Данилов. Тульский мастер 3
- -
- 100%
- +
Я сжал кристалл в кулаке, ощущая его тепло. В голове уже роились идеи, как это можно использовать.
— А можно настроить несколько кристаллов? — озвучил я пронзившую меня мысль. — Чтобы они работали в связке?
— Можно. — Вольский довольно улыбнулся. — И даже нужно. Опытные маги так и делают: один кристалл служит для быстрой подпитки, другой отложен для сложных ритуалов, третий, вообще, как аварийный резерв. Но это уже следующий уровень. К слову, потому они и любят предметы, инкрустированные каменьями. Так легче, не привлекая особого к себе внимания, иметь под рукой достаточный запас магических сил. Теперь попробуйте сформировать связь. Представьте, что кристалл не отдельный предмет, а продолжение вас. Что он становится частью вашего тела, вашим дополнительным органом.
Я закрыл глаза плотнее, углубляя концентрацию. В воображении кристалл сливался с моей рукой, его грани растворялись, а энергия текла уже не в него, а через него, как кровь по сосудам.
Внезапно я ощутил щелчок, будто замкнулась невидимая цепь. Кристалл дрогнул в ладони, и я почувствовал странное единство.
— Получилось, — выдохнул я, не открывая глаз. — Я чувствую его как часть себя.
— Отлично, — в голосе профессора прозвучало удовлетворение. — А теперь разорвите контакт, — велел Вольский. — Но не полностью. Оставьте тонкую нить связи, чтобы в любой момент вы могли снова подключиться к кристаллу.
Я мысленно ослабил поток, позволяя энергии отступить, но не обрывая нити. Кристалл перестал светиться, но я всё ещё чувствовал его присутствие, хоть и отдалённое, но всё равно явное. Это было похоже на ощущение руки, онемевшей после долгого сна: она есть, она рядом, но пока не готова действовать.
— Поражает, — задумчиво произнёс профессор. — Тогда давайте так, возьмите из того мешка в углу на несколько пригоршней глины.
Достав кусок насыщенно‑синей субстанции из указанного места, я вернулся к столу. Вольский уже разложил инструменты: тонкие медные иглы, пузырёк с лунным корнем и тот самый кристалл, что я только что наполнил своей энергией.
— Сначала подготовьте материал, — начал профессор. — Синяя глина хороша тем, что легко принимает и удерживает эфирную структуру. Разминайте её, пока не почувствуете тепло. А, хотя, вам это, пожалуй, и без меня известно.
Я принялся разминать глину в ладонях. Она стала податливой, постепенно теплела, становилась мягче, словно пробуждаясь от долгого сна. В воздухе появился лёгкий аромат влажной земли и озона.
— Хорошо, — кивнул Вольский. — Теперь сделайте углубление в центре. Сюда мы поместим кристалл. Но прежде…
Он взял медную иглу, окунул её в настойку лунного корня и аккуратно прочертил на поверхности глины сложный узор, некое переплетение спиралей и ромбов.
— Это схема резонатора. Она поможет кристаллу закрепиться в структуре материала. — пояснил профессор. — А теперь ваш ход.
Я положил кристалл в углубление. Он тут же засветился чуть ярче, словно узнал «свой» материал.
— Соединяйте, — скомандовал профессор. — Представьте, как энергия из кристалла растекается по глине, как нити прорастают в её структуру.
Я закрыл глаза, сосредоточился. Увидел внутренним взором, как золотистое свечение из ядра тянется к кристаллу, а уже оттуда тонкими ручейками проникает в глину. Сначала было небольшое сопротивление, материал словно отталкивал чужеродную силу. Но постепенно узор, начертанный иглой, начал светиться, принимая энергию.
— Теперь закрепите связь, — голос Вольского звучал где‑то на периферии сознания. — Впечатайте свою силу и волю.
Я, насколько смог понять и сделать, произвёл указанное действие, и в тот же миг кристалл полностью погрузился в глину, а поверхность материала засветилась мягким синим светом, повторяя узор резонатора.
— Откройте глаза, — велел профессор.
Я посмотрел на свою работу. Глина теперь пульсировала ровным светом, а в её центре едва заметно мерцал кристалл, словно сердце, бьющееся в груди живого существа.
— Получилось? — прошептал я.
— Более чем, — Вольский склонился над образцом, внимательно изучая свечение. — Смотрите: энергия равномерно распределяется по структуре. Это уже не просто кусок глины с кристаллом, это зачаток автонома. Теперь вы можете…
Он не успел закончить. Глина в моей руке вдруг зашевелилась. Медленно, неуверенно, но вполне осознанно она начала менять форму, вытягиваясь, принимая очертания… кисти руки?
Я замер, боясь пошевелиться. Вольский тоже застыл, широко раскрыв глаза.
— Алексей… вы это контролируете?
Действительно, я чувствовал связь. Не просто энергетическую нить, а полноценное взаимодействие. Я мог думать за эту материю, направлять её движения.
— Да, — выдохнул я. — Я чувствую её. Как будто это моя рука, только… другая.
Я мысленно приказал материалу согнуться в кулак, и глина послушно выполнила команду. Потом разогнулась, повинуясь моему приказу.
— Невероятно, — прошептал профессор. — Вы сделали это без предварительной подготовки, с первого раза…
— Но как? — я всё ещё не мог поверить. — Почему раньше у меня не получалось?
— Потому что раньше вы пытались заставить материал жить своей силой, — пояснил Вольский. — А теперь вы дали ему собственный источник энергии, собственный «мозг». Кристалл стал сердцем, а узор его нервной системой. Это и есть настоящее искусство создания автономов.
— Големов, — машинально исправил его я, и сразу осёкся.
— Как, как? — переспросил профессор, — а ведь и правда, подходит. Как я и сам не вспомнил это мифологическое создание?
— Что дальше? — спросил я, чувствуя, как меня переполняют эмоции.
— Дальше, — улыбнулся профессор, — мы будем учиться контролировать это взаимодействие. Создавать более сложные формы, задавать чёткие команды, развивать устойчивость конструкции. И, конечно же, учиться ею управлять.
Я кивнул, всё ещё не отрывая взгляда от светящейся глины. Где‑то в глубинах разума мне уже виделся новый Феликс, повторяющий каждое моё движение волею мысли…
Профессор взглянул на часы и произнёс:
— На сегодня достаточно. Вы отлично справились, студент Данилов. Но помните: чем мощнее инструмент, тем осторожнее с ним надо обращаться. Не пытайтесь сразу заряжать десятки кристаллов, это может истощить вас быстрее, чем вы думаете.
Я кивнул, всё ещё ощущая лёгкую эйфорию от нового открытия.
— Спасибо, профессор. Это буквально… меняет всё.
— Ещё бы, — усмехнулся он. — Магия не волшебство, Алексей. Это та же научная система, и вы только что освоили один из её ключевых механизмов. Завтра продолжим. Есть ещё многое, о чём вам стоит узнать.
***
Я вышел от профессора с головой, полной новых знаний, и с непривычной лёгкостью в теле. Урок по слиянию кристалла с глиной дался легче, чем я ожидал, словно инициация распахнула какие-то внутренние двери. Но вместо того, чтобы сразу идти в дом, ноги сами свернули к флигелю. Я отпер дверь, и она поддалась с протяжным стоном. В этот раз я мог за это уже не переживать.
Внутри было всё также порушено и уныло. Лунный свет пробивался сквозь мутные стёкла, рисуя на полу бледные прямоугольники. Я прошёлся по комнатам, мысленно прикидывая, что где разместить. Вот здесь будет мастерская, тут — жилая комната, а вон тот угол хорошо бы приспособить под кладовую. Ноги сами остановились у стены, за которой, как я помнил, скрывалась лестница в подвал.
— Эту стену не трогать, — сказал я вслух. — Зарубка в памяти номер один.
Потом подошёл к камину и нащупал пальцами ту самую кнопку, скрытый механизм, открывающий потайной ход.
— И это лучше не трогать, — добавил я. — Зарубка номер два.
Света от луны было катастрофически мало. Я уже собрался уходить, чтобы вернуться завтра при свете дня, как вдруг взгляд упал на небольшой столик в углу. На нём стояла лампа, простая, керосиновая, с закопчённым стеклом. Та самая, которую я оставил здесь при первом визите и забыл забрать.
Я чиркнул спичкой, поднёс к фитилю. Огонёк занялся не сразу, пару раз погас, но потом разгорелся ровным тёплым светом. Лампа осветила комнату мягко и уютно, и я вдруг почувствовал странный импульс: “Спуститься в подвал”.
Не раздумывая, я подошёл к камину, нажал на кнопку, и потайная дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая тёмный зев лестницы. Лампа отбрасывала пляшущие тени на каменные стены, и в этом свете лаборатория прадеда Тани казалась ещё более загадочной, чем в прошлый визит.
Я спустился, и поднял лампу повыше, оглядываясь. Столы с приборами, полки с книгами, в углу стеллажи. И вдруг я почувствовал то самое знакомое ощущение, которое испытывал в лаборатории Вольского. Лёгкое покалывание в кончиках пальцев, едва уловимая вибрация в воздухе, словно здесь, в этом старом подвале, кто-то невидимый держит руку на пульсе.
Я замер, прислушиваясь к себе. Да, так и есть, здесь также присутствовал узел силы, пусть и не такой мощный, что у Вольского.
Я открыл глаза и усмехнулся.
— Вот это подарок.
Я снова обвёл взглядом лабораторию. Теперь это место становилось ещё важнее для меня, и чем быстрее я сюда перееду, тем лучше.
Я уже направился к лестнице, как вдруг вспомнил Гришкины слова, сказанные им в кузнице: «У меня столяры знакомые, мастера — закачаешься. Они нам стенд с витриной за два дня сколотят…»
Я остановился, и улыбнулся своим мыслям.
— Что там Гриша говорил про строителей с золотыми руками? — произнёс я вслух, мои слова гулко прозвучали в каменных сводах.
Похоже, ремонт во флигеле, это тот самый случай, когда знакомства и бартер пригодятся как никогда. Завтра же поговорю с Григорием. Пусть ищет своих столяров, плотников, кого там ещё нужно. Если они и правда такие мастера, как он хвалится, то флигель заиграет новой жизнью даже быстрее, чем я думал.
Глава 5
Следующие несколько дней слились для меня в единый вихрь событий, где одно мгновение сменяло другое с головокружительной скоростью. Дни и ночи переплетались, словно нити в сложном узоре, и я уже не мог точно сказать, где заканчивается один день и начинается другой. Университет, завод, кузница, и, словно самый яркий камень в этом разноцветном калейдоскопе, индивидуальные занятия с профессором Вольским.
Я поднимался с постели ещё затемно, а засыпал далеко за полночь, измученный и выжатый как лимон. И единственным неизменным оставалось то гнетущее чувство, что я успеваю лишь половину из намеченного.
— Кто бы мог подумать, — думал я про себя с горькой иронией, — что быть реинкарнированным магом в новом мире, это тот ещё тяжкий труд. Просто я жадный до жизни, хочу всё и сразу, да ещё как можно быстрее.
В университете я, к своему полнейшему разочарованию, получал ничтожно мало новой информации. Преподаватели монотонно читали лекции о вещах, которые я изучил ещё в прошлой жизни, да у отца в усадьбе времени зря не терял. Сидя на галёрке, я делал вид, что конспектирую, а сам в уме прокручивал чертежи будущего голема и схемы эфирных резонаторов, фиксируя важные моменты в тетради вместо лекции.
— Скорей бы следующий курс, что ли, — бормотал я себе под нос, ловя на себе недоуменные взгляды соседей по аудитории.
Посещаемость моя, впрочем, оставляла желать лучшего, и напоминание на плакате у входа о конкурсе на лучшее изобретение не давало расслабиться. Нужно было что-то срочно придумывать, чтобы не вылететь за прогулы, но времени на это катастрофически не хватало.
Зато, в отличие от университетских учителей, профессор Вольский загружал меня по полной программе, и его индивидуальные занятия стали глотком свежего воздуха в душном мире академической рутины. В его лаборатории, заставленной причудливыми приборами и мерцающими кристаллами, он с горящими глазами объяснял тонкости эфирных взаимодействий.
— Поразительно, Алексей! — восклицал он, потирая руки, когда у меня получалось особенно сложное задание. — Вы схватываете на лету то, на что моим лучшим студентам требуются недели, а то и месяцы!
Профессор, казалось, был искренне изумлён моими успехами. В последнее время я его просто не узнавал, он радовался моим победам как ребёнок, вскакивал, хлопал в ладоши и требовал повторить эксперимент, чтобы убедиться, что ему не померещилось. Никогда бы не подумал за ним такого.
“Эх, если бы встретить такого наставника раньше, - глядя на него, думал я. — Сколько времени потеряно впустую”.
Но, как говорится, нет худа без добра, и я теперь наверстывал упущенное семимильными шагами. Выкроить свободный вечер для Анны было абсолютно невозможно. Но, как оказалось, проводить время вместе можно не только по вечерам.
Совместные перерывы и, главное, обеды давали нам возможность хотя бы ненадолго побыть вдвоём. Мы сидели в университетской столовой, пили свежесваренный кофе из буфета и говорили обо всём на свете: о книгах, преподавателях, студенческих сплетнях.
Она смеялась моим шуткам, а я ловил себя на мысли, что могу смотреть на неё бесконечно долго. В эти моменты усталость отступала, словно её и не было.
Я пока не рассказывал ей всей правды, вернее, она не знала никакой правды. Не из-за недоверия, наоборот, мне казалось, что мы знакомы уже целую вечность, и я доверял Анне больше, чем многим, кого знал годами прежде. Просто такую историю не расскажешь между чаем и пирожком: «Здравствуй, я из другого мира, там погиб, но возродился тут. Ах да, и ещё у меня есть магические способности».
Анна чувствовала, что я что-то скрываю, но не настаивала, поэтому серьёзный разговор я решил отложить до лучших времён. Вот только когда они наступят, я не имел ни малейшего представления.
В один из дней, выходя от Вольского после изнурительного, но невероятно продуктивного занятия, я буквально столкнулся в дверях с Елизаветой Романовой. Мы едва не сшибли друг друга с ног.
Подняв глаза, я замер. Та самая поразительная девушка с первого посещения лаборатории. Кстати, на семинары Вольского я больше не ходил, профессор сам сказал, что для меня это пустая трата времени.
— Ты уже перерос этот уровень, Алексей, — заявил он с довольной улыбкой. — Приходи теперь индивидуально.
Анну это известие немало удивило. Она не понимала, чем я заслужил такое особое отношение, но я не мог раскрыть ей правду, во всяком случае, не сейчас.
И вот теперь Лиза снова стояла передо мной, и мир словно потерял краски, сосредоточившись только на ней. Её тёмно-синие глаза с металлическим отливом смотрели на меня с какой-то особенной поволокой, и я чувствовал, как внутри разливается странное томление, хотя я уже решил для себя, что нет смысла к ней стремиться.
— Алексей, — произнесла она низким, бархатистым голосом, от которого у меня едва не подкосились ноги, чёртов молодой организм, напичканный гормонами под завязку.
Я открыл рот, чтобы ответить, но не смог выдавить ни слова, так и стоял как вкопанный, не в силах отвести от неё взгляд. Сердце колотилось с такой силой, будто готово было выскочить из груди. В ушах шумела кровь, а мысли спутались в клубок. В какой-то момент от своей реакции даже самому неприятно стало.
— Алексей? — повторила она, чуть склонив голову набок, казалось глядя в саму мою душу.
В этот момент время словно остановилось. Весь мир вокруг растворился, оставив только её завораживающий образ и я уже не в силах был сопротивляться, но всё же сжал волю в кулак и медленно глубоко вдохнул.
Внезапно резкий голос Вольского разорвал эти оковы наваждения.
— Елизавета! — профессор окликнул её из глубины лаборатории. — Прекращай!
Словно ушат ледяной воды окатил меня с головы до ног. Наваждение рассеялось, оставив после себя лёгкое головокружение и странную пустоту в груди.
— Что происходит? — невольно вырвалось у меня.
Вольский усмехнулся и жестом поманил нас обоих к себе.
— Подойдите-ка сюда, — произнёс он тоном, не терпящим возражений.
Мы приблизились. Елизавета встала рядом, и я с удивлением заметил, что теперь, когда её взгляд больше не держал меня в плену, я могу смотреть на неё совершенно спокойно. Да, она была красива, это несомненно. Но то сверхъестественное притяжение исчезло без следа.
— Елизавета, знакомься, Алексей, — начал Вольский, внимательно наблюдая за нашей реакцией.
— Мы уже встречались, — спокойно ответила она, и на этот раз её голос не вызвал во мне прежнего трепета. — Ещё на первом семинаре.
— И всё же, — профессор указал на меня рукой, — Алексей теперь входит в нашу избранную группу одарённых.
Елизавета бросила на меня удивлённый взгляд, а я позволил себе лёгкую победную улыбку.
— У Елизаветы тоже есть дар, — продолжил Вольский, — но совершенно иного рода, ментального характера. Вы, Алексей, несомненно, ощутили его действие на себе. Прошу прощения, молодой человек, что не предупредил вас заранее. Иногда она делает это неосознанно, особенно когда замечает что-то… особенное.
Профессор хитро посмотрел на Лизу, и та слегка покраснела, но промолчала, опустив глаза.
Я быстро попрощался и буквально вылетел из лаборатории. В голове крутились обрывки мыслей, эмоций и новых вопросов.
— Тьфу-тьфу-тьфу, — думал я, стремительно спускаясь по лестнице. — Так вот в чём дело! Не моя взбалмошная натура, не внезапная страсть с первого взгляда, а самый настоящий ментальный дар. Как я воздействую на структуру материалов, так она воздействует на струны человеческой души. Или не души? Скорее, тела? Впрочем, сейчас это не столь важно.
Осознание истинной причины моего странного состояния принесло облегчение, но одновременно и тревогу.
— Нужно будет расспросить Бежицкого, — решил я, выходя на улицу и жадно вдыхая свежий вечерний воздух. — Может, существует какое-то противоядие от подобных ментальных воздействий? Наверняка у него найдётся трактат и на этот случай.
Я представил себе библиотеку Аристарха, заваленную древними фолиантами, и невольно улыбнулся. Уж кто-кто, а этот старый книжник точно должен знать, как защитить разум от постороннего вмешательства.
А пока… Калейдоскоп событий не ждал.
***
Несмотря на бешеный график, я выкраивал время для кузницы с упорством, достойным лучшего применения. Каждый день, даже если на час, я забегал в Собачий переулок, чтобы проверить, как идут дела, перекинуться парой фраз с Гришкой, потрепать Моню за ухом и просто вдохнуть этот ни с чем не сравнимый запах, эту смесь металла, угля и вдохновения.
В один из таких дней, когда за окном моросил нудный осенний дождь, а в кузнице было тепло и уютно от разогретого горна, я решил уделить внимание продукции, которую мы планировали представить на ярмарке.
— Гриш, а где наши заготовки? — спросил я, скидывая промокшее пальто на деревянную лавку.
— Так вон, на верстаке, — кивнул он в угол. — Всё как вы велели: замки, петли, задвижки. По три десятка каждого вида. Мастера работали не покладая рук. Ну и отдельно, конечно, топоры, как и велено, всех мастей. Только сегодня насадил, кстати, топорища тех самых ребят.
Я подошёл к верстаку. На грубо оструганных досках аккуратными рядками лежали плоды трудов моей маленькой команды. Всё это было сделано добротно. Но для ярмарки нужно не просто добротно. Нужно так, чтобы покупатель, взяв в руки нашу вещь, сразу понял: это не ширпотреб с городского рынка. Это вещь, которая переживёт своего владельца.
Я провёл ладонью по холодному металлу самого большого замка, прикрыл глаза и начал.
Это трудно объяснить тому, кто никогда не чувствовал мой дар. Это было сродни настройке музыкального инструмента, только вместо струн была молекулярная решётка металла, а вместо камертона моя собственная воля.
Я впускал в себя окружающее пространство, чувствуя каждую заклёпку, каждый изгиб, каждую микроскопическую неровность. А потом начинал «лечить».
Там, где металл мог дать трещину под нагрузкой, там, где трение со временем сточило бы движущиеся части, я уплотнял структуру, создавая буквально вечный металл. Я усиливал пружины, оттачивал зубцы шестерёнок, делал невидимое глазу, но ощутимое в работе.
Проходя вдоль верстака, я касался каждого изделия. Замок за замком, петля за петлёй. Со стороны могло показаться, что я просто глажу железки. Гришка, впрочем, уже привык к моим способностям. Он сидел в углу, играя с Моноклем, и только изредка косился в мою сторону.
— Всё, — выдохнул я минут через сорок, когда самая последняя задвижка получила свою порцию улучшений. — Теперь это товар.
— А что с ними не так было? — осторожно поинтересовался Гришка.
— Всё так, — усмехнулся я. — Просто теперь будет ещё лучше.
Я провёл пальцем по дужке замка. Металл отозвался едва уловимой вибрацией, будто живой. На самом деле так оно и было, я словно вдохнул в каждую вещь крошечную, микроскопическую частицу жизни. Недостаточно, чтобы она начала двигаться или думать, но достаточно, чтобы она служила дольше, чем положено природой.
Пусть конкуренты кусают локти. Мои вещи прослужат дольше, чем их владельцы.
“Хорошо бы ещё заранее придумать, как объяснить такой феномен, если кто из особо дотошных покупателей начнёт задавать вопросы. — подумал я. — Секрет фирмы, особая закалка, дедовский метод, что-нибудь в этом направлении. Главное, что на ярмарке мы будем не просто мальчиками для битья, а серьёзными игроками”.
Когда я закончил, Гришка подошёл ближе, покрутил в руках один из замков, покачал головой.
— Слушайте, Алексей Митрофанович, — начал он, понизив голос. — Я насчёт вашего флигеля думал. Мастеров-столяров и плотников сейчас лучше не дёргать.
— Это почему?
— А куда им? — Гришка развёл руками. — У них самая горячая пора перед ярмаркой. Все, кто лавки держат, на торг собираются, столы переделывают, витрины чинят. Мастеровые люди сейчас на вес золота. Если мы сейчас к ним сунемся, или откажут, или цену заломят втридорога. А сразу после ярмарки, когда народ отдохнёт и денежки подсчитает, можно и поторговаться. Я сам с ними перетру, по-свойски.
Я задумался, в словах Гришки была железная логика. Флигель, доставшийся мне от дяди Вячеслава в обмен на прощение долга, никуда не денется. А вот репутацию на ярмарке мы создаём сейчас.
— Добро, — кивнул я. — Флигель подождёт какое-то время. Тем более что…
Я запнулся, чувствуя, как внутри зашевелилось знакомое, нетерпеливое предвкушение.
— Что? — Гришка насторожился. Он уже научился читать мои паузы, словно опытный следопыт следы на снегу.
— Увидишь, — я позволил себе загадочную улыбку, от которой Гришка всегда напрягался. — Совсем скоро, если не боишься, конечно.
— Я? — помощник хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на опаску. — Да я ничего… А чего бояться-то?
— Скоро узнаешь, — я хлопнул его по плечу. — А пока пойду-ка я в подвале поработаю.
Гришка посмотрел на меня с явным сомнением, но спорить не стал, слишком хорошо знал мой характер.
Я спустился по крепкой лестнице вниз и присел на деревянный ящик, чувствуя, как внутри нарастает то самое нетерпеливое желание, которое не давало мне покоя последние дни. Желание попробовать снова. Сделать то, что не получилось с Феликсом тогда.
Новоприобретённая магия слияния. Создание настоящего, работающего голема.
В углу, где хранились мои запасы, уже ждали материалы: два мешка синей глины от Колчина, металлические детали: прутья, полосы, готовые шарниры из старых запасов. В отдельной шкатулке лежали кристаллы-проводники, готовые выполнить свою роль в предстоящем эксперименте.
— Значит, так, — пробормотал я, разминая пальцы. — Лепим зверушку.
Скульптор из меня был, прямо скажем, неважный. Да, я и в прошлой жизни проектировал живые механизмы, а не создавал художественные образы, но здесь и сейчас приходилось осваивать и это ремесло.
Я взял кусок глины, смочил руки водой из ведра и начал работу, погружаясь в процесс с головой. Пальцы скользили по податливому материалу, словно вспоминая давно забытые движения. Сначала каркас. Металлические прутья я согнул, придавая им форму позвоночника и рёбер. Металл послушно поддавался моим рукам, будто знал своё предназначение. Потом ноги, длинные и тонкие, как у Монькиного щенячьего тела. Потом голова.
И вот с головой вышло особенно коряво. Я пытался придать ей сходство с собакой, но получалось нечто среднее между волком, медведем и плодом больного воображения.
— Ну да ладно, — подумал я, — главное же не внешность, а суть. Скульпторов тут нету, есть только один маг-инженер.
Часа через полтора передо мной стояло нечто, отдалённо напоминающее Моню. Будь Моня собран из металлолома и глины пьяным кузнецом в тёмном подвале. Я оглядел своё творение со всех сторон и хмыкнул.
— Назовём тебя Големособакой, — решил я. — Или просто Галя. Для краткости.
В специальное углубление в голове, а я решил поэкспериментировать и вставил кристалл не в грудь, как планировал изначально, а прямо в череп, я поместил один из подготовленных обсидиановых осколков. Он сел плотно, как влитой, словно был создан именно для этого места.