Хроники Элорисиа. Зов Крови

Он ушёл, а Кавэлиан вернулся к наковальне. Но работать уже не мог. Руки дрожали. Молот казался слишком тяжёлым.

Он посмотрел на огонь в горне. Пламя плясало, как всегда. Но ему показалось — или это правда было? — что в глубине огня, на мгновение, мелькнуло что-то. Золотой глаз. Вертикальный зрачок.

Кавэлиан моргнул.

Ничего не было. Только огонь.

Он покачал головой и снова поднял молот.

"Просто устал", — сказал он себе.

Но холод в груди не уходил.

Кавэлиан работал медленно. Молот поднимался и опускался, но ритм сбивался — то слишком рано, то с запозданием. Металл на наковальне остывал, и ему приходилось возвращать его в горн, ждать, пока угли снова разгорятся, и начинать всё сначала.

"Соберись", — сказал он себе.

Но мысли не собирались. Они возвращались к словам Ринора. Голоса в Седых Хребтах. Шахтёры, что слышат шёпот. Тени, что движутся сами по себе.

Кавэлиан знал, что это не байки. Он слышал этот шёпот каждую ночь. Видел эти тени — в углах комнаты, в отражениях воды, в дыму, что поднимался от горна. Он думал, что это просто усталость, просто сны, что не отпускают его даже днём. Но теперь...

Дверь кузницы скрипнула, и вошёл клиент.

Это был не местный. Одет он был в дорожный плащ, пыльный от долгого пути, с капюшоном, что скрывал лицо. Но Кавэлиан сразу заметил — плащ хороший, ткань плотная, дорогая. Сапоги — из мягкой кожи, не для простой ходьбы. Пояс — с серебряной пряжкой, на которой виднелся герб, но Кавэлиан не смог его разобрать — что-то с драконом, или... с птицей?

— Ты Кавэлиан? — голос был низким, хриплым, как у человека, что много кричал на ветру.

— Да, — Кавэлиан вытер руки о фартук. — Чем могу помочь?

Незнакомец откинул капюшон, и Кавэлиан увидел лицо — худое, с глубокими морщинами, обрамленное седой бородой. Глаза — тёмные, умные, внимательные. Но было в них что-то ещё — что-то, что заставило Кавэлиана насторожиться. Не угроза. Скорее... узнавание.

— Мне нужен меч, — сказал незнакомец. — Хороший. Крепкий. Такой, чтобы не подвёл в бою.

— У меня есть несколько готовых, — Кавэлиан кивнул на стену, где висели мечи — простые, рабочие, без украшений. — Выбирай.

Незнакомец подошёл, снял один меч, взвесил в руке, провёл пальцем по лезвию.

— Работа хорошая, — сказал он. — Но мне нужен не просто хороший меч. Мне нужен меч, что выдержит... особое.

— Особое? — Кавэлиан нахмурился. — Что вы имеете в виду?

Незнакомец посмотрел на него долгим взглядом.

— Я слышал о тебе, кузнец. Говорят, ты работаешь с металлом так, словно понимаешь его. Словно металл слушается тебя.

Кавэлиан пожал плечами.

— Просто привычка. Десять лет у горна — и ты начинаешь чувствовать, что делаешь.

— Возможно, — незнакомец усмехнулся. — А возможно, в тебе есть что-то большее. Что-то, что ты сам в себе не признаёшь.

Кавэлиан почувствовал, как холод в груди снова шевельнулся.

— Что вам нужно? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Меч, — повторил незнакомец. — Но не обычный. Я вернусь через три дня. К тому времени ты должен выковать для меня клинок. Не важно какой формы, не важно какого размера. Но он должен быть... особенным.

— А как я пойму, что он особенный?

Незнакомец подошёл ближе, и Кавэлиан увидел, что в его тёмных глазах что-то блеснуло — не свет, не отражение. Что-то изнутри.

— Ты поймёшь, — сказал он. — Когда начнёшь ковать, ты почувствуешь. Металл сам скажет тебе.

Он положил на прилавок кошель — тяжёлый, звонкий — и развернулся к двери.

— Подождите! — крикнул Кавэлиан. — Как вас зовут?

Незнакомец обернулся на пороге.

— Торниус, — сказал он. — Просто Торниус.

И ушёл.

Кавэлиан стоял, глядя ему в спину, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Что это было? Кто этот Торниус? Откуда он знает о нём?

Он посмотрел на кошель. Открыл. Внутри — золотые монеты. Много. Больше, чем он зарабатывал за месяц.

"Просто выковать меч", — сказал он себе. "Просто хороший меч".

Но руки дрожали.

Он работал до полудня, но меч для капитана стражи так и не был закончен. Кавэлиан отложил его, достал заготовку для нового клинка — того, что просил Торниус — и положил её на наковальню.

Он смотрел на полосу стали. Обычная сталь. Ничем не примечательная.

"Что особенного я должен в неё вложить?" — думал он.

Поднял молот.

Удар.

Искры.

Удар.

И что-то произошло.

Не сразу. Сначала — просто удары, как всегда. Но потом, с каждым ударом, Кавэлиан начал чувствовать... что-то. Не металл. Что-то внутри металла. Как будто сталь дышала. Как будто она ждала.

Его руки двигались сами. Молот поднимался и опускался в ритме, которого он не задавал — ритме, что шёл изнутри, из самой стали. И с каждым ударом металл менялся — не внешне, а внутренне. Кавэлиан чувствовал, как он становится плотнее, острее, сильнее.

Он не думал. Он не планировал. Он просто ковал.

И в какой-то момент он понял, что пламя в горне изменилось. Оно стало не оранжевым, не жёлтым. Оно стало... золотым. Ярко-золотым, как солнце. И это золото текло из горна, вливалось в металл, становилось частью клинка.

Кавэлиан остановился.

Молот выпал из его руки.

Он смотрел на наковальню, и дыхание перехватило.

Клинок лежал на ней — но это был не просто клинок. Металл светился изнутри, слабым, но отчётливым золотистым светом. Лезвие было идеальным — не просто острым, а словно созданным для того, чтобы резать саму тьму. Рукоять... Кавэлиан не помнил, чтобы делал рукоять, но она была — из тёмного дерева, с золотыми прожилками, что пульсировали в такт его сердцу.

"Что я наделал?" — подумал он.

Он протянул руку, коснулся лезвия.

Оно было горячим. Не от огня — от чего-то другого. И когда его пальцы коснулись металла, он услышал... голос.

Не слова. Не шёпот. Просто — голос. Низкий, древний, полный силы и боли. Голос, что говорил на языке, которого он не знал, но смысл которого понимал.

"Проснись".

Кавэлиан отдёрнул руку.

Клинок лежал на наковальне, светясь золотом. И Кавэлиан понял — это не просто меч. Это... что-то большее. Что-то, что он не должен был создавать. Что-то, что не должно существовать.

Он схватил клинок, завернул его в тряпку, спрятал под прилавок.

Руки дрожали так сильно, что он едва мог стоять.

Он не работал до вечера. Не мог. Он сидел на табурете, глядя на спрятанный клинок, и пытался понять, что произошло. Но ответы не приходили.

Когда солнце начало садиться, окрашивая белые башни Светлорэна в розовый цвет, Кавэлиан решил — нужно идти к Ринору. Нужно отвлечься. Нужно поговорить с Торниусом — тем самым Торниусом, что на большой дороге, не с тем, что был в кузнице. Или это один и тот же?

Он запер кузницу, сунул меч в сумку — на всякий случай — и пошёл по улицам.

Светлорэн был красив в этот час. Белые башни горели в закатном свете, сады цвели — розы, лилии, яблони. Люди спешили по делам — торговцы сворачивали лавки, дети бежали домой, рыцари патрулировали улицы в своих сверкающих доспехах.

Кавэлиан шёл медленно, глядя по сторонам. Город был его домом — он знал каждую улицу, каждый переулок, каждый камень. Но сегодня... сегодня город казался другим. Как будто тени стали длиннее. Как будто в воздухе висело что-то — напряжение, ожидание.

Он прошёл мимо храма — большого, белого, с колоннами и статуями Богов. Внутри горели свечи, слышались голоса молящихся. Кавэлиан не зашёл — не его дело, молитвы. Но на мгновение ему показалось, что статуя одного из Богов — того, что держал в руке меч — повернула голову и посмотрела на него.

Он моргнул.

Статуя стояла неподвижно.

"Устал", — сказал он себе. "Просто устал".

Но ноги несли его быстрее.

Таверна Ринора была на окраине города, ближе к воротам, откуда начиналась большая дорога. Это было место, где собирались путники, торговцы, солдаты на отдыхе — все, кому было что рассказать или кто хотел послушать.

Когда Кавэлиан вошёл, таверна была полна. Пахло жареным мясом, элем, дымом от очага. Гомон стоял такой, что нужно было кричать, чтобы тебя услышали.

Ринор за стойкой увидел его и помахал рукой.

— Кавэлиан! Вот и ты! Проходи, садись! Торн уже здесь!

Кавэлиан протиснулся сквозь толпу к столу в углу, где сидел старик — седой, морщинистый, с добрым лицом и умными глазами. Это был Торниус — трактирщик с большой дороги, что заезжал в Светлорэн раз в несколько месяцев. Кавэлиан знал его с детства — Торниус всегда привозил новости, истории, иногда — подарки.

— Кавэлиан! — Торниус улыбнулся, показывая редкие зубы. — Как поживаешь, парень?

— Нормально, — Кавэлиан сел напротив. — Ты говорил, привёз новости?

Торниус наклонился ближе, его голос стал тише.

— Да. Странные дела на севере. Ближе к Седым Хребтам.

— Что случилось?

— Шахтёры пропали, — сказал Торниус. — Гномы. Ушли в шахту и не вернулись. Искали три дня — нашли только их инструменты. И... следы.

— Какие следы?

Торниус помолчал.

— Когти, — сказал он. — Большие. Такие, что я никогда не видел. И... запах. Сера и что-то ещё. Что-то гнилое.

Кавэлиан почувствовал, как холод в груди снова шевельнулся.

— И это не всё, — продолжил Торниус. — Путники говорят — на дорогах стало неспокойно. Не орки. Что-то другое. Тени, что движутся сами по себе. Голоса, что шепчут из темноты. Животные бегут из лесов — волки, медведи, даже олени. Все бегут на юг.

— Почему?

Торниус пожал плечами.

— Кто знает. Может, волков боятся. Может, ещё чего. Но я скажу тебе одно, парень — я стар, я много видел на своей дороге. Но такого... такого я не видел. Что-то пробуждается. Что-то, что лучше бы не пробуждалось.

Кавэлиан молчал. Он думал о мече, что лежал в его сумке. О золотом свете. О голосе, что сказал: "Проснись".

— Торниус, — сказал он тихо. — Ты когда-нибудь слышал о драконидах?

Старик замер.

Его улыбка исчезла. Глаза — добрые, весёлые — стали другими. Тёмными. Глубокими.

— Откуда ты знаешь это слово? — спросил он, и голос его изменился — стал ниже, старше, полнее.

— Я... я слышал, — Кавэлиан пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным. — Старые легенды. Сказки.

Торниус смотрел на него долго. Очень долго.

— Это не сказки, — сказал он наконец. — И не легенды. Это правда. Страшная правда.

Он наклонился ближе, и Кавэлиан увидел — в его глазах, на мгновение, мелькнуло что-то. Золотой блеск. Вертикальный зрачок.

— И если ты спрашиваешь о них, парень, — значит, тебе пора узнать правду. О себе. О мире. О том, что пробуждается в Седых Хребтах.

Кавэлиан открыл рот, чтобы спросить — что за правда? — но в этот момент дверь таверны распахнулась.

И вошёл он.

Тот самый незнакомец. Торниус из кузницы.

Но теперь он был другим. Капюшон откинут, и Кавэлиан видел его лицо — то же, но... напряжённое. Глаза рассматривали таверну, ища кого-то.

И когда его взгляд упал на Кавэлиана, тот почувствовал — незнакомец увидел его. Увидел и... узнал.

Торниус-старик тоже увидел его. И его лицо изменилось — стало жёстким, настороженным.

— Кавэлиан, — сказал он тихо. — Уходи. Сейчас.

— Что?

— Уходи, — повторил Торниус, и в его голосе была такая срочность, что Кавэлиан не стал спорить. — И возьми с собой тот меч, что ты сегодня выковал. Уходи, пока не поздно.

— Почему? Что...

Но он не успел договорить.

Незнакомец сделал шаг вперёд, и Кавэлиан увидел — его рука легла на рукоять кинжала за поясом.

И в этот момент гул.

Тот самый гул, что Кавэлиан слышал каждую ночь в снах, заполнил таверну. Низкий, постоянный, сводящий с ума. Люди вокруг замерли — не от страха, а словно время остановилось.

Гул заполнил таверну, как вода заполняет трюм тонущего корабля — медленно, неотвратимо, оставляя всё меньше воздуха. Кавэлиан чувствовал его не только ушами — он чувствовал его кожей, костями, самой кровью. Гул вибрировал в нём, откликался на что-то глубокое, древнее, что спало в его жилах все двадцать два года.

Люди вокруг начали приходить в себя — но не так, как должно было быть. Кто-то хватался за голову, кто-то вскрикивал, кто-то просто стоял, глядя пустыми глазами в никуда. Ринор за стойкой уронил кружку — она разбилась, эль расплескался по полу, но он даже не заметил. Его лицо было искажено — не страхом, а болью, как будто кто-то выкручивал его мысли наизнанку.

— Вул'Тран... — прошептал старый Торниус, и в его голосе было столько ненависти, что Кавэлиан вздрогнул. — Он нашёл тебя.

Незнакомец — тот, что приходил в кузницу, — выхватил кинжал. Лезвие блеснуло в свете очага — но блеснуло странно, криво, как будто свет ломался о него.

— Отдай клинок, — сказал он, и голос его был другим теперь — не хриплым, не низким. Голос был... множественным. Как будто говорили сразу несколько человек, и все они звучали почти одинаково. — Отдай клинок, драконид. И, может быть, я сделаю это быстро.

Кавэлиан отступил на шаг. Рука его инстинктивно легла на сумку, где лежал меч — тот самый, что он выковал сегодня. Меч, что светился золотом. Меч, что шептал.

— Кто ты? — спросил он, и голос его звучал спокойнее, чем он чувствовал себя.

Незнакомец усмехнулся — но усмешка была неправильной. Уголки рта поднимались слишком высоко, глаза оставались неподвижными.

— Я — голос, — сказал он. — Я — шёпот в темноте. Я — то, что приходит, когда ты спишь. Я — Вул'Тран.

И в этот момент Кавэлиан увидел.

Незнакомец менялся. Не медленно, не постепенно — а рвался, как ткань, которую тянут в разные стороны. Кожа его трескалась, но под ней была не кровь, не плоть — тьма. Живая, дышащая тьма, что клубилась, как дым, но имела форму. Щупальца — нет, не щупальца. Что-то вроде пальцев, но слишком длинных, слишком тонких, с суставами там, где их быть не должно. И глаза — множество глаз, что открывались в этой тьме, золотых, с вертикальными зрачками.

Как у Кавэлиана.

— Нет, — сказал старый Торниус, и голос его прогремел, как удар грома в закрытом помещении. — Ты не Вул'Тран. Ты — лишь тень его. Лишь эхо. И ты не получишь его.

Кавэлиан обернулся.

Старый трактирщик встал из-за стола — но встал неправильно. Он выпрямился, и его сутулая спина, его старческие плечи — всё изменилось. Он стал выше. Намного выше. Его кожа — морщинистая, дряблая — начала меняться. Не трескаться, как у твари, а... преображаться. Морщины разглаживались, но не в молодость — в что-то другое. В силу. В древность.

И глаза.

Глаза Торниуса стали золотыми. Полностью золотыми, без белков, без зрачков — просто два куска расплавленного солнца в его лице.

— Беги, Кавэлиан, — сказал он, и голос его был не голосом старика. Голос был рёвом, что сотрясал стены, что заставлял кружки на полках звенеть. — Беги и не оглядывайся.

Тварь — то, что было незнакомцем — зашипела. Звук был таким, что у Кавэлиана заложило уши.

— Драконид, — прошипела она множественным голосом. — Ты предал его. Ты предал Гул. Но ты не уйдёшь.

Она бросилась — не пошла, не побежала, а именно бросилась, как хищник, как тень, что стала плотью. Щупальца-пальцы метнулись к Кавэлиану, и он инстинктивно поднял руку, чтобы защититься.

И в этот момент сумка на его плече вспыхнула.

Не огнём — светом. Золотым, ослепительным светом, что вырвался из ткани, из меча, что лежал внутри. Свет ударил в тварь, и та закричала — крик был таким, что стёкла в окнах таверны треснули.

Кавэлиан выхватил меч.

Клинок горел в его руке — не обжигал, но был живым. Золотой свет тек по лезвию, пульсировал в такт его сердцу. И Кавэлиан понял — он знал, что делать. Не разумом — телом. Руками. Кровью.

Он сделал шаг вперёд.

Удар.

Меч рассёк тьму — буквально рассёк, как нож масло. Щупальца отпали, превратились в дым, что рассеялся с шипением. Тварь отступила, множественные глаза моргали, и в них было что-то новое — удивление. Или страх.

— Невозможно, — прошипела она. — Клинок Рассвета... Но он спит... Он должен спать...

— Он проснулся, — сказал старый Торниус, и Кавэлиан увидел — старик тоже изменился. Не полностью — но на его руках, на шее, проступила чешуя. Золотая, как у Кавэлиана, но темнее, с оттенком старой меди. — Он проснулся, потому что последний из нас нашёл свой путь.

Тварь зашипела снова — но теперь в этом шипении была ярость.

— Тогда я заберу его! — взревела она. — И Гул будет пить его кровь!

Она бросилась снова — но на этот раз старый Торниус был быстрее. Он шагнул вперёд, и его рука — уже не рука человека, а когтистая лапа, покрытая чешуёй — ударила тварь в грудь. Удар был таким, что воздух взорвался, и тварь отлетела к стене, врезалась в неё с треском.

— Кавэлиан! — крикнул Торниус. — Превращайся! Сейчас! Или мы оба погибнем!

— Что?! — Кавэлиан отступил, меч в его руке дрожал. — Я не понимаю!

— Понимаешь! — рыкнул Торниус. — В крови! В огне! В том, что ты есть! Превращайся!

Тварь поднималась со стены — тьма в ней клубилась, восстанавливая форму. Множественные глаза горели ненавистью.

И Кавэлиан почувствовал.

Что-то внутри него — что-то, что было там всегда, но что он игнорировал все двадцать два года — начало шевелиться. Не в груди — глубже. В самой крови. В костях. В том месте, где жил гул, что мучил его по ночам.

Но теперь гул был другим. Теперь он был не шёпотом Вул'Трана — он был его собственным гулом. Гулом его крови. Гулом его истинной природы.

Боль.

Невыносимая боль — как будто его тело разрывалось изнутри. Кавэлиан упал на колени, меч выпал из его руки. Он кричал — или думал, что кричал, но звука не было. Только боль.

И потом — освобождение.

Его тело изменилось. Не медленно, не постепенно — а взорвалось наружу. Кости трещали, растягивались, мышцы рвались и пересобирались. Кожа — его человеческая кожа — лопалась, и под ней была... чешуя. Золотая чешуя, что горела в свете очага, как расплавленное солнце.

Крылья.

Огромные крылья, что расправились, сметая со стола кружки, тарелки, всё, что на нём было. Крылья, что были слишком большими для этого помещения, но они были — и они были его.

Хвост.

Длинный, мощный хвост, что ударил по полу, и доски проломились под его весом.

И голова.

Голова дракона — с рогами, с зубами, с глазами, что горели золотом. Глазами, что видели мир по-другому — не как человек, а как... дракон.

Кавэлиан — нет, уже не Кавэлиан, а то, чем он всегда был — поднялся на лапы. Лапы были огромными, с когтями, что царапали камень пола. Он чувствовал силу — такую силу, какой никогда не чувствовал в человеческом теле. Он чувствовал огонь — не в горне, а в груди, в пасти, готовый вырваться наружу.

Он посмотрел на тварь.

И тварь отступила.

Впервые — отступила.

Множественные глаза моргали, и в них был страх. Настоящий страх.

— Невозможно, — прошипела она. — Полный... Полный драконид... Но таких не осталось...

Кавэлиан открыл пасть.

И огонь вырвался наружу.

Не обычный огонь — золотой огонь, что был горячее любого пламени, что он когда-либо видел в горне. Огонь ударил в тварь, и та закричала — но крик оборвался, потому что тьма, из которой она состояла, начала гореть. Гореть золотым пламенем, что не оставляло ничего — ни тени, ни эха, ни даже запаха.

Через мгновение твари не было.

Только выжженное пятно на стене.

Кавэлиан стоял, тяжело дыша. Огонь в его пасти угас, но жар в груди остался. Он чувствовал себя... правильно. Впервые за двадцать два года он чувствовал себя правильно. Как будто всю жизнь носил тесную одежду, и наконец-то её снял.

— Хорошо, — сказал старый Торниус, и голос его был усталым, но в нём была гордость. — Очень хорошо, юный.

Кавэлиан повернул голову — движение было нечеловеческим, плавным, грациозным. Он посмотрел на Торниуса — и увидел не старика, а... другого дракона. Не полностью — Торниус оставался в человеческом облике, но чешуя на его руках и шее, золотые глаза, длинные пальцы с когтями — всё это говорило о том, кем он был на самом деле.

— Ты... ты тоже... — Кавэлиан попытался говорить, но из его пасти вырывался не голос, а рёв. Он моргнул, сосредоточился, и почувствовал — он может. Может говорить. Может вернуться.

И он вернулся.

Не полностью — но частично. Крылья исчезли, хвост втянулся, чешуя отступила, оставив лишь золотистый оттенок кожи. Но глаза остались золотыми. Зрачки остались вертикальными. И сила осталась — в крови, в костях, в каждом вдохе.

Он стоял на двух ногах — как человек. Но был уже не человеком.

— Кто ты? — спросил он Торниуса, и голос его был хриплым, но человеческим.

— Я — Торниус, — сказал старик. — И я — драконид. Как и ты. Как и те немногие, что ещё остались в этом мире.

— Но почему... почему я не знал?

Торниус вздохнул — и в этом вздохе была тысяча лет усталости.

— Потому что так было безопаснее, юный. Для тебя. Для всех нас. Мир не любит драконидов. Люди охотились на нас, желая забрать нашу силу. Орки убивают нас ради забавы. А теперь... теперь Вул'Тран пробудился, и он тоже охотится на нас.

— Вул'Тран... — Кавэлиан посмотрел на выжженное пятно на стене. — Это было... его создание?

— Тень его, — кивнул Торниус. — Лишь эхо. Но эхо, что может убить. И если он нашёл тебя здесь, значит, он знает о тебе. Значит, ты больше не в безопасности.

Кавэлиан посмотрел на меч, что лежал на полу. Клинок всё ещё светился золотом, но слабее, чем раньше.

— А это? — спросил он. — Что это?

Торниус подошёл, поднял меч, осмотрел его.

— Это — Меч Рассвета, — сказал он тихо. — Легенда. Сказка, что мы рассказывали друг другу в долгие зимние ночи. Мы думали, что его не существует. Но он есть. И он выбрал тебя.

— Выбрал?

— Меч пробуждается только в руках достойного, — Торниус посмотрел на Кавэлиана. — В руках того, в ком течёт кровь дракона и сердце человека. В руках последнего стража.

Кавэлиан молчал. Он чувствовал — мир вокруг него изменился. Не физически — таверна была той же, люди вокруг приходили в себя, Ринор поднимался с пола, охая. Но мир изменился. Потому что он теперь видел его по-другому. Потому что он теперь знал, кем был.

— Что мне делать? — спросил он.

Торниус положил руку ему на плечо — рука была горячей, как и его собственная.

— Тебе нужно уйти, — сказал старик. — Из Светлорэна. Из Ваниклоса. Тебе нужно идти в Рэнбуд — к эльфам. Они знают о пророчестве. Они знают, что делать.

— Какое пророчество?

Торниус помолчал.

— Пророчество о последнем драконе, — сказал он. — О том, кто встанет против Гула. О том, кто запечатает Бездну вновь. Или погибнет, пытаясь.

Кавэлиан закрыл глаза.

Он думал о своей кузнице. О горне, что никогда не остывал. О трещине-молнии на потолке. О простой жизни, что была у него ещё утром.

Всё это кончилось.

— Когда мне идти? — спросил он.

— Сейчас, — Торниус посмотрел на окно. — Ночь приближается. А ночью тени Вул'Трана становятся сильнее. Ты должен уйти до заката.

Кавэлиан кивнул. Он взял меч — клинок был тёплым в его руке, как живое существо — и сунул его в ножны, что появились... откуда? Он не помнил, чтобы делал их, но они были — из тёмной кожи, с золотой отделкой.

Он посмотрел на Ринора, что подходил к ним, бледный, растерянный.

— Кавэлиан... что... что произошло? — прошептал трактирщик.

Кавэлиан посмотрел на него — на своего друга, что знал его десять лет, что звал его выпить, что смеялся над его шутками.

— Прости, Ринор, — сказал он. — Я не могу объяснить. Не сейчас.

— Но...

— Береги себя, — Кавэлиан положил руку ему на плечо. — И... если придёт кто-то, кто спросит обо мне — скажи, что уехал. Давно. Что не знаешь, куда.

Ринор кивнул, глаза его были полны слёз.

— Береги себя, парень, — прошептал он.

Кавэлиан повернулся к Торниусу.

— Ты пойдёшь со мной?

Старик покачал головой.

— Нет, юный. Мой путь — другой. Я должен остаться здесь. Должен предупредить других. Должен... подготовить их.

— Подготовить к чему?

Торниус посмотрел на него — и в его золотых глазах была такая боль, что Кавэлиан отвёл взгляд.

— К войне, — сказал Торниус. — К войне, что придёт. К войне, что охватит весь Элорисиа. Ибо Вул'Тран не остановится, пока не найдёт тебя. А когда найдёт...

Он не закончил.

Кавэлиан кивнул. Он понял.

Он вышел из таверны — в последний раз вышел из таверны Ринора как простой кузнец. Солнце садилось, окрашивая белые башни Светлорэна в розовый цвет. Город был прекрасен — и Кавэлиан знал, что видит его таким в последний раз.

Он шёл быстро, не оглядываясь. К своей кузнице. Забрать самое необходимое — немного еды, воды, денег. Меч он уже взял. Больше ничего не нужно было.

В кузнице он остановился на мгновение. Посмотрел на горн, на наковальню, на инструменты, что висели на стене. На трещину-молнию на потолке.