот ты снова там, в пронзительной ушедшей юности… Снова полыхает душа, неистово колотится сердце, ты смеёшься, ты плачешь… Потрясающий дар человека – память!

Все изложенные в этом повествовании события действительно произошли на Крайнем Севере в далёком 1973 году, где чета астрономов и мы с другом впервые оказались в составе геодезической экспедиции. Невероятные совпадения в пространстве и времени, а также удивительные природные явления изложены мной правдиво, за исключением историй, описанных в полярных байках.

Это не дневники и не путевые заметки, скорее, повесть, которая рождалась по неведомым мне законам, поэтому незначительные детали, переживания участников, их взаимоотношения, мои ощущения и прочий арктический флёр могли быть немного изменены: я их помню такими сейчас, спустя пятьдесят лет.

Эти завитки полярной строганины всплывали в моей памяти в непонятной для меня последовательности: где-то следуя один за другим, а подчас перемешиваясь во времени. Каждая глава – это отдельная история, самостоятельный рассказ; и я решил: пусть так и будет!

Мне повезло: я видел множество незабываемых красот в разных странах мира, но Арктика, будто первая любовь, неугасимо полыхает в моём сердце, оживляя для вас это удивительное большое путешествие.

«Достав свой острый, как бритва, охотничий нож, я стал неторопливо снимать полупрозрачные завитки оленины. Настрогав небольшую горку, положил одну стружку в рот, первый раз в жизни попробовав полярную строганину. Это было странное, неизведанное ощущение. Завиток растаял, оставив на языке удивительный вкус Арктики. Брал то сверху, то снизу, и, может, именно поэтому они имели разное звучание, заставляя меня отправлять на язык следующий, затем ещё и ещё…»

Завиток первый. Наташа

Я проснулся от голода: острая резь в животе, гадкая, словно с похмелья, тошнота. Казалось, все силы впитались в холодный, сыроватый спальник. Не было желания подниматься ни сейчас, ни позже.

Я открыл глаза: северный рассвет пробивался сквозь маленькое оконце и освещал зимовье несмелым ещё, холодным, рассеянным светом.

Прямо передо мной была бревенчатая стена с обрывками когда-то весёленьких обоев в мелкий цветочек. Меня замутило, и я с усилием повернулся на спину. У моих ног на гвозде висела иже́вка шестнадцатого калибра. Она перешла мне от старшего брата, который в детстве мечтал стать лесничим, а золотым ключиком в это блестящее будущее стало охотничье ружьё, подаренное родителями в день его двенадцатилетия.

Приподняв голову, я увидел Наташу, лежавшую на кровати под окном у соседней стены. Она спала на спине, и черты её лица так истончились, что меня охватила паника, но рука мужа обняла её, и она слегка застонала.

В её изголовье висела потрясающая бескурковка «За́уэр три кольца»[2] с облегчёнными стволами. Это был штучный экземпляр, подаренный отцом к первой экспедиции.

На мой взгляд, место этой двустволки было не в охотничьей избе на мысе Лебеди́нского острова Коте́льного, а в Оружейной палате Московского Кремля или в Эрмитаже.

Более красивого оружия я никогда не видел. Приклад и ложе были выполнены из светлого красно-коричневого дерева, покрытого многочисленными слоями лака, а затем тщательно отполированного – не до зеркального блеска, а до состояния лёгкой дымки, напоминающей некрикливые камни, которые носили изящные аристократки королевской крови, хорошо знающие себе цену.

Накладки затво́рной коробки, рычаг открывания стволов, защитная скоба спусковых крючков и даже сами стволы (которые не были чернёные, а имели благородный серо-угольный цвет) на протяжении двадцати сантиметров от казённой части были покрыты поразительно изящной, необыкновенно тонкой гравировкой с вкраплением золота.

Словом, это было произведение неизвестного брата Анто́нио Страдива́ри, который занялся оружейным делом и добился не меньшего успеха, чем его всемирно известный родственник, являвший свету бессмертные скрипки.

Я никогда не просил это оружие на охоту или просто пострелять, хотя мне вряд ли отказали бы: ребята считали меня лучшим охотником. Эта двустволка была для меня предметом поклонения. Я только изредка брал её, любовно разглядывал изысканные формы и гравировку, нежно гладил и бережно вешал на место. Наконец я нашёл силы повернуться на левый бок и увидел Тёсу Маленького – Сашу. Он свернулся калачиком и озабоченно бормотал во сне.

Три недели назад мы сидели в Тикси, вернувшись из дельты Лены, с острова Арга́-Муо́ра-Си́се[3], где четыре с половиной месяца безуспешно пытались отнаблюдать астро́номо-геодезический пункт на берегу залива Сала́-Кюе́ль, который теперь называют озером.

Нас было четверо: исполнитель – Аркадий (Алик), помощник – его жена Наташа и рабочие – Тёса Маленький (Саша) и я.

Все мы в один год закончили МИИГАиК, только молодожёны – геофак, а мы с Тёсой – оптико-механический факультет.

Мы укладывали манатки и готовились завтра-послезавтра спецрейсом экспедиции вылететь в Москву.

Дел было невпроворот. Надо было собрать всё экспедиционное снаряжение, аппаратуру, надёжно упаковать астрономический универсал Wild, гигантский ящик с аккумуляторами весом сто сорок килограммов, остатки продуктов и полярные сувениры: вяленых чира и омуля – друзей порадовать в московском пивбаре, питьевой спирт, оленьи рога, обрезки бивней мамонтов, купленные в Тикси, и самое главное – торбаса́, очаровательную зимнюю женскую обувь, изготовленную из оленьих ка́мусов, подбитую микропорой, для слякотных московских зим.

Ка́мусы – это часть шкуры оленя, снятая с его голени. Они обладают удивительной прочностью и завидной водостойкостью. Сама шкура оленя покрыта мехом, имеющим трубчатую структуру: он чрезвычайно ло́мок и со временем выпадает даже после самой тщательной выделки. И только камусы и оленьи ло́бики обладают лучшими свойствами дорогого меха.

Выделать ка́мусы, сшить торбаса́ и посадить их на микропору нам удалось в небольшой мастерской в Тикси. Это были самые ценные сувениры для жён и любимых женщин, которые ждали нас в далёкой Москве.

И вот за несколько часов до запланированного спецрейса нас всех четверых, абсолютно неожиданно, в нарушение экспедиционной субординации, вызвал начальник экспедиции Левинта́с – человек властный, твёрдый и прекрасно знающий все правила северной экспедиционной жизни, которые позволяли ему держать в подчинении специалистов, бродяг, романтиков всех сортов и даже биче́й.

Принял Левинтас нас приветливо, поздоровался со всеми за руку, но сразу занял место во главе стола, тем самым отбрасывая всякое панибратство.

Мы вынуждены были сесть по длинным сторонам стола, поодаль от начальника, где и расположились по парам, словно за школьными партами.

Он полностью соответствовал своей фамилии: умные, твёрдые глаза, горбатый нос, курчавые волосы, очень мягкий, но уверенный голос. По внешности он напоминал мне великого Та́ля, да и было Левинта́су не более сорока.

Как бы подтверждая мою ассоциацию, он сразу начал агрессивную шахматную партию и, разыграл «Уничтожение защиты»:

– Аркадий, вы же не отнаблюдали ни одного пункта почти за четыре месяца…

Алик начал оправдываться, сослался на ужасную погоду и плохое снабжение. Однако Левинтас продолжил молниеносную атаку и выложил:

– Завтра днём улетает Ли-2 на остров Котельный, посадка на станции Те́мпа; далее бортом Ми-8 вас доставят на мыс Лебеди́нского, к охотничьей избе – она пустует. Прогноз погоды великолепный: через пять, максимум шесть дней вертолёт заберёт вас назад. При такой погоде даже ваши рабочие отнаблюдают пункт за четыре дня. Хотя, впрочем, они не обязаны лететь. Найдём вам рабочих на Темпе или в Тикси бичей подрядим. Так как?

Вот оно – «уничтожение защиты». И не то чтобы мат, но полная безвыходность нашей позиции – я её нёбом ощутил. Шахматисты называют это цугцва́нг…

Наташа растерянно и вопросительно посмотрела на нас. Аркадий от безысходности обрёл твёрдость и сказал, что они сработались с нами, а с другими рабочими ничего не выйдет и никуда они не полетят.

Всё просчитав, «гроссмейстер» посмотрел на меня. Я встал и решительно сказал, что мы готовы лететь с ребятами – столица подождёт.

Тёса улыбнулся и пожал мне руку под столом, а я почувствовал, что та акварель московской встречи, которую я видел так явственно ещё пару часов назад, медленно расползалась, смытая моросящим ледяным дождём, задумчивыми слезами, стекающими вниз по окну экспедиционного барака…

Затем Левинтас изложил давно подготовленные детали:

– Летите на пять-шесть дней, наблюдаете пункт и получаете зарплату за два месяца. Если не отнаблюдаете – зарплата всем за месяц. Нам необходим этот пункт: без него вся сезонная работа не ляжет. Возьмите минимум снаряжения и продуктов, городню́[4] для инструмента поставьте лёгкую, жить будете в избе. Оленей там полно, рыбу тоже нало́вите. Собирайтесь побыстрее, завтра в двенадцать – борт. Если что нужно докупить из продуктов, дуйте в магазин – это к ребятам, а Аркадий и Наташа – на склад: надо получить зимнее снаряжение, лыжи, санки. Карабин и цинку патронов получите у главного инженера – белых медведей там видели. Алик, получи аванс и распишись.

Это было второго сентября тысяча девятьсот семьдесят третьего года.

Немного провизии осталось от предыдущего пункта; если честно, то крохи. Вяленую и солёную рыбу, заготовленную в дельте Лены, оставили на складе экспедиции в Тикси. Не могу доподлинно вспомнить, какие продукты мы купили, помню только слова Алика:

– Летим на неделю, не покупайте лишнего. Тушёнки банок пять-шесть, сахара две пачки, чая у нас навалом. Муки не надо, возьмите хлеба по паре буханок на день, хотя можно и поменьше. Купите спирта две-три бутылки на медицину, да ещё… бутылок пять: может, кого подмазать нужно. Вермишель и крупа ещё есть, а вот соли крупной надо ящик взять – рыбу обещают…

На следующий день, в солнечную и безветренную погоду, из аэропорта Тикси-3 вылетел самолёт Ли-2 с нашей бригадой.

Заложив крутой вираж, он взял курс на остров Коте́льный из группы островов Анжу́, входящей в Новосибирский архипелаг.

Мы летели над бесконечными просторами Северного Ледовитого океана, а точнее – над морем Лаптевых.

Вода внизу была неприветливо ледяной; серо-синяя поверхность её перемежалась огромными сверкающими льдинами, которые, словно одинокие корабли, не позже чем через месяц готовились слиться в единую и неприступную белую флотилию.

До аэропорта Те́мп на северо-западной оконечности острова лететь было около шестисот километров – где-то два с половиной часа. Лавки здесь, как в вертолёте, были расположены по бортам; они складывались вверх для размещения максимального количества груза.

Сидеть и общаться было неудобно. Тем не менее, когда через четверть часа вышел штурман и разрешил курить, мы разлили по «сотке». Выпили все, включая Наташу, за успех нашей неожиданной миссии и смачно закурили, поглядывая в иллюминаторы необычной формы. Загасив сигареты, мы поочерёдно стали погружаться в тот обморочный полярный сон, который приходит после дня, полного забот и тяжёлой работы.

Часа через полтора я проснулся от небольшой болтанки, которая началась над открытым океаном. Я всегда немного боялся перелётов и, что странно, чем больше был самолёт, тем беззащитнее я себя чувствовал. А сейчас мы летели над бескрайними водными просторами и, если что, садиться точно некуда.

От следующего сильного толчка самолёта проснулся и Тёса. Он зевнул и стал с интересом смотреть в квадратный, словно вагонное стекло, иллюминатор. В отличие от меня, он к полёту относился спокойно и равнодушно – как к перемещению из пункта А в пункт Б.

Из нас он, безусловно, был самым эрудированным. Зная моё отношение к воздушному транспорту, он рассказал мне историю создания Ли-2. Первым делом он поведал о надёжности и безотказности нашего самолёта: ведь это, по сути, Douglas DC-3 – легендарный американский самолёт.

В тысяча девятьсот тридцать седьмом году Советский Союз принял решение о приобретении лицензии в США на производство этого самолёта. Америка поставила в Союз восемнадцать экземпляров DC-3, а уже в следующем году в СССР стали самостоятельно производить замечательные машины, названные Ли-2.

В тысяча девятьсот сорок первом году Америка передала нашей стране более семисот самолётов Douglas DC-3 по ленд-лизу, так что трудно было понять, на машине какого производства мы сейчас летим.

Передние колёса шасси самолёта, расположенные под крыльями, имели бо́льший диаметр, а заднее колесо в хвостовой части фюзеляжа было небольшого размера. Поэтому Ли-2 имел диффере́нт на хвостовую часть. Это позволяло ему взлетать и садиться на плохо подготовленные грунтовые и галечные взлётные полосы.

Тёса всегда говорил, что без ленд-лиза Отечественную войну вряд ли удалось бы выиграть.

Мой отец-фронтовик полностью разделял эту точку зрения, что не мешало ему посмеиваться над американскими танками «Ше́рман», которые были укомплектованы словно правительственные лимузины. Там было всё, включая туалетную бумагу и презервативы; однако они имели такую большую высоту, что весь этот будуар разлетался в стороны при первом попадании снаряда немецкого танка.

Проснулись и Алик с Наташей. Все стали вглядываться в иллюминаторы, за которыми вырисовывались контуры Котельного. Об этих островах я мечтал многие месяцы, годы, а может, и всю жизнь – после того как в детстве прочитал замечательную книгу Фри́тьофа На́нсена «„Фрам“ в полярном море». И вот один из этих островов наплывал на нас, сотканный из мечты и суровой полярной реальности.

Дверь в кабину пилотов отсутствовала, и штурман, просто обернувшись, закричал:

– Ребята, пристегнитесь как-нибудь, идём на посадку!

Посёлок находился недалеко от посадочной полосы аэропорта Темп. Это был типичный для Заполярья небольшой посёлок с балка́ми[5] и армейскими утеплёнными палатками, большинство из которых покуривало густым белым дымом из сверкающих оцинкованных труб. Он располагался на галечной отмели почти у кромки океанских вод.

Как и большинство подобных посёлков, его называли «Шанхай». Очень меткое название, которое говорило не только о беспорядочном нагромождении построек всех видов, цветов и размеров, но и об укладе жизни местных поселенцев.

Это был своего рода порт. Люди приезжали и уезжали в неизвестном направлении, с деловым видом сновали по посёлку, совершали между собой немыслимые сделки, укладывали оборудование и тюки для следующего перелёта, буквально на ходу общались и балагурили, показывали друг другу замысловатые поделки из шкур, моржовой кости, рогов оленей и бивней мамонтов.

Учили друг друга способам засолки рыбы, приготовления и вяления оленины. Здесь впервые я увидел изящную табуретку, ножки которой были изготовлены из трёх моржовых членов. Да, половой орган моржа только снаружи был обтянут плотью, а внутри состоял из кости, имеющей на концах утолщения: одно помассивнее, а другое поменьше. Их длина как раз соответствовала нормальной ножке табуретки. Это изделие вызывало у всех наибольший восторг.

Я ни разу не видел здесь драк или просто стычек. Более того, днём я не видел здесь пьяных людей.

В Тикси, куда ни глянь, кругом пьяные, замызганные сезонники и немолодые якутские проститутки. И здесь полярники, окончившие работу и получив деньги, выпивали, но почему-то делали это вечером в балке́ или в палатке, без лишнего гама и перепалок.

Мы с ребятами купили несколько обрезков бивней мамонта. У нас настойчиво просили спирт, но после долгого торга взяли рубли.

Почти все бивни имели небольшие трещины, и это, к сожалению, портило их внешний вид. Продавцы настоятельно советовали выварить бивни в кипятке, дабы трещины не пошли дальше.

Всезнающий Саня сказал, что в этом есть смысл, только если мы собрались заняться резьбой по кости. В этом была логика, но на протяжении многих часов, до самого вечера, мы вчетвером варили ужасно воняющие бивни. И надо сказать, что один бивень до сих пор стоит у меня на полке, а второй занимает почётное место в швейцарской квартире старшего сына.

Нас с Тёсой определили в одну из палаток. Здесь было ещё человек десять на постое. Алика с Наташей устроили в бало́к.

Перед сном соседи предложили выпить по капельке за знакомство, однако твёрдо предупредили: только по северному закону. Закон этот был прост: каждый наливает себе сам, зная, что ожидает его завтра, а порой и через несколько часов.

За столом собралась немыслимо разношёрстная публика. Были здесь рабочие, строители, геодезисты, застрявшие на острове бичи и даже один пилот, отставший от рейса.

Один из полярников, закончивший работу и получивший зарплату, выставил на стол несколько бутылок спирта. Закуску собирали все вместе. Кроме этого, на столе стояло несколько бутылок воды, пустые банки вместо пепельниц и навалом пачки Беломора и спички.

Мы с Тёсой, наученные последним пребыванием в Тикси, налили себе спирта грамм по сто, не больше. Молча, как и все, подняли стаканы и, поймав заинтересованные взгляды соседей, выпили спирт, не запивая водой. Не спеша, чувствуя испепеляющий огонь в горле, разборчиво, со вкусом закусили и, уняв раздражение обожжённого нёба, закурили.

Через некоторое время все стали готовиться ко сну, однако мы почувствовали лёгкое возбуждение в воздухе: обитатели палатки переглядывались и посматривали на нас. Один из старожилов объявил, что завтра утром у новичков – это у нас с Тёсой и ещё двоих геодезистов – будет испытание. Наша обязанность – разжечь печку, но не обычным способом, а по-полярному: дистанционно.

В палатке все спали на раскладушках с толстыми матрацами в тёплых спальниках. Лежбища новичков расположили недалеко от жестяной печки. Затем зачинщики аккуратно уложили в неё дрова, а снизу поставили банку с бензином, оставив открытой дверцу буржуйки. На ночь нам дали по коробку спичек, погасили керосиновую лампу и пожелали спокойной тёплой ночи.

Мы с Саней получили в Тикси замечательные тёплые спальники: двуспальные верблюжьи и лёгкие из парашютного шёлка на гагачьем пуху, которые легко проскальзывали внутрь верблюжьих, и получались теплейшие капсулы.

Перед сном я надел шерстяной тренировочный костюм, тёплые носки, шерстяную шапку и залез в арктический кокон. Палатка была утеплена подвешенным внутри байковым чехлом, когда-то белым, а теперь неприятно жёлтым. Эта приблуда давала немного времени после прогорания дров, чтобы успеть переодеться и нырнуть в тёплые спальники.

Наверное, кто-то храпел, вздрагивал во сне и даже вскрикивал, но я этого не слышал и беспробудно спал до самого утра. Проснулся от мощного монотонного гула на улице. Высунул ещё тёплый нос в ледяную палатку и сразу понял вчерашнюю возню с дровами и бензином.

Очнулся и бывалый. Не доставая лица из капюшона спальника, он огласил правила для салаг:

– С постели не вставать. Делай что хочешь, но, кидая зажжённую спичку, должен поджечь бензин. Все по очереди…

Первым поджёг и метнул спичку «кулёк», лежавший слева. Мне не сильно повезло: я лежал с правого края и был последним. Однако к концу второго захода я угодил точно в банку. Сразу вспыхнул огонь, и уже минут через десять в спальниках стало нестерпимо жарко. Полярники выпростались из своих коконов и стали быстро одеваться. Я ожидал хотя бы одобрения, но никто не сказал ни слова – Север.

Когда мы с Тёсой вышли из палатки, океан штормил. Огромные серые волны с грохотом разбивались о галечный берег, а по пенистой воде, набегавшей на берег, как челнок в ткацком станке, туда-сюда сновал Аркадий – с растрёпанной бородой и орлиным носом, напоминавший дядьку Черномора. Он злобно бормотал:

– Какая погода, какой пункт?

Мы с Санькой пошли в отделение метеослужбы, которое располагалось недалеко, около взлётной полосы. Метров через триста мы перехватили Наташу; она бежала к мужу от метеоролога и несла добрую весть: на юге острова, куда мы летим, отличная устойчивая погода – ясно и штиль.

Через час с небольшим, забирая против ветра, у самой кромки пенистой воды приземлился Ми-8. Ледяные волны с шипением разбивалась о его колёса, в бессильной злобе пытаясь вцепиться в них солёной пастью.

Мы летели на небольшой высоте, придерживаясь берега океана. Чем южнее мы продвигались, тем лучше становилась погода.

Через иллюминаторы и сферический бли́стер[6] солнце весело заполнило весь салон и нестерпимо слепило глаза.

Сне́га на берегу становилось всё больше, и вода в океане сменилась льдом с небольшими синеглазыми полыньями.

Из кабины высунулся штурман и настойчиво показал вниз. Вертолёт резко пошёл на снижение, заложив крутую дугу; мы увидели прямо под нами огромного белого медведя. Он действительно был белым, только с рыжими подпалинами. Напуганный грохотом двигателей и снежным вихрем от лопастей, медведь сначала заметался, но затем галопом помчался в сторону океана, потешно виляя массивным задом.

Через четверть часа мы достигли западного берега пролива Санникова и пошли на посадку возле мыса Лебединского. Подбирая место для посадки, облетели вокруг охотничьей избы с плоской крышей и несмело приземлились в глубокий снег в полусотне метров от неё.

Пилоты не стали глушить двигатель, опасаясь провалиться сквозь снежный наст.