- -
- 100%
- +
«Петля.Сорок семь шагов назад»
Глава 1.
Я открываю глаза, но веки не слушаются. Они тяжёлые, как свинцовые пластины, налитые ртутью. Каждое моргание — это усилие, будто я поднимаю штангу веками. Потолок надо мной — белый, с одной длинной трещиной, идущей от люстры к углу. Я смотрю на неё, и мне кажется, что она дышит. Она расширяется, когда я вдыхаю, и сужается, когда я выдыхаю. Я проверяю: делаю глубокий вдох — трещина ползёт вправо, разветвляется, как молния. Задерживаю дыхание — она замирает. Значит, это не галлюцинация. Или галлюцинация подчиняется моему дыханию — что ещё хуже.
Я хочу повернуть голову, чтобы посмотреть на будильник, но шея одеревенела. Позвонки скрипят, как несмазанные петли. Я слышу этот скрип не ушами, а черепом — он резонирует внутри, отдаётся в зубах. И тогда я понимаю: я не один.
Запах. Сначала слабый, едва уловимый, но он просачивается сквозь заложенный нос. Запах мокрой шерсти и старого железа. Таким пахнет подвал после потопа, таким пахнет клетка, в которой долго держали животное. Но у меня нет животных. Я живу один. Я всегда жил один. Запах исходит из угла комнаты — там, где стоит кресло. Я не вижу кресла из-за угла обзора, но я знаю, что оно там. И кто-то сидит в этом кресле. Сидит у меня в ногах, прямо за изгибом матраса. Я чувствую тяжесть взгляда на своей пояснице. Он давит, как горячая ладонь.
Я заставляю себя моргнуть — раз, второй. В темноте между морганиями я вижу силуэт. Он не чёткий, расплывчатый, как пятно на старом фото. Но он шевелится. Медленно, едва заметно — переминается с ноги на ногу. Я слышу шорох ткани. Ткань грубая, брезентовая. Никто из моих знакомых не носит брезент.
— Кто здесь? — пытаюсь сказать я. Из горла вырывается не голос, а скрежет — будто там, в трахее, кто-то водит наждачной бумагой. Слова рассыпаются в пыль ещё до того, как достигают губ. Я чувствую песок на языке. Сухость такая, что язык прилипает к нёбу.
Я закрываю глаза и открываю снова. Телевизор напротив кровати выключен, но экран не чёрный — он серый, как пепел. В этом сером фоне проступает лицо. Моё лицо. Но оно улыбается. Я не улыбаюсь. Я сейчас вообще не способен улыбаться — мышцы лица свело судорогой. Значит, это не я. Или это я, но из другого времени, когда ещё мог улыбаться. Отражение подмигивает мне, и на экране появляются белые буквы, словно субтитры: «Ты уже здесь».
Я пытаюсь сесть. Подушка прилипает к затылку, волосы слиплись от пота. Пот холодный, липкий, как сироп. Я сажусь, и мир качнулся. Стены пошли волнами, как занавески на ветру. Но ветра нет — окно закрыто, шторы не шевелятся. Я смотрю на часы на тумбочке. Электронные, красные цифры. 4:44. Я моргаю. Снова 4:44. Отвожу взгляд на секунду, смотрю на телефон — там тоже 4:44. Время застряло. Или это я застрял между ударами сердца. Я прижимаю пальцы к запястью — пульс есть, но он нерегулярный: два удара, пауза, три удара, пауза. Он словно выстукивает код.
Стук. Я слышу его не из груди — из стены. Глухой, ритмичный: тук-тук-тук. Кто-то стучит с той стороны, из соседней квартиры. Но я знаю, что соседняя квартира пустует уже полгода — после того, как старуха умерла, там никто не живёт. Я стучу в ответ. Три раза. Пауза. Мне отвечают четырьмя. Я стучу дважды — отвечают пятью. Каждый раз на один больше. Они имитируют меня. Они учатся. Скоро они застучат сами, и тогда я не смогу отличить, где мои удары, а где их. Я сжимаю кулак и бью по стене со всей силы — костяшки хрустят, на обоях остаётся вмятина. Тишина. Я жду. Ничего. Тогда я шепчу в стену:
— Чего вы хотите?
И стена отвечает. Не звуком, а вибрацией — я чувствую её ладонью. Она пульсирует, как живая мембрана. И тогда я понимаю, что стена — это не стена. Это перепонка. А я нахожусь внутри какого-то огромного существа.
Я встаю. Пол под ногами странный — он не твёрдый, а упругий, как резина. Каждый шаг пружинит, и я слышу хлюпанье, будто иду по мокрому ковру. Я добираюсь до двери. Ручка горячая — обжигает ладонь. Я отдёргиваю руку, и на коже остаётся красный след. За дверью смеются. Смеются дети — звонко, заливисто. Но у детей не может быть такого низкого, хриплого смеха, словно его пропускают через динамик на низких частотах. Я прижимаюсь ухом к двери. Смех стихает, и голос — тот же детский, но взрослый — говорит:
— Выйди. Там свежий воздух.
Я смотрю в глазок. В глазке — темнота. Абсолютная, плотная, как чернила. Но в этой темноте я вижу движение: кто-то прошёл мимо, заслонив свет. Я отшатываюсь. Плечо врезается в косяк, и я чувствую боль — острую, настоящую. Боль — это хорошо. Значит, я ещё жив. Или боль — это тоже часть иллюзии?
Я поворачиваюсь и вижу, что лампа на столе горит красным. Я точно помню, что выключил её перед сном. Выключатель в положении «Выкл». Но она горит. Красный свет заливает комнату, делая её похожей на проявочную в фотолаборатории. Мои руки в этом свете кажутся чужими — слишком бледными, почти синими. Я смотрю на них и замечаю, что у меня нет пульса на левой руке. Вообще нет. Я щипаю кожу — она не розовеет. Она остаётся белой. Я не чувствую боли. Но секунду назад я чувствовал боль от удара о косяк. Время и тело распадаются на куски.
Я бегу в ванную. Вода в кране течёт, но она не холодная и не горячая — она комнатной температуры, какая-то мёртвая. Я умываюсь. Поднимаю голову к зеркалу. Зеркало показывает мою спину. Хотя я стою лицом к нему. На моей спине, между лопаток, открывается глаз. Он вращается, фокусируется, моргает. Я чувствую, как он моргает — это ощущение на коже, будто кто-то касается веком моего позвоночника. Я кричу — на этот раз звук выходит, но это не мой голос. Это женский крик. Он вылетает из моего рта, а я мужчина.
Я падаю на колени. Пол в ванной — кафель, но он тёплый, как живое тело. И он дышит. Поднимается и опускается в такт с моим дыханием. Я зажмуриваюсь, сжимаю голову руками и считаю до трёх.
Раз.
Два.
Три.
Открываю глаза. Я сижу в машине. За рулём. Мои руки на руле, пальцы сжимают кожаную оплётку. За окном — ночное шоссе, пустое, без единой машины. Фары выхватывают из темноты только полосу разметки, которая уходит в бесконечность. Я не помню, как сюда попал. Я не помню, как выходил из квартиры. Я в пижаме, и на ногах — домашние тапки. Но я за рулём. Скорость — 90 километров в час. Я нажимаю на тормоз — педаль проваливается в пол, как в грязь. Машина не замедляется.
Я смотрю в зеркало заднего вида. Там, далеко позади, я вижу фары. Большие, грузовиковые. Фура. Она приближается. Но она не обгоняет, не сигналит — просто держит дистанцию. Я вглядываюсь в кабину. Там нет водителя. Руль пуст, сиденье пусто, но фура едет, повторяет все мои маневры. Я поворачиваю направо — она поворачивает. Налево — она за мной. Я выжимаю газ до упора — стрелка спидометра ползёт к 140, но фура не отстаёт. Она просто есть. Она всегда была.
Я смотрю на пассажирское сиденье. Там лежит мой телефон. Экран светится. Я беру его одной рукой, не сводя глаз с дороги. На экране — таймер. Обратный отсчёт. 00:03:00. 00:02:59. 00:02:58. Три минуты до чего-то. Я не знаю, до чего. В ушах шум, как от радиопомех. Сквозь шум пробивается голос — тот же, что из-за двери:
— Ты опаздываешь.
Я бросаю телефон на сиденье. В зеркале заднего вида фура исчезает. Вместо неё — пустота. Полная чернота. И в этой черноте загораются буквы, как в телевизоре утром: «ВЫЙДИ».
Я снова зажмуриваюсь. Считаю до трёх. Открываю.
Я стою в центре пустой комнаты. Белые стены, белый пол, белый потолок. Никакой мебели. Только я и зеркало передо мной. В зеркале — я, но уставший, с красными глазами, с синяками под глазами. Я в зеркале поднимает руку и машет мне. Я не машу. Он машет. Затем он подносит палец к губам и шепчет:
— Тише. Они уже здесь.
Я слышу за спиной тихий, едва различимый звук. Дыхание. Кто-то стоит прямо за мной. Я чувствую тепло на затылке. Я не оборачиваюсь. Потому что знаю: если обернусь, то увижу того, кто сидел у меня в ногах, кто стучал в стену, кто вёл фуру без рук. Я стою неподвижно, глядя в зеркало. Отражение перестаёт улыбаться. Оно смотрит мне за спину и открывает рот в беззвучном крике.
И тогда я слышу за спиной голос — мой собственный голос, но искажённый, как через динамик:
— Водитель, мы уже приехали.
Я открываю глаза. Снова потолок. Трещина на месте. Часы показывают 4:44. Телевизор серый. Запах мокрой шерсти и железа. Всё повторяется. И я понимаю, что это не сон. Это не бред. Это — первый круг.
Я лежу в кровати, не в силах пошевелиться, и жду, когда кто-то в кресле встанет и подойдёт ближе. Я знаю, что это случится. Я знаю, что это уже случилось. И я знаю, что эта глава закончится, когда он коснётся моего плеча.
Я жду.
Он поднимается.
Скрипят половицы.
Шаг.
Шаг.
Шаг.
Тишина. Тьма. И рука, ложащаяся мне на плечо.
— Ты готов, — шепчет он.
И глава обрывается.
Глава 2.
Рука на моём плече тяжёлая, как мокрый мешок с песком. Она не просто лежит — она давит, вдавливает меня в матрас, и я чувствую, как пружины кровати прогибаются под этим весом. Пальцы длинные, холодные, с ногтями, которые царапают кожу сквозь тонкую ткань пижамы. Я хочу крикнуть, но голосовые связки скованы спазмом. Хочу дёрнуться — мышцы отказали. Я только слышу собственное сердце, которое бьётся где-то в горле, и этот ритм сливается с тиканьем часов: 4:44.
— Ты готов, — повторяет голос. Теперь я различаю его лучше: он низкий, но не мужской и не женский, а какой-то средний, как если бы два человека говорили одновременно. Он пахнет нафталином и сыростью.
Я пытаюсь ответить: «К чему?» — но из губ вырывается только влажный хрип. Рука сжимает плечо сильнее, и вдруг я чувствую, что меня приподнимают. Не за руку — за сам позвоночник, как куклу. Моё тело выгибается дугой, и я вижу, как мои ноги сами собой сползают с кровати. Я встаю. Не по своей воле — меня поставили, как манекен. Пол под босыми ступнями холодный, липкий.
Голос говорит:
— Иди. Не останавливайся. И не смотри по сторонам.
Я делаю шаг. Второй. Мои колени не гнутся, они двигаются, как шарниры. Я иду к двери — той самой, за которой смеялись дети. Ручка теперь не горячая, а ледяная, и на ней иней. Я поворачиваю её, и дверь открывается без скрипа. За ней — не коридор моей квартиры. За ней — длинный, бесконечный коридор, стены которого покрыты зелёным кафелем, как в старых больницах. Лампы на потолке мигают с интервалом, который сбивает ритм шагов. Каждый шаг — вспышка, каждый шаг — темнота.
Я иду. Сзади я слышу шаркающие звуки — кто-то идёт за мной, но я не оборачиваюсь. Голос сказал не смотреть по сторонам. Но краем глаза я вижу двери по обе стороны коридора. На каждой — табличка с номером. 404, 405, 406… Я насчитываю десять, двадцать, тридцать — они всё идут, и номера не повторяются, но и не увеличиваются по порядку. Они скачут: 13, 7, 99, 2. Как будто кто-то перемешал карты.
Одна из дверей приоткрыта. Из неё сочится жёлтый свет. Я слышу голос, знакомый голос — своей матери. Она говорит:
— Сынок, зайди, там торт.
Я замираю. Но голос позади меня (тот, что шаркает) шепчет:
— Не останавливайся. Это не она.
Я иду дальше, но мамин голос становится громче, умоляюще:
— Ну пожалуйста, я так долго ждала!
Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони, и я чувствую кровь — тёплую, настоящую. Боль помогает. Я шагаю мимо двери, и за ней раздаётся детский плач — тот же, что в стене.
Коридор кончается тупиком. Стена. Но в стене — ещё одна дверь, маленькая, как люк. На ней написано мелом: «ТЫ ЗДЕСЬ». Я протягиваю руку, чтобы открыть, но люк открывается сам. Оттуда вырывается холодный сквозняк, и я вижу лестницу, уходящую вниз. Ступени металлические, ржавые, с дырками. Я делаю шаг — ступень прогибается, но не ломается. Ещё шаг. Лестница ведёт в подвал.
Я спускаюсь. Счётчик шагов сбивается, я насчитываю около сотни, а конца нет. Стены подвала влажные, покрыты слизью, и я слышу капель. Кап, кап, кап. Этот звук раздражает, он вгрызается в мозг. Я пытаюсь считать капли, но они падают не ритмично: кап… кап-кап… кап. Это тоже код. Я чувствую, что кто-то передаёт мне сообщение в этом ритме, но я не могу его расшифровать.
Наконец, лестница заканчивается. Я оказываюсь в круглой комнате с низким потолком. Посередине стоит кресло — то самое, что стояло у меня в ногах. Теперь я вижу его в полный рост: ободранное, с торчащей из сиденья пружиной, обтянутое выцветшим вельветом. В кресле никого нет, но сиденье продавлено, как будто кто-то только что встал.
На полу разбросаны фотографии. Я нагибаюсь, чтобы поднять одну. На ней — я, но лет на десять младше. Я стою у входа в школу, улыбаюсь, в руках портфель. Сзади — другие дети, но их лица размазаны, как на смазанном снимке. Я переворачиваю фото — на обороте написано красным: «ТЫ УЖЕ БЫЛ ЗДЕСЬ». Я поднимаю ещё одну: я в свадебном костюме, рядом с невестой, у которой вместо лица — пустота. Подпись: «НО ТЫ НЕ ЗАПОМНИЛ». Ещё: я в больничной палате, привязанный к койке, с капельницей. Подпись: «ВСПОМИНАЙ».
Я собираю фотографии в стопку, но они выскальзывают из рук, рассыпаются и складываются сами собой в дорожку, ведущую к двери на противоположной стороне комнаты. Дверь массивная, деревянная, с кованой ручкой в виде змеи. Я подхожу. Ручка холодная, но не обжигает. Я поворачиваю.
За дверью — операционная. Белый кафель, хирургический стол, яркие лампы. На столе лежит человек. Это я. Я лежу на столе, обнажённый, с распоротым животом. Из разреза торчат внутренности, но они не красные, а серые, как будто из камня. Рядом стоят фигуры в зелёных халатах и масках. Они держат инструменты — скальпели, зажимы, пилы. Один из них поворачивается ко мне и говорит голосом из первой главы:
— Мы нашли причину. Она в тебе.
Я пытаюсь отступить, но дверь за моей спиной захлопывается. Я заперт. Фигуры приближаются. Одна из них протягивает руку и снимает маску. Под маской — моё лицо. То самое, что улыбалось в телевизоре. Оно улыбается и сейчас.
— Мы тебя пересоберём, — говорит оно. — Старая модель сломана.
Я закрываю глаза, сжимаю веки изо всех сил, чтобы даже сквозь них не проходил свет. Я считаю до трёх. Раз. Два. Три.
Открываю.
Я сижу на полу в своей комнате. Всё на местах: кровать, телевизор, тумбочка. Часы показывают 4:45. Одна минута прошла. Трещина на потолке — она изменилась. Теперь она не просто линия, она складывается в букву «S». Я смотрю на свои руки — они чистые, без крови. Но на левом запястье — свежий след, как от верёвки. Красная полоса, будто меня связывали.
Я встаю. Ноги трясутся, но я могу идти. Подхожу к зеркалу на шкафу. В зеркале — я. Обычный я, с испуганными глазами. Но за моим плечом в отражении стоит кто-то ещё. Тот же силуэт — в брезентовом плаще. Он не двигается. Просто смотрит. Я оборачиваюсь — никого. Смотрю в зеркало — он там. Я машу рукой — он не машет в ответ. Он просто стоит и смотрит.
Я отворачиваюсь от зеркала и замечаю, что на столе лежит новый предмет. Там, где раньше ничего не было, теперь стоит будильник. Старый, механический, с круглым циферблатом. Стрелки застыли на 4:44. Под будильником записка, написанная моим почерком, но я не писал её. На записке:
«Это было только начало. Ты прошёл первый уровень. Теперь встань и подойди к окну».
Я медленно подхожу к окну. Шторы дёргаются от сквозняка, хотя окно закрыто. Я раздвигаю их. За окном — не улица. За окном — такая же комната, как моя, только вверх ногами. Потолок там — внизу, пол — сверху. В той комнате кто-то сидит за столом и смотрит на меня. Это тоже я. Он сидит вверх ногами, но его глаза смотрят прямо на меня, и он улыбается.
Он поднимает руку и показывает мне три пальца. Потом два. Потом один. Он начинает отсчёт.
Я отшатываюсь от окна, и в тот же миг за спиной раздаётся стук. Громкий, настойчивый — в дверь моей квартиры. Кто-то колотит кулаком. Я не двигаюсь. Стук становится сильнее, и голос с той стороны — голос моего собственного соседа, которого нет в живых — кричит:
— Открой! Мы знаем, что ты смотришь!
Я смотрю на часы на тумбочке. Электронные часы всё ещё показывают 4:44. Я перевожу взгляд на будильник — там 4:45. Время раскалывается. Я не знаю, которому верить.
Стук в дверь прекращается. Тишина. И тогда я слышу шёпот прямо в ухо, сзади:
— Не открывай. Это они проверяют, проснулся ли ты.
Я медленно оборачиваюсь. В комнате никого. Но в углу, там, где стояло кресло, теперь висит зеркало в полный рост. В зеркале я вижу свою спину, но на ней снова тот глаз — теперь он открыт широко, и в нём отражается дверь. В отражении глаза видно, что за дверью стоит несколько силуэтов. Они ждут.
Я делаю шаг к зеркалу, чтобы разбить его, но оно ускользает от моей руки, как вода. Я промахиваюсь и падаю на колени. Пол подо мной становится мягким, вязким — как болото. Я погружаюсь. Сначала по колени, потом по пояс. Я пытаюсь ухватиться за край кровати — но кровать отодвигается. Я тону в собственном полу.
И последнее, что я вижу перед тем, как тьма смыкается надо мной, — это часы. Они показывают 4:44. И трещина на потолке превращается в улыбку.
Глава заканчивается. Я проваливаюсь в чёрное, и слышу только собственный голос, который шепчет из глубины:
— Второй круг. Начинаем.
Глава 3.
Я тону. Пол проглотил меня по пояс, по грудь, по горло. Последнее, что я вижу, — трещина на потолке, которая складывается в улыбку, и красные цифры 4:44, плывущие перед глазами, как поплавки. Я вдыхаю — и вместо воздуха в лёгкие заливается вязкая, тёплая жижа. Она пахнет ржавчиной и старой кровью. Я захлёбываюсь, дёргаюсь, но тело не слушается, оно погружается глубже, и я чувствую, как пол смыкается над моей головой.
Тьма. Абсолютная, плотная, как бархат. Я не дышу — но не задыхаюсь. Я просто вишу в этой пустоте, как муха в янтаре. Нет верха, нет низа, нет звуков. Только собственный пульс, который теперь стучит не в груди, а в висках, в зубах, в кончиках пальцев. Я считаю удары — шестьдесят, семьдесят, сто — и теряю счёт. И тогда тьма начинает светлеть. Сначала серым, потом белым, а потом я падаю — стремительно, животом вниз, и ударяюсь о кафельный пол.
Боль. Острая, настоящая. Я лежу на спине, смотрю в потолок. Он высокий, сводчатый, с лепниной, которая изображает ангелов. Но ангелы безликие — у них нет глаз, только гладкие впадины. Я поворачиваю голову. Я в огромном зале. Это похоже на вокзал или музей: мраморные колонны, длинные ряды стеллажей, которые уходят вверх до самого свода. Стеллажи заполнены папками, коробками, рулонами бумаг. Пахнет пылью, старой бумагой и сухими травами.
Я встаю. Ноги подкашиваются, но я держусь за ближайшую колонну. Мрамор холодный, шершавый. Я провожу пальцем по поверхности и чувствую, что на колонне вырезаны буквы. Я присматриваюсь: «ЦИКЛ 47. ЗАПИСЬ 3.1». Ниже — дата, которая ещё не наступила. Я отшатываюсь. Что-то в этой надписи знакомое, до тошноты знакомое.
— Ты не должен был так рано прийти, — говорит голос за спиной.
Я оборачиваюсь. Передо мной стоит фигура в брезентовом плаще. Теперь я вижу её в полный рост — высокую, сутулую, с руками, которые свисают почти до колен. Капюшон натянут глубоко, и лица не видно, только чернота внутри. Но я знаю, что это тот, кто сидел у меня в ногах, кто вёл меня по коридору. Он стоит неподвижно, и от него пахнет нафталином и сыростью.
— Где я? — спрашиваю я. Голос звучит хрипло, но это мой голос.
— В архиве, — отвечает фигура. — В твоём личном архиве. Здесь хранится всё, что ты когда-либо думал, видел или забыл. Каждая мысль, каждое сновидение, каждое мгновение паники.
Я смотрю на стеллажи. Тысячи папок, сотни тысяч листов. И все они — мои. Я подхожу к ближайшему стеллажу и вытаскиваю папку наугад. На обложке написано: «СОН О ШКОЛЕ, 2003 ГОД, ВТОРНИК». Я открываю её. Внутри — стопка бумаг, исписанных моим детским почерком. Я читаю: «Мне снилось, что я иду по коридору, но пол исчезает, и я падаю». Я перелистываю: «Мне снилось, что за мной гонится чёрная тень, я прячусь под кроватью». Каждая страница — мой сон. Кошмар за кошмаром, от детства до сегодняшнего дня.
Я бросаю папку на пол, и она рассыпается. Листы разлетаются, и я вижу, что на оборотной стороне каждого листа стоит штамп: «ОБРАБОТАНО. ЦИКЛ 47». Я хватаю другую папку — «СТРАХ ПЕРЕД ТЕМНОТОЙ, 1998». Там то же самое. Я открываю третью, четвёртую, десятую — везде одинаковый штамп, везде один и тот же номер цикла.
— Что значит «цикл 47»? — кричу я фигуре.
Она делает шаг ко мне. Пол под её ногами не скрипит, хотя кафель старый. Она останавливается в трёх метрах и медленно поднимает руку. Пальцы длинные, с неестественно бледной кожей. Она указывает на дальнюю стену зала. Там я вижу нечто, чего не заметил сразу: гигантское табло, как на вокзале. На нём белыми буквами горят строки:
ЦИКЛ 1 — ЗАВЕРШЁН
ЦИКЛ 2 — ЗАВЕРШЁН
ЦИКЛ 3 — АКТИВЕН
…
ЦИКЛ 46 — ЗАВЕРШЁН
ЦИКЛ 47 — ИДЁТ
Я смотрю на табло, и у меня перехватывает дыхание. Строка «ЦИКЛ 3 — АКТИВЕН» мигает. Значит, я сейчас в третьем цикле. Я был здесь уже сорок шесть раз. И ничего не помню.
— Ты начинаешь вспоминать, — говорит фигура. Голос становится мягче, почти сочувственным. — Это хорошо. Значит, препарат выветривается.
— Какой препарат? — шепчу я.
— Тот, который тебе ввели перед началом. Чтобы ты не помнил предыдущие попытки. Но каждый раз доза слабее, и к третьему циклу память начинает просачиваться. — Фигура делает ещё шаг. — Ты пытаешься проснуться уже сорок семь раз. Ты просыпался в своей комнате, в машине, на операционном столе, на полу, в канализации. Ты всегда возвращался в эту комнату, в 4:44. И каждый раз ты забывал, что уже проходил это раньше.
Я отступаю к стеллажу. Спиной упираюсь в твёрдые картонные коробки. Они падают, и из одной высыпаются фотографии. Те же, что я видел в подвале: я в школе, я на свадьбе, я в больнице. Но теперь на обороте каждой подписано: «ЦИКЛ 4», «ЦИКЛ 12», «ЦИКЛ 29». Все мои жизни, все мои кошмары — просто записи в архиве.
— Зачем? — спрашиваю я. — Кто это делает?
— Ты сам, — отвечает фигура. — Ты создал этот мир, чтобы спрятаться от чего-то. Ты построил лабиринт, но забыл, где выход. Я — только твой помощник. Я храню записи, чтобы ты мог найти путь, когда будешь готов.
— Но я не готов! — кричу я. — Я хочу проснуться! Настоящего!
Фигура молчит. Потом она медленно поднимает руки и откидывает капюшон. Под ним — лицо. Моё лицо. Но старое, измождённое, с глубокими морщинами, с седыми волосами и мутными глазами. Это я, но проживший лет пятьдесят. Оно смотрит на меня и говорит:
— Ты уже проснулся. Сорок семь раз. Но каждый раз ты выбирал снова заснуть.
Я смотрю на своё старое лицо и чувствую, как пол под ногами начинает дрожать. Стеллажи шатаются, папки падают, бумаги взлетают в воздух, как белые птицы. Я бегу к выходу — к огромным дверям в конце зала. Они заперты. Я бью в них кулаками, кричу, но они не поддаются. Старый я стоит неподвижно и спокойно говорит:
— Ты знаешь, что нужно сделать. Ты делал это в предыдущих циклах. Но ты всегда боялся последнего шага.
— Какого шага? — ору я, не оборачиваясь.
— Ты должен вспомнить, от чего бежишь. Вспомнить по-настоящему. Тогда цикл прервётся.
Я замираю. Дверь передо мной исчезает, и вместо неё появляется зеркало в полный рост. В нём я вижу себя — молодого, испуганного, с красными глазами. Но за моим отражением — комната. Моя комната. Кровать, тумбочка, часы. Часы показывают 4:44. Я смотрю на них, и вдруг понимаю: я могу просто шагнуть в зеркало. Шагнуть и оказаться там.
Я делаю шаг. Зеркало подаётся, как вода. Я переступаю через него — и падаю на пол своей комнаты. Я снова здесь. Часы показывают 4:45. Трещина на потолке теперь имеет форму буквы «S», но она пульсирует, как вена. На столе стоит будильник, на котором написано «ЦИКЛ 3 ЗАВЕРШЁН». Рядом лежит лист бумаги, на котором мой почерк вывел: