Хромота Иакова. Один сюжет за три тысячи лет

1.1 · Два условия

Нож занесён, и рука с ножом остановлена со стороны. Мальчик лежит связанный, дрова уложены, место названо заранее; всё приготовлено, и ничего не происходит. Овен, запутавшийся рогами в кустах, достанется жертвеннику вместо того, кто на нём лежит, и с горы сойдут двое. Эта сцена повторяется в традициях, ничего не знавших друг о друге, и прежде всякого вопроса о том, почему она повторяется, требуется сказать, что именно в ней повторяется.

Узел налицо при сообщённой готовности умереть и внешней остановке. Больше в определение не входит ничего.

Первое условие говорит о согласившемся: он согласился умереть, и согласие в рассказе сообщено — произнесено, показано поступком, засвидетельствовано рассказчиком. Книга говорит о рассказанном, и чем это оборачивается, разбирает вторая глава. Второе условие говорит о том, что смерть не наступает, и не наступает она не оттого, что согласившийся передумал: руку перехватывают, костёр не разгорается, нож отводят, приговор отменяют. Остановка приходит со стороны. Кто именно её производит, определение не спрашивает — оно спрашивает только, чья она.

Форм у остановки в корпусе немного, и все они предъявляются как действие, а не как удача. Руку с ножом перехватывают. Подводят замену, и замена принимается: овен вместо сына, лань вместо девушки. Костёр, обложенный сухим хворостом, заливает внезапный дождь. Тот, к кому пришли умирать, отказывается брать пришедшего и отпускает его назад. Общее в этих формах не способ, а направление: остановку производит не тот, кто на неё согласился. Согласившийся к этому моменту уже сделал всё, что мог сделать, и остаётся лежать на дровах или стоять у воды, пока с ним поступают.

Определение звучит скуднее, чем ожидается от предмета, и скудость эта намеренная: инструменту не нужно объяснять, отчего форма держится три тысячи лет, и о предмете он сообщает только границы. Устроено оно как сито с двумя ячейками: сквозь него проходит всё, что кажется существенным, — величие согласившегося, значительность полученного, красота обряда, имя вмешавшегося, — и задерживается ровно два. Сито проверяется не тем, много ли оно пропускает, а тем, меняется ли предмет при удалении любой из ячеек.

Убрать готовность нетрудно: пусть тот, кого вытаскивают, ни на что не соглашался. Остаётся тонущий, которого вынесли на берег. Опасность та же, вмешательство то же, исход тот же, и всё-таки предмет другой: тонущий боролся до последнего вздоха и не отдавал ничего, а вытащившего его встречает благодарность, и на этом рассказ кончается. Он ничего не тянет за собой. За согласившимся тянется. Разбор различия — работа 1.4, и здесь довольно того, что проверка прошла: первое условие поставлено не для полноты определения, при его изъятии меняется весь предмет, а не оттенок.

Вторая проверка идёт так же. Убрать внешнюю остановку — и открываются два исхода, ни один из которых узлом не оказывается. Первый: никакой смерти не готовилось, и согласие висит в пустоте, не встречая ничего, на что оно было бы ответом; события нет, объяснять нечего. Второй исход тяжелее и встречается чаще: согласие есть, смерть готовилась и смерть наступила.

Макария выходит из храма, называет себя добровольной жертвой и умирает; город получает победу, дочь Геракла получает могилу и почитание. Рассказ полон, обряд соблюдён, и узла в нём нет. Кодр устроен так же и подтверждает то же. Оракул обещал врагу победу, если царь останется жив; царь переоделся дровосеком, вышел за стену, затеял ссору у ворот и был убит. Согласие сообщено дважды — решением и переодеванием, — смерть доведена до конца, город спасён. Рассказывать после этого остаётся о городе, не о царе.

Доведённая до конца смерть закрывает рассказ; узел открывается там, где рассказ обязан продолжаться, потому что тот, о ком он ведётся, не умер.

Есть, впрочем, и третий исход, из-за которого второе условие нельзя считать простым. В части версий остановка наступает, не будучи ничьим поступком: смерть просто не приходит в назначенный час, и назвать того, кто её задержал, рассказ не берётся. Определение говорит о стороне, а не о лице: остановка внешняя по отношению к согласившемуся, и этим сказано всё, на что книга имеет право на входе. Разбирается этот исход в третьей главе.

Сочетаний всего четыре, и три из них узла не дают. Нет ни согласия, ни остановки — обыкновенная смерть, о которой эта книга ничего не говорит. Согласие есть, остановки нет — Макария и Кодр, жертва принята, рассказ закрыт. Остановки хватает, согласия нет — тонущий на берегу, благодарность, конец. Остаётся четвёртое сочетание, и только оно тянет за собой продолжение.

Ни одно из двух условий не выводится из другого, и сходятся они не по необходимости, а в определённом классе рассказов; вопрос книги в том и состоит, почему этот класс существует и почему он повторяется у несвязанных народов.

Вместе два условия дают наименьшее определение, ещё удерживающее предмет: убрать нечего, потому что при изъятии любого из них предмет распадается, и добавлять пока нечего, потому что всё остальное о предмете ещё не установлено. В этом виде определение и остаётся до конца книги, и всякий раз, когда дальше говорится о корпусе, речь идёт о версиях, прошедших сквозь эти две ячейки и никакие другие. Узел налицо при сообщённой готовности умереть и внешней остановке; больше в определение не входит ничего.

Первое, чего от определения ждут, — чтобы оно было богаче. Такие рассказы не кончаются на остановленном ноже: у сошедшего с горы потом оказывается нечто, чего не было, и прежним его положение уже не становится. Оба наблюдения верны, и оба в определение не входят.

Сито режет и в обратную сторону, и это стоит проверить на материале. Мидас получает золотое касание, ничего не отдав и не согласившись умереть: дар выпрошен у бога в награду за гостеприимство, оказанное его воспитателю, и выдан по просьбе. Приобретение налицо, и оно велико; необратимость тоже налицо, пока её не отменяют по второй просьбе. Готовности умереть нет, остановки нет, узла нет. Версия остаётся снаружи, хотя всё, что принято связывать с даром, в ней есть, — и это второй способ убедиться, что работают именно два условия, а не привычное представление о даре.

Причина не в осторожности, а в том, что случилось бы с книгой при обратном решении. Сито с ячейкой, вырезанной по форме дара, пропустит одарённых. Дальше можно было бы предъявить перебор версий и сказать: во всех прошедших есть приобретение. Сказано это было бы о сите. Утверждение о том, что узел даёт нечто, перестало бы быть утверждением и стало бы отчётом о способе отбора; то же вышло бы с необратимостью. Приобретение и необратимость — наблюдаемые спутники, а не условия входа. То, что они сопровождают узел почти всегда, книга берётся установить, и установить это можно единственным способом: не пуская их в определение.

Следствие у такого решения практическое и неудобное. В корпус входят версии, где готовность сообщена, остановка произведена, а выдано не было ничего. Исаак сходит с горы и не получает ни имени, ни знания, ни способности: обещание дано над его головой отцу, а сам он молчит и в дальнейшем рассказе почти не действует. Готовность налицо, остановка налицо, дара нет. Версия остаётся в корпусе, и вычёркивать её нельзя: класс, в котором ничего не выдано, есть рабочий материал пятой и одиннадцатой глав, а не брак выборки.

Ценность у этого класса та же, что у пустого противовеса. Пока в корпусе есть версии, где после остановки не выдано ничего, утверждение о приобретении остаётся утверждением: оно может не подтвердиться, и видно, на чём именно оно не подтвердится. Стоит вычеркнуть бедные версии — и проверять станет нечем. Молчание Исаака на обратном пути с горы держит здесь больше веса, чем любое из громких приобретений, о которых пойдёт речь в пятой главе.

Инструмент, следовательно, получается неудобным в обе стороны сразу: он впускает бедные версии, где после остановки не выдано ничего, и не впускает богатые, где выдано многое без всякого порога. Неудобство это и есть признак того, что мерка независима от вывода, ради которого её взяли.

1.2 · Два спутника

Иаков переходит брод один, ночью, отправив вперёд стада, жён и детей. К утру у него другое имя. Он идёт навстречу брату, с которым двадцать лет назад разошёлся насмерть, и расходится с ним мирно — и всё же не возвращается ни к брату, ни в ту жизнь, из которой когда-то бежал. Он селится отдельно, и дальше рассказ ведётся уже о другом человеке с другим именем.

Так это выглядит при первом же переборе корпуса. У прошедшего порог почти всегда оказывается нечто, чего до порога не было. Один висит на ясене девять ночей, пронзённый и отданный, и, глядя вниз, поднимает руны, которых прежде не знал. У девушки, подменённой на жертвеннике, появляется служение в чужой земле и власть над чужим святилищем. У мальчика, вернувшегося от Смерти, — знание о том, что бывает после смерти, добытое у единственной, кто мог его выдать.

Разное сюда попадает до крайности. В одних версиях выданное можно взять в руки: нож, отложенный в сторону, стадо, отданное в приданое, святилище с ключами, посох. В других не выдано ничего вещественного — прибавилась способность, которой прежде не было: понимать язык птиц, находить воду, говорить о том, что ещё не случилось. В третьих прибавилось только положение среди людей, и человек с виду тот же самый, а обращаются с ним иначе. Будь выданное всюду одним и тем же, совпадение объяснялось бы легко. Оно всюду разное, и совпадает только место, которое оно занимает в рассказе: сразу после несостоявшейся смерти.

Второе наблюдение идёт рядом с первым и так же не требует розысков. Прежнее положение почти нигде не восстанавливается. Подменённая на жертвеннике домой не едет. Переименованный у брода приходит к отцу, и следующее, что рассказано об отце, — его смерть и погребение. Вернувшийся от Смерти первым даром просит, чтобы отец, который его отдал, встретил его без гнева: примирение приходится выпрашивать у Смерти, само оно не наступает. Порог оказывается местом, откуда есть ход вперёд и нет хода назад, и это сказано о рассказах, а не о людях: рассказчики устроили свои версии так, что возвращения в них не предусмотрено.

Что было с человеком у брода, предъявить невозможно; что рассказано о человеке у брода, предъявляется полностью и проверяется по строкам. Поэтому и оба наблюдения записываются в одной форме: не «почти во всех случаях прошедший порог получает нечто», а «почти во всех версиях прошедшему порогу выдано нечто». Первая формулировка сообщает о людях, которых никто не считал и не видел; вторая — о традиции рассказывания, которую можно перебрать до конца и в которой можно ошибиться так, что ошибку заметят. Книга берётся только за вторую, и берётся с первой страницы, потому что позже переучиваться будет поздно.

Внутри разбора отдельной версии слова «человек», «носитель», «случай» остаются на своих местах: Иаков у брода один и телесен, и говорить о нём во множественном числе нелепо. В обобщающей же формулировке стоят только версия, традиция, корпус и рассказ.

Есть и третье наблюдение, помельче: выданное почти нигде не совпадает с тем, о чём просили. У брода просят благословения и получают имя. У ясеня отдают себя, ни о чём не прося, и получают руны, а вслед за рунами песни и мудрость. Мальчик просит объяснить одну вещь и получает её вместе с тем, чего не просил.

Все три наблюдения бросаются в глаза раньше всякого разбора, и именно поэтому с ними следует обращаться осторожнее, чем с добытым трудом.

Первое, что просится, — вписать в определение приобретение и необратимость. Определение при этом стало бы полным: согласился умереть, остановлен, получил, не вернулся. Первым за эту полноту заплатил бы Исаак.

Пусть приобретение внесено в определение четвёртым словом. Тогда отбор версий ведётся так: берётся рассказ, проверяется согласие, проверяется остановка, проверяется выданное; если выданного нет, рассказ в корпус не входит. Исаак, сошедший с горы ни с чем, отсеивается на третьей проверке. Отсеиваются вместе с ним все бедные версии, сколько бы их ни было. Затем корпус перебирается заново, и выясняется, что во всех вошедших версиях прошедший порог что-нибудь получил. Утверждение выглядит как результат. Результатом оно не стало ни в малейшей степени: пришло оно не из материала, а из третьей проверки.

Потерю при этом несёт не одна фраза, а вся дальнейшая работа. Пятой главе, чтобы разбирать выданное, нужны версии, где не выдано ничего: без них не с чем сравнить и нечем мерить. Одиннадцатой, чтобы оценить качество корпуса, нужны версии бедные и невнятные: по ним видно, что сохранялось охотно, а что сохранялось с трудом. Вписав приобретение во вход, книга лишилась бы обеих опор в один приём и не заметила бы убытка — отсеянное не оставляет следа, о нём просто нечего сказать.

С необратимостью выходит то же самое и по той же причине. Стоит потребовать на входе, чтобы прежнее положение не восстанавливалось, — и версии, где вернувшийся возвращается к прежнему, отсеются заранее; после чего книга объявит необратимость свойством узла. Порочность хода не в ошибке рассуждения, а в том, что рассуждения тут нет вовсе: заключение положено во вход руками того, кто потом его извлёк. Проверить, есть ли в узле необратимость, можно единственным способом — не пускать её в определение и смотреть, сколько версий окажется в корпусе без неё.

Условие от спутника отделяет тот же приём, каким проверялись сами условия, — изъятие, и результат он даёт противоположный. Убрать у Исаака выданное нетрудно, потому что убирать нечего: с горы он сходит ни с чем, и рассказ всё равно остаётся рассказом о занесённом ноже и перехваченной руке. Предмет не изменился. Убрать у него согласие — и остаётся связанный мальчик, с которым поступают, не спрашивая; предмет изменился целиком. Разница между условием и спутником в этом и состоит.

Спутник, идущий рядом достаточно долго, начинает выглядеть частью тела. На взгляд одно от другого не отличить, и длительность совпадения тут ничего не устанавливает: сколько бы шагов они ни прошли рядом, один из них может отстать на следующем. Различить их можно, только разведя: рука проверяется тем, что остаётся при человеке, спутник — тем, продолжает ли он идти, когда его не держат.

Отсюда рабочее различение, которым книга пользуется до конца. Условие определяет вход: по нему решается, входит ли версия в корпус, и версия без условия не рассматривается вовсе. Спутник наблюдается на вошедших: он не решает ничего и сам подлежит подсчёту. Условий два, и они названы. Спутников на входе в книгу тоже два, и оба вынесены за пределы определения намеренно; за ними сохранено полное право вернуться — но вернуться установленными, а не принятыми.

Ни одно из наблюдений при этом не отменяется и не ослабляется. Отказ включить приобретение в определение не есть сомнение в том, что приобретение встречается почти всюду; это отказ считать его встречаемость доказанной прежде подсчёта. Оба наблюдения переводятся в гипотезы, и обе сформулированы так, чтобы их можно было опровергнуть. Первая: узел почти всегда сопровождается приобретением, и там, где приобретение отсутствует, отсутствие поддаётся объяснению. Вторая: узел почти всегда сопровождается невозвращением к прежнему положению, и класс версий, где возвращение состоялось, мал и особым образом устроен. Гипотеза, сформулированная так, проверяется перебором и падает от перебора; утверждение, вписанное в определение, не падает ни от чего.

Вынесенное из определения не выброшено. У каждой гипотезы свой адрес. Приобретение проверяется в пятой главе: что именно выдано, кому, всегда ли и в каком отношении выданное стоит к отданному. Необратимость проверяется в десятой: почему в корпусе нет удавшегося возвращения и что стоит на месте, где оно должно было бы быть. Обе проверки ведутся сплошным перебором, с указанием числа версий за и против, и обе могут кончиться не в пользу гипотезы.

Оценка правдоподобия до подсчёта — та же круговая ошибка, только выраженная мягче: она не отбирает материал, но заранее сообщает, какого результата ждут, и всякая версия, идущая поперёк ожидания, начинает выглядеть исключением ещё до того, как её прочли. Гипотеза записана, адрес указан, срок назначен.

Приобретение и необратимость — наблюдаемые спутники, а не условия входа. Пока они идут рядом, о них говорится только это.

1.3 · Эталонные случаи

Дрова для всесожжения несёт на гору тот, кого на них положат. Деталь эта стоит в тексте раньше всякого объяснения и работает раньше него же: идущий наверх собственными руками готовит собственную смерть. Он спрашивает по дороге, где же агнец, и получает ответ, что агнца усмотрит Бог, — и больше не спрашивает. Дальше он даёт себя связать. Ни борьбы, ни бегства, ни слова против в рассказе нет, а в позднейших пересказах той же традиции согласие произнесено прямо: сын сам просит связать его покрепче, чтобы не дрогнуть. Готовность в этой версии сообщена дважды — молчанием, которое ничем не нарушено, и словом, которое сказано.

Остановка приходит извне и приходит поздно: нож уже занесён, рука уже пошла вниз. Перехватывает не сын и не отец — окликают со стороны, и рука останавливается на середине движения. Затем принимается замена: овен, запутавшийся рогами в чаще, идёт на жертвенник вместо того, кто на нём лежал. Из всего рассказа в разборе участвуют три вещи: дрова на плечах идущего, окрик, остановивший руку, и овен, принятый вместо. Остальное — имена, обещания, число дней пути — можно заменить, и структура выдержит.

Проверить это просто. Пусть путь длится не три дня, а один, пусть гора зовётся иначе, пусть вместо овна в чаще окажется козёл: разбор пройдёт слово в слово тот же. Пусть теперь сын вырвется и убежит, а отец опустит нож сам — и разбирать станет нечего, потому что не станет ни сообщённой готовности, ни внешней остановки. Деталь, которую можно заменить любой другой из того же рассказа, в разборе не участвует, сколько бы места она ни занимала в самом рассказе.

Замена, принятая на жертвеннике, в определение не входит; в корпусе она встречается часто, и устройство её — работа третьей главы. Обряд при этом доведён до конца, и доведён он не на том, кто на него шёл.

Вторая версия отделена от первой всем, чем две традиции могут быть отделены друг от друга. Флот стоит в Авлиде, ветра нет, войско начинает роптать, и прорицатель называет цену попутного ветра. Девушку вызывают из дома письмом о свадьбе. Согласие здесь сообщено не молчанием, а речью: узнав, ради чего её привезли, она отказывается от заступничества и говорит, что отдаёт своё тело за войско сама. Говорит она это после того, как просила пощады, и потому согласие здесь сказано, а не предположено. Нож заносится над алтарём в Авлиде так же, как над жертвенником на горе.

Версий этого события в самой греческой традиции не одна, и различаются они ровно в том месте, которое книге и нужно. В одних пересказах девушку убивают, и никакой лани нет: жертва принята, ветер получен, рассказ закрыт — и это не узел, а доведённая до конца смерть, такая же, как у Макарии. Узел даёт только та версия, где подмена состоялась, и она не моложе первой: лань на алтаре известна уже самым ранним пересказам. Обе версии остаются в традиции рядом, и выбирать между ними по достоверности книга не берётся: она берёт ту, в которой есть её предмет, и оговаривает, что берёт одну из двух.

Письмо о свадьбе — деталь, без которой согласие в этой версии нельзя было бы предъявить вовсе. Девушку привозят обманом, она приезжает наряженной к жениху и узнаёт об алтаре уже в лагере, из чужих уст. Согласие, сказанное после этого, сказано зрячим: она знает, что её обманули, знает, кто и ради чего, и знает, что заступничество ей предлагают и что оно возможно. Отказ от заступничества и есть тот поступок, которым готовность сообщена; будь она согласна с самого начала, по неведению, согласие это ничего бы не сообщало.

Остановка и здесь приходит со стороны, и здесь она устроена как замена: на алтаре в последний миг оказывается лань, а девушки на нём нет. Войско видит кровь и получает ветер. Дальше начинается то, чего в первой версии не было: подменённая не умирает и домой не едет. Её переносят в чужую землю, к чужому святилищу, и там она много лет служит жрицей при обряде, который сама исполняет над чужеземцами. Положение изменилось необратимо, и изменение это не наказание и не награда — просто прежнего места у неё больше нет. Отец, отдавший её, дома не дождётся; брат, который приедет в ту землю не за ней, а за статуей богини, узнает её по письму, написанному в Аргос, и увезёт не в Аргос, а к другому святилищу.

Третья версия дальше от двух первых, чем те друг от друга. Мальчик отдан отцом в раздражении: жертвуя старых, негодных коров, отец бросает, что отдаёт и сына — Смерти. Мальчик принимает сказанное всерьёз и идёт. У дверей Смерти он никого не застаёт: хозяйки нет дома. Он садится у порога и ждёт три ночи, не принимая ни воды, ни пищи, и не уходит. Ждёт он не спасения; он отдан и пришёл получить своё.

Готовность здесь не умещается в один удар ножа: она растянута на трое суток и всё это время держится ожиданием у порога, за который его не впустили. Остановку производит та, к кому он пришёл. Вернувшись, Смерть не берёт его и расплачивается сама — за три ночи, проведённые гостем без угощения, она предлагает три дара, и последним выдаёт то, чего выдавать не хотела и от чего трижды отговаривала. Выданное превосходит запрошенное: мальчик спрашивал об одном, а получил знание, за которое Смерть предлагала ему взамен сыновей, стада, долголетие и власть над землёй. Из всего рассказа в разборе участвуют три ночи и порог.

Убрать эти три ночи — и остаётся мальчик, пришедший с вопросом и получивший ответ, каких в той же традиции сотни: беседа ученика с учителем, обмен вопросами, награда за настойчивость. Порога нет, отданности нет. Три ночи у закрытых дверей делают ожидание не приёмом рассказчика, а самой готовностью: она предъявлена длительностью, потому что предъявить её ударом здесь нечем — никто не заносит над мальчиком ножа и никто не собирается его убивать. Тем и ценна третья версия: она показывает, что первое условие не привязано к орудию.

Три чертежа принадлежат постройкам, не похожим одна на другую. Вмешивающиеся не совпадают ни в чём: голос, окликающий с неба, богиня, уносящая жертву с алтаря, и сама Смерть, отпускающая пришедшего к ней. Содержание выданного не совпадает тоже: жизнь сына и обещанное отцу потомство, служение при чужом святилище, знание о посмертной участи. Не совпадает даже то, чем кончается рассказ, — в одной версии сходят с горы, в другой остаются на чужом берегу, в третьей возвращаются домой со знанием.

Расходятся и обстоятельства, при которых эти рассказы сложились. Между ними лежат тысячи вёрст, разные языки, разные способы хоронить и разные представления о том, что бывает с человеком после смерти. Ни одна из трёх традиций не пересказывает двух других и не ссылается на них; общего текста, к которому все три восходили бы, не предъявлено.

Совпадает несущий каркас, и совпадает он с точностью до порядка. Сначала сообщена готовность умереть — молчанием, речью, тремя ночами ожидания. Затем смерть останавливают со стороны, и остановка никогда не оказывается решением того, кто на пороге: ни сын на дровах, ни девушка на алтаре, ни мальчик у дверей не отменяют ничего. Затем положение прошедшего меняется, и меняется не к тому, чем было. Три шага, один порядок, три традиции, между которыми не предъявлено ни заимствования, ни общего источника, ни общего языка.

Порядок здесь такая же часть каркаса, как и сами шаги. Ни в одной из трёх версий выданное не приходит раньше остановки, и ни в одной остановка не предшествует согласию. Мальчику не предлагают даров, пока он идёт к дверям, и не предлагают их, пока он сидит у порога, — предлагают после того, как отпустили. Девушка не получает святилища, пока стоит у алтаря. Отцу не обещают потомства, пока сын лежит связанный. Если переставить шаги местами, рассказ распадается на другие рассказы, которых в корпусе сколько угодно: на просьбу, вознаграждённую по заслугам, на выкуп, на сделку у алтаря.