Полярная строганина

Исток большого путешествия… Самое-самое начало – какое же это счастье!

Ветер играл нашими волосами и тарахтел брезентом штормовок, задувал в уши и не давал прикурить, но не мог остудить юношеский пыл на наших щеках – жар нестерпимого ожидания удивительных похождений. Мы мчались по улицам Москвы на открытом экспедиционном грузовике.

Яркое весеннее солнце заставляло нас жмуриться, радостно приподнимая уголки губ. Асфальтовое полотно, будто стремительная река, несло нас к аэропорту. Мы устроились на рюкзаках среди ящиков и баулов экспедиционного скарба. Камера́лка закончилась – нас ожидала Арктика, легендарная и желанная!

Прошло не более часа, а мы уже грузили наше оборудование в серебристый Ил-18, стоявший на бетонной площадке у границы леса. По трапу поднимали ящики и тюки, ставя их в грузовой отсек и конец пассажирского салона, где предварительно были сложены задние ряды кресел.

Часть тяжёлого груза пилоты попросили поставить в носовой части самолёта. Трап переставили к передней двери возле крыла, и пришёл черёд зелёного ящика с аккумуляторами весом в сто сорок килограммов. Эту фантастическую тару Аркадий выпросил у завхоза экспедиции. Она была сделана из фанеры, укреплённой деревянным каркасом и выкрашенной защитно-зелёной краской. Верхняя крышка открывалась целиком, словно у гроба, лукаво приглашая в просторную домови́ну.

По длинным сторонам располагались по две прямоугольные ручки, согнутые из пятимиллиметрового стального прутка, и по одной – на торцах. Ящик закрывался на шесть защёлок, именуемых «лягушками».

Он прибыл в экспедицию, набитый верблюжьими спальниками – саркофаг был огромен, но лёгок.

Незадолго перед отлётом Аркадий выпросил у главного инженера новые аккумуляторы повышенной ёмкости. Они должны были обеспечить работу астрономо-геодезической аппаратуры, рации, гелиотро́па[15] и освещения в рабочей палатке.

Алик смог умыкнуть со склада сорок полностью заряженных аккумуляторных батарей, каждая из которых весила более трёх килограммов. Теперь нужно было упаковать эту драгоценную кладь.

Вот тут-то ему и подвернулся светло-зелёный деревянный макинтош, и, что поразительно, все аккумуляторы влезли в него словно в собственную тару, без зазора.

Коллеги-исполнители дружно отговаривали его от этого решения:

– Как вы такую тяжесть будете в вертолёт грузить, да и в Москве в самолёт затаскивать?

– Плюнь ты на него, разложи по сумкам и баулам – их полно на складе!

Но Аркадий был неумолим, нас с Наташей он вообще не слушал:

– Ничего, дотащим! Зато всё вместе и надёжно упаковано!

Этому ящику предначертана длинная драматическая судьба, но началась она здесь, в аэропорту Домодедово.

Тащить ящик по трапу в самолёт можно было только вдвоём. Алик взял спереди, а я – сзади; то опускали на ступеньки, то вновь поднимали и толкали вперёд. Казалось, руки выскочат из суставов.

Аркадий зашёл в дверь самолёта и попытался слегка развернуть ящик. Меня повело в сторону, и я со всей силы ударился локтем о переднюю кромку крыла.

Взвыв от боли, бросил неподъёмный груз на ступени. Меня сменил Тёса, и вскоре ребята скрылись в дверном проёме.

Интуитивно потирая ушибленный локоть, я осмотрел крыло. На передней кромке увидел вмятину величиной с кулак.

– Блин, это же авиалайнер! Из чего же он сделан? – изумился я. – Ведь это рабочая часть крыла! И что теперь будет?

Ребята вышли на трап покурить. Подозвав Алика, показал ему на вмятину:

– Это я локтем пробил, меня с ящиком занесло.

– Локоть-то цел?

– Болит, конечно, но вроде цел. А что с крылом делать? Ведь в полёте вся нагрузка на переднюю кромку!

– Да хрен с ним, долетим как-нибудь, только пилотам не говорите…

Видя неуверенность на моём лице, исполнитель предложил:

– Вылетать уже скоро; пойдём, закусим на дорожку да выпьем чутка.

После трёхсот граммов вмятина на крыле перестала пугать, борт благополучно взлетел, а когда погасло табло «НЕ КУРИТЬ!», мы добавили ещё капельку за счастливый полёт и погрузились в усталую дрёму, окутанные клубами табачного дыма.

Я проснулся от боли в ушах.

– Это где я? Что происходит?

Горело табло: «НЕ КУРИТЬ! ПРИСТЕГНУТЬ РЕМНИ!» В полутёмном салоне все, кроме меня, спали. Я сглотнул несколько раз – уши слегка отпустило. Вышла единственная стюардесса нашего лайнера и негромко объявила:

– Приведите спинки кресел в вертикальное положение, пристегните ремни безопасности, не курите. Через полчаса мы приземлимся в аэропорту Норильска – аэропорт Ти́кси временно не принимает по погодным условиям.

Я растолкал Саню и поделился новостями. Самолёт опускался вниз, будто у́хая с высоких ступеней. Уши закладывало, посасывало под ложечкой. Проснулись астрономы. Вскоре раздался пугающий удар выпущенного шасси; борт вышел на глисса́ду и начал ровное снижение к аэродрому. Мы приникли к иллюминаторам и вскоре в прожекторах посадочной полосы увидели стремительные потоки снега, скользящие вдоль стёкол: в Норильске метель.

Гулкий толчок о полосу, отчаянно взвыли винты, пилот включил реверс; самолёт слегка просе́л, запели тормоза на стойках шасси; мы остановились, в салоне стихло. Вновь вышла миловидная стюардесса и объявила:

– Уважаемые пассажиры, просьба покинуть воздушное судно и самостоятельно пройти в здание аэропорта – таково указание службы безопасности. О времени регистрации на рейс вас известят дополнительно.

Попытались отыскать тёплые вещи – в таком хаосе это нереально – и направились к выходу в штормовках. Спустившись с трапа, мы поняли: это Север!

Колючий снежный буран набросился на нас, словно рой взбесившихся белых пчёл. Осмотревшись, мы увидели здание аэровокзала: до него более километра. На нас – ни шапок, ни перчаток. Сжавшись и закусив губы, мы бросились бегом. Метель лупила в наши лица, капюшоны слетали с голов; позёмка метровым слоем струилась над бетоном. Под ногами ничего не видно, пришлось перейти на шаг – скорей бы добраться до спасительных огней аэропорта.

Когда мы вломились в зал ожидания с растрёпанными заледеневшими волосами, напоминающими мочалки, брошенные зимой возле бани, с посиневшими лицами и руками, с шальными глазами, то даже невозмутимые, видавшие виды северяне с изумлением уставились на нас.

Вольготно сидевшие на лавке пассажиры, ожидавшие отложенных рейсов, раздвинулись, уступая место. Здоровенный полярник, сняв с себя меховую куртку, накинул её на Наташу, которая вся тряслась от холода и обиды. Трое работяг, выпивавших возле нас, опустошили стаканы и, налив в них грамм по сто, сунули нам в руки. Алик влил свой стакан в Наташу, которая, закашлявшись, схватилась руками за горло, но ей тут же поднесли лимонад, а в опустевший гранёный стакан вновь плеснули водку – для Аркадия.

Да, мы не сразу пришли в себя, но тут же оценили полярное сообщество, принявшее нас в свой круг. Всё это было неожиданно и так по-братски, что даже слёзы засверкали на моих ресницах!

Слегка отдышавшись, мы принялись благодарить ребят за оказанную помощь. Аркадий добежал до буфета и, будто проводник в плацкартном вагоне, притащил поднос со стаканами парящего чая в мельхиоровых подстаканниках. Утопленные ложки весело позвякивали в такт его шагам. Он купил ещё бутерброды с лососем и бутылку водки, которые всучил нашим спасителям.

Мы уже крепко спали, когда раздался пронзительный вопль динамика:

– Пассажиры спецрейса сто двадцать три Москва – Тикси приглашаются на регистрацию.

Часа через три мы проснулись в креслах самолёта, разбуженные сладким голосом солирующей стюардессы:

– Через полчаса мы приземлимся в аэропорту Тикси; температура воздуха в посёлке около нуля градусов, штиль.

Вновь мы опускались по воздушным ступеням. Дверь кабины пилотов была открыта, и сквозь шум двигателей мы услышали переговоры экипажа:

– Высота пролёта дальнего привода – четыреста метров, снижаемся до двухсот…

– Закрылки сорок пять, шасси выпустить…

Бу́хнуло выпущенное шасси.

– Шасси выпущены, три зелёных, замки…

За иллюминатором было совсем светло, только вот плотное облако, поглотившее наш самолёт, никак не хотело таять. Да это и не облако вовсе, а плотнющий туман. Стюардесса прошла в заднюю часть салона и, усевшись в своё кресло, пристегнулась ремнём.

– Высота шестьдесят, полосу не вижу. Уходим на второй круг!

– Шасси убрать!

Наш борт наклонился, взревел и, набирая высоту, пошёл на крутой вираж.

И вновь:

– Высота пролёта дальнего привода – четыреста метров, снижаемся до двухсот…

– Закрылки сорок пять, шасси выпустить…

Вновь бухнуло выпущенное шасси.

– Шасси выпущены, три зелёных, замки…

Мы прильнули к иллюминаторам: белое молоко сплошного тумана не давало увидеть даже конец крыла, только метра два от фюзеляжа, и это всё…

– Высота шестьдесят, полосу не вижу… Будем садиться!

– Интересно: это как? – тревожно подумал я и, обернувшись, посмотрел на стюардессу.

Она как-то вся подобралась…

Мы до последнего момента смотрели в иллюминаторы, пытаясь разглядеть посадочную полосу… Жёсткий удар о неё возвестил:

– Сели!

Но полосу мы так и не увидели. Я устало откинулся на спинку кресла…

Стюардесса, придя в себя, доложила:

– Уважаемые пассажиры… Ребята… Покидать салон нельзя – сплошной туман. Пока не знаем, куда выгружаться, доехать до вас машина не сможет. Сидим – ждём!

Немного застенчивая улыбка и потупленные глазки с подкрашенными ресницами слегка опустили её с небес и сделали проще и ближе.

Она чуть виновато улыбнулась – искренне, по-девичьи.

Глядя на это очаровательное личико, я вновь уснул. Дрёма была счастливой и ласковой – всё вокруг заняло свои места: ничего не падало, не тряслось, не гудело, какая-то лёгкая дымка окутала меня, нежная и убаюкивающая…

Неожиданно тёплый и вкрадчивый голос бережно разбудил меня:

– Ребята, вышло солнце – можно разгружаться. За вами прибыл транспорт.

Открыв глаза, я увидел надо мной хорошенькую девушку. Улыбнувшись, подумал:

– Какой классный будильник!

Вокруг всё изменилось. Клочья тумана ещё скользили над аэродромом, подгоняемые невесомым прохладным ветром, но над нами, проткнув синее полотно арктического неба, слепило глаза нестерпимо яркое полярное солнце.

Мы торопливо и радостно начали разгрузку самолёта. Нам на помощь прислали двух рабочих из бригад, ещё не заброшенных в поле. Познакомившись, взялись за работу.

Грузовик, покрытый кляксами грязи, по вязкой, местами заснеженной дороге повёз нас вверх, в посёлок Тикси-3. Вскоре мы остановились у капитального одноэтажного бара́ка – административного корпуса экспедиции сто двадцать три. Он располагался на возвышенности, и отсюда открывался вид на морской, ещё покрытый льдом и снегом, залив, на аэропорт и вольное поселение с метким прозвищем «Шанхай».

Нас встретил главный инженер – Володя Бирюков. Мы поздоровались, и он показал нам помещение для хранения аппаратуры, а затем направил к завхозу для получения спальников, разборных панцирных кроватей, посуды и дров. После недолгой примерки мы обзавелись телогрейками, ватными штанами и сапогами.

Погрузив в машину полученное снаряжение, дрова и молочные крынки для воды, выехали к небольшому балку́, расположенному в Шанхае. Так называли здесь пёстрый квартал самостроя, возведённый полярниками и бича́ми возле аэропорта, – отныне наш дом в Тикси.

Эти жилище напоминало домик на пригородных участках. Для его постройки были использованы самые разнообразные и подчас нелепые материалы: брус, доски, ящики, фанера, оцинкованное железо, рубероид, обломки самолёта, секции забора и множество другого разношёрстного и разноцветного хлама и неликвидов, принесённых с ближайших свалок.

Архитектура проста: двойные стены – это основное! Пространство между внешней и внутренней обшивкой набивали всем, что держит тепло: стекловатой, войлоком, старыми матрасами, спальниками и телогрейками, древесной стружкой и сухой травой. Хорошо подогнанная входная дверь и пара окон дополняли внешний облик.

Внутреннее пространство чаще всего состояло из одной комнаты, в центре которой царила «буржуйка». Обычно печь была сварена из листовой стали. Она обогревала, на ней готовили, сушили портянки и варежки. Труба выходила в отверстие крыши, обильно замазанное глиной или асбестом.

В нашем балке́ стоял тяжёлый стол, сколоченный из грубых досок, возле него – две лавки и несколько стульев у стен. Мы собрали панцирные кровати: пошире – для астрономов, обычные – для нас с Саней. Сверху бросили матрацы, спальники и подушки. Возле домика обитали ко́злы и коло́да для заготовки дров, а чуть поодаль возвышался дачный клозе́т.

Две керосиновые лампы освещали стол поздним вечером, когда солнце тонуло в ледяном океане. При их мерцающем желтоватом свете можно было работать, читать и писать первые письма домой.

Все балки́ в Шанхае были поставлены под разными углами, никакого намёка на привычную застройку посёлков – это напоминало брошенные на стол камни домино: как упали, так и лежат! Не было ни улиц, ни переулков; идти приходилось по извилистым дорожкам и тропам, однако жилища геодезистов и охотников чаще всего располагались на первой линии вольного квартала, что обеспечивало подъезд автомобилей и вездеходов.

А в глубине жили «бичи». Бич – Бывший Интеллигентный Человек, как трактовалось это слово в конце шестидесятых – начале семидесятых, когда многие истинные советские интеллектуалы, обманутые «хрущёвской оттепелью», рванули на вольный Север. Здесь возникла особая каста Заполярья.

Они влачили полуголодное, но свободное существование, кормились на такелажных работах, ремонте автомобилей, вездеходов и самолётов, впрочем, как и на любой другой шабашке. Их жилища не имели деталей мещанского уюта, они были собраны из свалочного мусора, но среди этих людей царил свой строгий кодекс чести и взаимовыручки. Они напоминали недавних политзэков.

Кстати, истинные корни слова «бич» приводят в Британию. Beach – пляж, берег. Есть известное выражение «to be on the beach». Так говорили о моряках, по разным причинам оставшихся на берегу, не ушедших в плаванье. А называли этих людей beach; вероятно, самый точный перевод слова – «смотрящий на море»…

Через портовые связи и беспроводной морской телеграф это слово достигло России, а затем перекочевало на Север.

Да и сам Шанхай был не просто заполярной слободкой – это был особый пласт северной жизни, рождённый экстремальными условиями Арктики и стремлением людей к свободе. Суровый, брутальный, но пронизанный своеобразным братством и романтикой вольного существования на самом краю земли.

Впрочем, помимо романтиков и изысканных интеллектуалов, здесь по-крупному, с жестоким мордобоем, резались в карты; летом пьянствовали промысловики в компании спившихся геодезистов и отставных военных; здесь зарабатывали на пищу и водку якутские проститутки самого разного возраста и степени падения; нередко в Шанхае находили приют отчаянные уголовники и рецидивисты…

Ночью в кривых проулках забытого властями посёлка ходить одному было опасно. Шанхай, словно восточное царство, предъявлял полную палитру жизни: от обеспеченности фартовых охотников до смертельной бедности алкашей; от благородства и романтики до низости и жестокости!

Первые дни нашей жизни в Тикси зима ещё цеплялась холодными когтями за мёрзлую землю: то тут, то там лежали грязные сугробы, которые, постепенно тая, уменьшались с каждым днём и перемещались в тень балков, исступлённо борясь за жизнь.

Всё остальное пространство мрачных проулков было покрыто грязью, перемешанной с мусором и отвратительными бытовыми отходами, которые днём, пригретые лучами ещё боязливого солнца, издавали тошнотворный запах. Добавьте ещё вонь от пара́ши, ведь в суровые зимние месяцы пользовались ей в углу балка́ и опорожняли тут же у двери; туда же выплёскивались и помойные вёдра из-под умывальников.

Ещё более поразительную картину мы увидели в центральной части Тикси-3. Основные строения здесь – это двух- и трёхэтажные бараки.

Проходя по одной из улиц, мы издали увидели высоченные ледяные сталагмиты, поднимающиеся от земли до третьего этажа. Они были желтоватого оттенка, но издали выглядели сверкающе красиво. Подойдя ближе, мы были поражены: из квартир всех этажей под углом сорок пять градусов, метра на полтора от стены, ниспадали четырёх-пятидюймовые трубы, и именно к ним тянулись ледяные колонны. Вскоре мы почувствовали нестерпимое зловоние, идущее от этих конусов.

Нам объяснили, что во многих домах до сих пор вода из раковин, душевых кабин и даже канализационные отходы сливаются через эти трубы на улицу. В морозные зимы полярники посмеивались над ледяными колоннами, но с приходом весны они начинали таять и жутко смердеть.

Вероятно, так благоухали средневековые города.

Нам рассказали, что через пару недель в Тикси, включая Шанхай, будет организован субботник по уборке территорий. Администрация посёлка выделяла вездеходы с волокушами, выдавала тачки и шанцевый инструмент. Жителей не надо было убеждать – это давняя традиция: никому не хотелось жить среди зловонных отходов. Северяне дружно трудились, а затем лихо отмечали день труда и наступившей чистоты.

Когда мы вновь оказались здесь в конце августа, то посёлок был чист и ухожен.

Возле нашего балка всё было убрано: то ли предыдущие жильцы потрудились, то ли руководство экспедиции озаботилось. Да и возле других строений первой линии было относительно чисто.

И всё-таки в Тикси-3 было здорово, необычно и колоритно. Почти каждый день мы ходили в центральную часть посёлка, расположенную на пологой сопке. Здесь свободно возвышались деревянные двух- и трёхэтажные бараки. В отличие от Шанхая, они выстроились вдоль улиц.

Весной по ним сновали вездеходы и «газики», а вот люди ходили по массивным деревянным коробам водоснабжения, которые создавали целую пешеходную сеть, покрывшую весь посёлок. Были здесь и перекрёстки, и переулки, и даже тупики. Эти деревянные мостовые парили над землёй на высоте около двух метров.

Время от времени к ним поднимались деревянные пандусы, сколоченные из толстых досок и укреплённые поперечными рейками, которые, словно ступеньки, помогали пешеходам подниматься на это чудо арктического градостроения и спускаться с него. Я сразу вспомнил замечательную песню Александра Городницкого:

А я иду по деревянным городам,Где мостовые скрипят, как половицы…

Да, это те самые деревянные города, и мостовые здесь скрипят, как половицы. Отсюда сверху были отлично видны аэродром, воинская часть, здание экспедиции и морской залив, ледяной покров на котором уменьшался с каждым днём, ведь весна в этом году была необычно тёплой и солнечной для Тикси.

На окнах домов то тут, то там висели странные диски, занимающие всю их высоту. Вскоре короб вплотную подошёл к одному из бараков, и мы увидели, что это вялилась странная рыба, напоминающая огромную камбалу. Позднее нам объяснили, что это распластанная не́льма, пожалуй, наиболее драгоценная рыба Арктики. Попробовать её нам удалось только через много месяцев.

Почти каждый день мы ходили в Тикси-3, где располагалось несколько продовольственных магазинов, лавки инструментов и скобяных изделий. Здесь докупили тяжёлые продукты, которые не потащили из Москвы: соль, сахар, муку, клюквенный кисель в брикетах и коробки сухого компота; приобрели топоры, кувалды, лопаты, ки́рки и пе́шни; обзавелись двуручными пилами и ножовками.

По просьбе Аркадия разыскали мастерскую, где нам приварили металлические ручки из обрезков труб к части инструментов для прочности и долговечности.

Как-то утром мы проснулись от громкого позвякивания окон. Они звонко тарахтели под порывами сильного ветра. Астрономы ушли очень рано, не беспокоя нас. У них были срочные дела в экспедиции. Ещё вчера нам поручили купить два ящика гвоздей.

Ветер на улице был силён и плотен, на него можно было лечь и планировать навстречу воздушному потоку, передвигаясь пешком.

Казалось, стоит распахнуть штормовку и слегка подпрыгнуть, как ветер унесёт тебя, словно детский змей с ногами вместо хвоста, сделанного из мочалки.

Его скорость оказалась более двадцати метров в секунду. Кое-как мы добрались до центральной части посёлка, но здесь не решились подняться на деревянный короб, а пошли по грязи, как и подавляющее большинство пешеходов. Все понимали, что штормовой ветер сдует смельчака с двухметровой высоты и бросит наземь.

Добравшись до скобяной лавки, мы купили два дощатых ящика гвоздей. Каждый весил более тридцати килограммов. Взвалив их на плечи, вышли на улицу.

Идти по грязи было так тяжело, что решили подняться на деревянную мостовую. Направились в сторону «Шанхая», придавленные неподъёмной тяжестью к доскам пешеходного короба.

Штормовой ветер был не в силах сбросить нас с дощатого постамента, и мы медленно продвигались к дому.

Навстречу нам неуверенно, еле удерживаясь на широко расставленных сильных ногах, шёл полярник, укутанный густой чёрной бородой, со связкой половых досок на плече. Штормовой ветер был в шутливом расположении и, постоянно вращая доски вокруг вертикальной оси, пытался превратить измученного человека в геликоптер и отправить в ненастное небо.

Разминувшись с ним, уже через мгновенье мы услышали отчаянный вопль падающего с высоты человека, грохот досок и филигранный мат бывалого северянина. Обернувшись, ничего не увидели. Место падения перекрывала деревянная мостовая. Зато мы услышали обеспокоенные голоса подбежавших жителей посёлка и крики пострадавшего:

– Нога, бл… ь, нога!

– Скорую вызывайте! Кой чёрт тебя на короб понёс?

– Да как же я по грязи с такой тяжестью попрусь???

И тут мы услышали раздирающий душу звук сирены – оповещение о шторме! Сразу стало неуютно и тоскливо. Вероятно, это отзвуки генетической памяти народа, пережившего страшную войну. После нескольких отчаянных завываний всё стихло, и только ветер гудел, словно гонимый лопастями вертушки.

Аркадий с Наташей вернулись от начальника экспедиции с долгожданными новостями: наконец-то согласован пункт, который мы будем наблюдать. Расположен он в дельте Лены, на острове Арга́-Муо́ра-Си́се, возле берега морского залива Сала́-Кюе́ль, окружённого песчаными барханами.

Место это охотники и геодезисты называли попросту – «Сала» и тепло отзывались о нём – обилие рыбы в заливе и много дичи в близлежащих мерзлотных озёрах, да и олени его нередко навещают.

В двадцати километрах от нас будет базироваться Миша Фишер, наш старший коллега.

Штормовой ветер не стихал – с разрешения Наташи курили в избе.

Все очень устали и, наскоро поужинав, завалились спать, погрузив во тьму скупую комнату балка, привычным поворотом маховичков керосиновых ламп.

Мне снилось безбрежное тёплое море, сонно дышащее оранжевой гладью, а гигантский остывающий диск солнца неслышно погружался в нежную пучину.

– Ребята, пожар! Вставайте быстро! – перепуганный высокий голос Наташи скинул нас с кроватей. Через маленькие оконца мы увидели близкий пожар: хищные языки пламени неистово бились под напором шторма. К счастью, ветер дул от нас и сносил огонь, искры и горящие головёшки на другой балок.

Стремительно одевшись, мы выскочили на улицу Шанхая. Здесь уже стояло несколько человек – жители соседних времянок. Объятый пламенем домик находился на первой линии напротив нас. Пока мы добежали до пожара, в глубине вспыхнул второй балок, будто бумажный домик, сложенный любителем оригами. Пламя мгновенно объяло всю постройку… Мы бросились к окну балка, но в это мгновенье его вынесли изнутри ударом тяжёлой лавки. Человек в исподнем вывалился из окна и вновь бросился к нему, помогая товарищу покинуть горевшее здание.

Оказавшись на улице, полярники кашляли, задыхаясь, и судорожно хватались руками за горло.

– Там никого нет? Вас двое? – спросил кто-то из подбежавших жителей окрестных балков.

– Не, двое нас, – сказал один из них, и глаза его сверкнули неожиданным сумасшедшим счастьем: – Каким-то чудом проснулись… Эх, церкви нет, а то бы свечку поставил…

Меня поразило, что он не причитал о сгоревших вещах, а возможно, и документах – он радовался продолжению жизни, которая едва не оборвалась в эти минуты. Эх, все бы так…

Подъехала «буханка»[16] с красным крестом – «скорая помощь». То ли врач, то ли фельдшер командным голосом заорал:

– Эй, ребята, вы, которые в рубашке родились, быстро в машину! Столько гари наглотались, а теперь босиком по ледяной грязи ползаете! Да залезайте вы! Или на материк захотели?

Внимательно присмотревшись, я различил военную форму под халатом врача. «Скорая» из воинской части – вот откуда этот командный голос!

Со стороны аэродрома подлетела пожарная машина на базе ЗИЛ-130 с надрывной сиреной. И в этот момент вспыхнул третий балок, но брандспойты уже поливали его с подветренной стороны, а подъехавшая следом вторая «пожарка» начала заливать вспыхнувшую стену этой постройки.