Полярная строганина

Я достал мужикам по одной сигарете «Camel» из последней пачки. Мы сначала наслаждались ароматом великолепной смеси вирджинского и турецкого табака и только затем закурили. Клубы потустороннего дыма окутали зимовье.

Неожиданно для всех Наташа попросила:

– А можно мне?

Я отдал пачку её мужу, который слегка дрожащей рукой выудил сигарету, прикурил и нежно вложил в тонкие пальцы Наташи. Все замолчали, наслаждаясь ароматной голубоватой дымкой.

Сто граммов спирта на голодный желудок и почти без закуски догнали нас мгновенно. Мы раскраснелись и разомлели. Что-то малознакомое, но очень интересное рассказывал Тёса, а я, облокотившись о стол, погрузился в лёгкую дрёму с открытыми глазами, видя и слыша всё окружающее.

Наташа положила голову на плечо мужа и ласково поглаживала его огрубевшую руку.

Не было ни сил, ни желания бороться с сокровенными мыслями. Я вспомнил жену – где-то очень далеко, в Москве, и почему-то летом.

Приятная дрёма испарилась, и горько заныло сердце. Волна сомнений, страха и раздражения нахлынула на меня. Уже полгода, как я не видел любимую. Представляя её, я видел лишь фотографию, хранившуюся в моём чемодане, а не девушку – живую и такую красивую. Я совсем забыл, как пахли её волосы, насколько нежна её кожа, помнил только, что очень ласковая и родная.

Что-то злобное и неукротимое стало заполнять меня, перехватив дыхание. Я стиснул зубы и сжал кулаки. Вдруг этот сокрушительный ураган нащупал цель, нашёл причину моего отчаянного одиночества и опустошения – и ей оказалась Наташа! Да, абсолютно беспричинно и бессмысленно – именно она.

Почему же не Аркадий, который был исполнителем и в чём-то виновен в сегодняшней патовой ситуации? Да, возле него всегда был близкий, родной человек, скрашивавший все тяготы этих последних дней, а я был оторван от любимой женщины – и, может быть, навсегда! Такую всепоглощающую зависть можно было объяснить и даже понять, но почему Наташа? Почему?

Закрыв глаза, начал страшно трясти головой, выскочил в сени, а затем на улицу. Крепкий мороз обжёг лицо и перехватил дыхание, а я с бессмысленной скоростью, пытаясь израсходовать энергию неистовой ярости, наворачивал круги вокруг зимовья.

Меня стало понемногу отпускать, когда из избы вышел Саша с моим полушубком в руках.

– Надевай!

Пока я натягивал овчину, он достал из-за пазухи мои рукавицы и шапку. Затем вынул сигареты и, дав прикурить, исподлобья посмотрел на меня и спросил:

– Остаться с тобой или не стоит?

– Иди, Тёса, спасибо тебе. Один побуду, только оставь сигареты да спички.

Я всё ещё не мог стоять на месте и топтал снег, двигаясь возле сруба. Пытался заглянуть внутрь себя, понять что-то, но наткнулся на такую черноту, что страшно стало.

– Привет, Фёдор Михайлович! – поздоровался с любимым писателем, который так умело опускал читателя в страшные закоулки душ своих героев.

Когда я читал романы Достоевского, весь мир переставал существовать вокруг меня. Может быть, именно поэтому на старших курсах института, в сессию, в последние часы перед экзаменом, когда что-либо учить уже поздно, а необходимо просто отрешиться от происходящего и успокоиться, я – к неописуемому удивлению и восторгу однокашников – открывал томик любимого писателя и погружался в мир пороков и страстей человеческих.

Закрыв роман, всегда первым заходил в аудиторию и, твёрдо глядя в глаза самым легендарным мучителям студенчества, брал билет и шёл готовиться. Выходя из аудитории, на вопросы трясущихся сокурсников я весело отвечал:

– Отлично!

– Почему Наташа? Почему именно она вызвала такую бешеную бурю у меня в душе?

Я представил её: некрасивую (но и не уродливую), худенькую, но крепкую. В Москве, когда приоденется, вероятно, довольно стройная, хотя и невысокая… Ну ведь никакая! Да, Алику мне точно нечего было завидовать, да и не он меня взорвал. Приступ полярной лихорадки – меря́ченья – вызвал не он, а его жена. Хотя кто виноват, что человек внезапно поддаётся Зову, Зову Полярной звезды – это для всех тайна.

Когда из зимовья вновь показался Саня, я совсем протрезвел.

Мы молча курили, всматриваясь в звёздное небо, большая часть которого светилась зелёнкой – она плавно изменяла свою форму и размеры.

Так на севере называли полярное сияние, которое в ясные ночи освещало арктическую пустыню. Это было обычное, повседневное явление, к которому мы давно привыкли, как привыкают к звёздам и луне, облакам и солнцу.

Бывали и удивительные, феерические видения, когда стремительная лента, состоящая из ярких разноцветных иголок, начинала, словно змея, извиваться, занимая весь небосклон. Но мы такого ещё не видели – всё это ещё впереди.

Саша ушёл в избу, а я, пообещав скоро вернуться, остался стоять на зеленоватом снегу возле избы.

Вновь я стал думать о произошедшем со мной, стараясь оживить в памяти наиболее яркие эпизоды, связанные с Наташей.

Они с Аликом были страстно увлечены своей работой: наблюдения, расчёты, определение координат на местности – всё это доставляло ей неподдельную радость. Она не была ни вредной, ни заносчивой. Ещё на Сале́ (так геодезисты называли залив Сала́-Кюе́ль в дельте Лены) она всегда была готова помочь нам с Тёсой в приготовлении еды, снабдила отличными кулинарными книгами, привезёнными из Москвы.

На несколько дней она превратилась в сиделку, когда мы, трое здоровых молодых мужиков, свалились с радикулитом после отчаянных, но бесплодных попыток сделать ле́дник, круша ломами и кирками бетонной крепости мерзлоту, состоящую из смёрзшегося навеки песка.

По три-четыре раза в день, натирая наши натруженные, сорванные спины какой-то вонючей мазью, она заворачивала нас в тёплые шерстяные тряпки, пока не поставила на ноги. Да и потом, по возможности, пыталась помочь даже в сугубо мужских занятиях – установке палаток, ловле рыбы, заготовке дров.

Правда, она не любила охоту: ну, утки и куропатки ещё туда-сюда, но когда незадолго до нашего отлёта с Салы́ мы с Тёсой после многочисленных и безрезультатных охотничьих экспедиций добыли могучего оленя с огромными ветвистыми рогами – её возмущению не было предела.

Аркадий сразу встал на нашу сторону. Уже давно не было борта, а с ним – и свежего мяса; рыба ушла, да и утки уже улетели. Мы дней десять сидели на тушёнке и каше, а здесь – такая удача!

Но Наташа была непреклонна: она не только не ела вкуснейшую оленину, но и объявила бойкот всем мужикам, включая собственного мужа. Так она и ходила, насупившись, ещё дня три, пока не прилетел вертолёт забрать нас в Тикси.

Нет, всё с ней нормально. Так с чего началось? Я вспомнил, как она за столом положила голову на плечо мужа и, нежно гладя его руку, взглянула на меня. И-и-и?

– Да быть этого не может! – внезапно вслух сказал я, а затем заорал: – Да быть ЭТОГО не может!

Умывшись освежающим пушистым снегом, всё ещё неестественно зеленоватого оттенка, я вернулся в избу. Ребята уже лежали в спальниках, но не спали и вопросительно приподняли головы.

– Спокойной ночи, – сказал я. Затем, чуть помедлив, добавил: – Всё хорошо, – и юркнул в свой кокон.

Рано утром, выпив чая без сахара и съев по паре невесомых лепестков колбасы (которые напоминали срезы образцов для изучения под микроскопом), мы вышли на охоту, положив в карманы по горсти крошек чёрных сухарей.

– Давай, сегодня я попробую, – сказал Аркадий, забирая у меня карабин. Я отдал ему обоймы с патронами, взял свою ижевку, надел патронташ, и мы заскользили на широких охотничьих лыжах от сопки к сопке, с ветерком спускаясь в заснеженные распадки и пробираясь по извилистым лощинам. Погода стояла морозная, но безветренная и очень солнечная.

Арктическая пустыня, такая бесцветная и унылая с первого взгляда, уже околдовала нас своей космической бескрайностью, своими лёгкими белоснежными просторами, неповторимой иллюзией господства над всей этой бесконечной полярной страной.

Здесь ты всегда один. Вероятно, так чувствует себя мореплаватель на утлом судёнышке, пересекающий немыслимо огромный океан, ощущающий одновременно зыбкость своего существования, гордость за отчаянное одиночество посреди бесконечной пучины и удивительную радость от красоты окружающего его беспредельного мира.

Однако вся завораживающая нас своей красотой Арктика по-прежнему была безжизненна.

Этим вечером за чаем я впервые в жизни остро – до боли в желудке и до безысходности в душе – почувствовал настоящий голод. Поганое и безнадёжное это ощущение! После чая с гарниром из чёрных хлебных крошек я взялся точить свой охотничий нож. Когда я довёл лезвие до безупречной опасности бритвы Solingen[9] Тёса спросил:

– Кого резать будем?

– Остатки брауншвейгской, на завтрак – потоньше.

На следующий день, чуть позже полудня, мы увидели оленей. Первым их заметил Аркадий, оглядывая в бинокль слепящие снежные просторы.

– Похоже на оленей, посмотри! – азартно, задохнувшись холодным воздухом, сказал он, показывая направление.

Я, прикрывшись ладонью от полуденного солнца, отклонив бинокль, стал вглядываться в даль.

Это у нас с ребятами такая игра была: увидев в бинокль что-то далёкое и вызывающее сомнение, они просили меня рассмотреть еле заметный объект, обязательно предлагая бинокль. А я, поддерживая игру, отказывался от него и внимательно смотрел в указанном направлении. В то время у меня действительно была поразительная острота зрения: почти всегда мне удавалось точнее, чем в бинокль, определить, что же они увидели.

– Олени. И много – более двадцати, похоже. Уходят на северо-запад, еле заметный ветерок с востока. Давай пробежим вдоль берега и выйдем к ним навстречу с запада.

– Тогда добавляй! – уже на ходу крикнул Алик и заскользил, а при подъёме затопал рысью.

Наш исполнитель физически был покрепче меня: прошедший армию, да на пару лет постарше, что в таком возрасте было только в плюс.

Я с голодухи с огромным трудом поспевал за ним. Ног не чувствовал, но они бежали помимо моего желания. Дышалось тяжело – ртом, да ещё от ледяного воздуха начался сухой кашель.

Наконец вышли перед оленями прямо по линии их движения. Поднявшись на небольшую возвышенность, увидели стадо в километре от нас. Аркадий отчаянно махнул рукой, и мы пулей слетели в лощинку, по которой стали продвигаться к дикарям.

Одолев очередную возвышенность, увидели стадо в трёхстах метрах – это расстояние прицельного выстрела из карабина, но олени скрылись в распадке.

Вероятно, слегка изменившийся ветер донёс до них запах, а может, они услышали, как снежный наст потрескивает под лыжами, хотя вряд ли – слух у оленей так себе, чуть лучше, чем зрение, а вот нюх – как у ищейки.

Чтобы вновь увидеть стадо, нам пришлось подняться на пологую сопку. Олени скопились внизу, в распадке, напоминавшем чашу или воронку; они стояли, казалось, плотной группой, но далековато – не менее полукилометра от нас.

Лёгкий ветерок послал оленям спасительную весточку, и они начали двигаться по склону распадка по кругу, постепенно набирая высоту, чтобы унестись от нас на восток. Аркадий сорвал карабин и начал стрелять. Стадо казалось настолько плотным, что невозможно было промахнуться. Даже я не удержался и посылал одну пулю за другой в сторону несущихся оленей, стараясь целиться намного выше – прицельный бой у гладкостволки не превышал ста метров, вот я и использовал принцип гаубицы или мортиры.

Под канонаду наших орудий карибу покинули распадок и бросились на восток. Мы из последних сил рванули в низину, напоминавшую жерло потухшего вулкана.

В это трудно было поверить, но в распадке не было ни одного поверженного оленя. Более того, спустя полчаса мы убедились, что и следов крови нигде не было. Это было похоже на чудо. Только чудо это не было спасительным для нас.

Уже затемно мы с трудом, собрав последние силы, добрались до зимовья. Нас встретили обеспокоенные и очень голодные ребята. Мы сидели на табуретах посреди тёплой избы и противно оттаивали, не находя сил раздеться. Аркадий снял со спины карабин и бросил его на кровать, а я так и сидел в полной выкладке. Все молчали.

– Олени были, целое стадо. Только они «сытее» нас оказались – не достали мы их. А где лемминги? – обратился Алик к Тёсе, натужно улыбнувшись.

Наташа с Саней принялись раздевать нас. Вся одежда, валенки и бельё, несмотря на мороз, были мокрые от пота и снега.

Пока Тёса развешивал промозглые шмотки у горячей печки, Наташа налила чай. Аркадий со словами: «Хоть какие-то калории», – достал спирт; Тёса принёс стопки, воду и стаканы.

Колбаса кончилась ещё утром, как и все крупы. Я взял мешок и насыпал всем по две ложки крошек от черных сухарей. Они тоже почти кончились.

– Сегодня пропускаю, – сказал я, отставляя ещё пустую стопку; воспоминание о последнем застолье ещё беспокоило меня.

Ребята выпили, мы пожевали крошки с чаем и закурили «Шипку» – «Camel», как и остальные деликатесы, исчезли из нашего рациона.

В этот раз планов на завтра не строили. Погасили пятилинейную керосиновую лампу с последним треснутым стеклом и тихо, без обычных разговоров и обсуждений, расползлись по спальникам.

Я проснулся от голода… Рассвет осмелел и, набирая силу, осветил уже всю избу, оставаясь неприветливо холодным.

Вечерний чай настойчиво просился наружу. Повернувшись на спину и пересилив очередной приступ тошноты, я, отчаянно бултыхаясь, как оглушённая рыба на берегу, вылез из спальника и сел на кровать.

С трудом сполз на пол и выгреб валенки из-под кровати; со старческим кряхтением поднялся, опустил в них ноги, надел полушубок, шапку и вышел из избы. Пройдя полутёмные сени, рванул на себя дверь и вышел наружу.

Не отходя далеко, я обильно окрасил снег охрой и тщательно засыпал свою пометку свежей порошей.

Поглубже вдохнув утренний воздух, почувствовал некое подобие бодрости. По неистребимой охотничьей привычке, не спеша, начал оглядывать окрестности зимовья.

Неожиданно закружилась голова; голой рукой я вцепился в ледяной сруб и ещё раз внимательнее посмотрел на пологий склон ближайшей сопки.

– Ну всё, приехали!

Весь снег, укрывший склон глубоким слоем, словно ожил и напоминал начинавшую закипать манную кашу. Его поверхность не двигалась, но вместе с тем была живой. Я видел еле заметные изменения в снежной массе. Что было сил, напряг зрение и подумал: «Нет, это не манная каша, скорее, это слой тополиного пуха, который слегка шевелится и дышит под легчайшим движением воздуха. А вот красноватые точки – это же крошечные тополиные семена».

Я так увлёкся разгадкой природы этого миража, что совсем забыл, что ближайшие тополя – за много тысяч километров, да и сезон явно не тот.

Наблюдая и размышляя, медленно двигался по направлению к подножью холма. Движение пуха становилось всё заметнее, а семена делались всё ярче и, наконец, стали совсем красными, как крошечные ягоды калины. Я пришёл в себя только когда недовольные куропатки, отпрянув от моих ног, продолжили своё движение, обходя меня со всех сторон.

Черт меня возьми – это действительно были куропатки!

Насколько хватало взгляда, вся поверхность острова была покрыта белыми куропатками, которые, повинуясь вековому инстинкту, шли к морю, дабы пересечь его по льду и уйти на материк. Численность стада белых куропаток, мигрирующих с Котельного, доходила до миллиона особей.

– Это же куропатки, это же еда! – Я сорвался с места, в несколько прыжков достиг сруба и вломился в зимовье.

– Куропатки у избы! Много!

– Да где? Сколько?

– Сотни! Тысячи! – заорал я, срывая с гвоздя свою одностволку. Открыв патронташ, забубнил: – Не то, не то! – Высыпал патроны на спальник – все они были с пулями или с картечью.

Ребята, судорожно сбросив спальники, напяливали одежду и валенки. Я стремительно схватил чемодан, открыл его трясущимися руками и выудил нужную коробку с патронами:

– Вот он – бекаси́нник[10]!

Набив карманы полушубка патронами, схватил ружьё и бросился к выходу.

– Серёга, да подожди ты! – Аркадий сдёрнул со стены Наташин бокфлинт[11], вытащил патроны и, отчаянно воскликнув: – Двойка! – в сердцах бросил «Зауэр» и патроны на кровать.

Я выскочил из избы и бросился в гущу стаи куропаток, остановился и попытался успокоиться. Живая белая масса обтекала меня, как большая неторопливая река – одинокий валун посреди русла. Где-то слева я краем глаза увидел Тёсу, который, размахивая руками, загонял куропаток на меня.

Сломав ружьё, вложил патрон в воронёную чернь ствола, уже пахнущего кровью, успокоил дыхание, поднял ижевку и обдуманно выцелил скопление курочек метрах в пятнадцати от себя. Выстрел – и три-четыре куропатки остались на снегу, украшенные алым бисером смерти.

Десять выстрелов – и десять неподвижных островков посреди живого потока.

Я внимательно, словно усердный бухгалтер, считал каждый выстрел и всё-таки после десятого с призрачной надеждой на чудо обшарил карманы полушубка – пусто!

Сильный толчок в левое плечо застал меня врасплох, я едва устоял на ногах. Мимо меня с двухстволкой в руках рванула вперёд Наташа. Она остановилась, умело приложила приклад к плечу и щеке, щелканула предохранителем и пальнула в толпу куропаток.

Бабах… – и на снегу растекается кровавая кашица. Бабах… – и ещё одно пятно красного фарша украсило снежную поверхность.

Я даже не успел что-либо сказать или крикнуть, как наша худенькая геодезистка внезапно подпрыгнула на месте, по-девчачьи взвизгнула и, схватив за стволы штучный экземпляр «Sauer & Sohn»[12], стала с пугающим азартом колотить прикладом неторопливых, милых курочек.

После каждого удара теряли подвижность одна, а то и две куропатки. И всё-таки приклад – это не заряд дроби, и некоторые из поверженных птиц приходили в себя и пытались отползти в сторону. Наташа, вероятно, заметив это, удвоила силу удара.

Все мужики стояли оцепенев. Аркадий подоспел к кульминации охоты.

Я любовался Наташей, её точёной фигуркой и первобытной яростью охотницы. Внезапно, с неоспоримой чёткостью, я увидел прекрасный мираж: стройная, элегантная дама в чёрном концертном платье колошматила беззащитных белых куропаток чарующей скрипкой «Леди Блант»[13] великого Страдивари, оставляя на снегу дёргающиеся тельца долгожданной дичи.

«Может, не зря вспыхнула во мне та неожиданная сумасшедшая страсть к этой девушке?» – стремительно пронеслась потаённая догадка…

После очередного удара отчаянной силы уникальный инструмент разлетелся в щепки. Неизвестный брат Антонио Страдивари, вероятно, перевернулся в родовой кремонской усыпальнице.

Алик, сбросив оцепенение, коршуном подлетел к жене, выхватил остатки бокфлинта и, яростно размахнувшись, забросил его метров на десять в сторону от побоища. Не теряя инерции броска, пулей влетел в зимовье и, уже через мгновенье выскочив оттуда, спокойно и методично стал забивать куропаток совковой лопатой, время от времени легко отталкивая Наташу, которая, не утратив охотничьего пыла, пыталась завладеть орудием мужа. Тёса всё ещё загонял дичь, забавно размахивая руками.

Не помню точно, но, по-моему, именно я остановил это побоище, крикнув:

– Жрать хочу! Хватит уже…

Мы собирали побитых куропаток и относили их в сени. Аркадий, тщательно собрав все обломки штучной двустволки, отнёс их в зимовье.

Растопив печку, мы поставили на неё большую кастрюлю и вышли в сени. Там, отобрав штук восемь куропаток побольше и поцелее, начали их ощипывать.

Из комнаты вышла Наташа и пристально посмотрела на нас, но никто не улыбался и не пытался шутить, глаза, правда, отводили. Тогда она сказала:

– Плюньте вы на это! Сейчас кипяточком обварим – и перья сами выпадут.

Мы бросили куропаток и, голодно сглатывая, закурили. Все молчали, вспоминая минувшую битву.

Через полчаса обильно обдали куропаток кипятком, но перья почему-то не опали. Тогда голодная Наташа нашла радикальное решение:

– Давайте попросту шкуру сдерём вместе с перьями.

Вскоре мы сидели за столом. Перед нами немыслимым ароматом парили четыре миски с бульоном, на поверхности которого плавали крошечные золотистые островки птичьего жира. Всё, что происходило с нами, казалось страшной сказкой со счастливым концом.

Аркадий, улыбнувшись, налил спирт в стакан Наташе, плеснув сверху водички, затем поднёс бутылку к моей стопке, приостановился и посмотрел на меня. Я согласно и уверенно кивнул головой. После меня Алик наполнил остальные чарки и, подняв свою, торжественным голосом провозгласил:

– Ребята, за удачную охоту! За нас!

Мы выпили спирт и сразу ощутили приятный огонь в желудке. Затем, не спеша, с наслаждением начали ложками прихлёбывать наваристый бульон. И только тогда выпитое начало обволакивать мозг, принося спокойствие и веру в лучшее.

Несколько минут в избе стояла тишина, только ложки бренчали по алюминиевым мискам да раздавалось довольное сопение оголодавших полярников. Когда частота перезвона посуды заметно снизилась и все, оторвавшись от еды, сыто распрямились, Тёса попросил Алика повторить со словами:

– Имею тост!

Мы подняли стопки. Саша встал и без тени улыбки сказал:

– За Наташу…

Все ждали продолжения, но Тёса, как учил Станиславский, держал паузу, пристально глядя на Наташу.

Вдруг я увидел, как Аркадий с женой начали трястись от беззвучного смеха, да и я был готов расхохотаться. Стопка у Алика так тряслась, что спирт расплёскивался – сначала каплями, а затем струйкой, орошая клеёнку обеденного стола.

– Ну, давайте, выпьем уже, – и Саня, протянув стопку к Наташе, чокнулся с ней, а затем с остальными. Выпив, он, всё ещё стоя у стола, задумчиво и весомо произнёс:

– Всем мужикам с сегодняшнего дня предлагаю объявить бойкот Наташе за уничтожение стада милых белых куропаток особо циничным способом… – Последние слова его потонули в общем хохоте.

С этим смехом выплеснулось всё: и пережитый голод, и ежедневное чувство безнадёжности, и утрата веры в счастливое избавление, и потеря надежды увидеть Москву, дом, любимых и близких людей.

Мы по-прежнему сидели в избе на краю света, и пока не было способа забрать нас отсюда и вернуть домой, но эта маленькая победа, которую мы все вместе одержали сегодня, дала нам надежду и уверенность в своих силах.

Кстати, забегая вперёд, расскажу, что в Москве Аркадий нашёл замечательную оружейную мастерскую, где полностью, без следа повреждений, восстановили штучную двухстволку «За́уэр три кольца».

Устало облокотившись о стол, мы млели от спирта, сытости и осознания сплочённости нашего маленького коллектива.

Я посмотрел на Наташу и вспомнил её отчаянную битву за выживание с белыми куропатками.

Она, поймав мой взгляд, застенчиво улыбнулась. Прикрыв глаза, я попытался разобраться в себе и не нашёл в душе ничего, кроме спокойствия и уверенности. А та острая льдинка, пронзившая моё сердце много дней назад, сегодня вечером растаяла без следа.

Под наркозом алкоголя и сытости мы проспали до полудня, и только отчаянный собачий лай возле зимовья разбудил нас.

Кое-как набросив одежду и надев валенки, мы стали выбираться из избы. Возле двери суетились два полярника, разгружая тяжёлую поклажу; чуть поодаль, запряжённые в нарты, рвались и лаяли разномастные ездовые собаки.

Один из прибывших, явно главный, был невысок ростом, сухощав и тёмен лицом. Полярное солнце превратило его то ли в якута, то ли в чукчу, хотя скуластое русское лицо нельзя было ни с кем перепутать. На вид ему было под пятьдесят. Второй, совсем парень, двадцати с небольшим лет, был высок и широк в плечах.

Старший из них распрямился и, приветливо улыбнувшись, представился:

– Охотник Васильев. – Немного небрежно указав на парня, сказал: – Лёха, мой помощник. Кто главный у вас?

Аркадий вышел вперёд и назвался. Васильев, говоря что-то на ходу, увлёк его в зимовье. Не дойдя до двери, обернулся к нам и попросил:

– Помогите Лёхе снаряженье разгрузить и в избу отнести.

Мы все вместе начали перетаскивать ящики и тюки. Лёша стащил с нарт большую оленью ногу со снятой шкурой и бросил её в сени. Взяв топор, он отрубил кусок мяса с костью и передал его Наташе. Оставшуюся бо́льшую часть он положил на лавку под окошечком и попросил меня:

– Накромсай строганинки: за стол скоро сядем – закуска будет, – и вышел на улицу.

В сенях я остался один, все куда-то разошлись. Достав свой острый, как бритва, охотничий нож, стал неторопливо снимать полупрозрачные завитки оленины. Настрогав небольшую горку, положил одну стружку в рот, первый раз в жизни попробовав полярную строганину. Это было странное, неизведанное ощущение. Завиток растаял, оставив на языке удивительный вкус Арктики. Я брал то сверху, то снизу, и, может, именно поэтому они имели разное звучание; отправлял на язык следующую, затем ещё и ещё…