Несомненно. О вещах, не требующих доказательств

4.2. Проблема независимой проверки

Допустим, читатель – человек добросовестный и скептически настроенный. Он не хочет принимать утверждения на веру. Он хочет проверить.

С чего начать?

Возьмём простой пример: возраст Земли. Нам говорят, что ей примерно четыре с половиной миллиарда лет. Это утверждение основано на радиометрическом датировании – измерении соотношения изотопов в горных породах. Метод, как нам объясняют, надёжен и многократно подтверждён.

Читатель хочет проверить. Что ему для этого нужно?

Во-первых, образцы пород. Не любых – определённого типа, из определённых геологических слоёв. Где их взять? Геологические службы и университеты имеют коллекции. Доступ к ним ограничен. Можно, конечно, поехать в нужное место и добыть образцы самостоятельно. Для этого потребуется знать, куда именно ехать, какие породы искать и как их правильно извлечь. Эти знания, в свою очередь, получены из той самой системы, которую мы хотим проверить.

Во-вторых, оборудование. Радиометрическое датирование требует масс-спектрометра – прибора стоимостью от нескольких сотен тысяч до нескольких миллионов долларов. Требуется также лаборатория с контролируемыми условиями, чтобы избежать загрязнения образцов. Требуется персонал, обученный работе с оборудованием. Всё это, как правило, находится в университетах и исследовательских институтах – то есть в той самой системе.

В-третьих, методология. Нужно знать, как интерпретировать результаты. Какие изотопы измерять, какие поправки вносить, какие допущения делать о начальных условиях. Эта методология разработана геохронологами – специалистами, работающими в рамках той же парадигмы.

Иными словами, чтобы независимо проверить утверждение о возрасте Земли, нужно либо стать частью системы, либо построить параллельную систему с нуля. Первый вариант лишает проверку независимости. Второй требует ресурсов, недоступных частному лицу.

Случайность, не иначе: это верно практически для любого крупного научного утверждения.

Чтобы проверить данные о температуре на Марсе, нужен доступ к аппаратуре космического агентства – или собственный космический аппарат. Чтобы проверить существование бозона Хиггса, нужен коллайдер стоимостью в тринадцать миллиардов долларов. Чтобы проверить данные о глубоководных течениях, нужны исследовательские суда с соответствующим оборудованием. Чтобы проверить генетические исследования, нужна лаборатория с секвенаторами.

Во всех случаях прослеживается один и тот же паттерн: проверка требует ресурсов, которые контролируются теми, чьи утверждения мы хотели бы проверить. Это не заговор – это структура. Современная наука стала настолько сложной и дорогостоящей, что независимая верификация практически невозможна для тех, кто находится вне системы.

Стоит задуматься о том, что это означает эпистемологически. Мы привыкли считать науку системой проверяемого знания. Это её главное отличие от религии и метафизики – так нас учили. Научные утверждения, в отличие от догм, можно проверить. Но можно ли? Кем? При каких условиях? Если проверка доступна только тем, кто уже принадлежит к системе и разделяет её допущения, – насколько это отличается от религиозной верификации, где богословы проверяют работы друг друга на соответствие доктрине?

Можно возразить: но ведь разные агентства проверяют друг друга. Европейское космическое агентство может проверить данные NASA. Китайские учёные могут проверить американские исследования. Это правда – и это важно. Но здесь есть нюанс.

Все эти агентства и научные сообщества работают в рамках одной парадигмы. Они используют одни и те же методы, одни и те же теоретические основания, одни и те же критерии достоверности. Европейский учёный, проверяющий американского коллегу, не ставит под сомнение саму рамку – он проверяет, правильно ли коллега применил общие правила. Это важная работа, но это не внешняя проверка. Это внутренний аудит.

Представим себе бухгалтерскую фирму, где разные отделы проверяют работу друг друга. Это полезно для выявления ошибок и недобросовестности отдельных сотрудников. Но если сама методология бухгалтерского учёта содержит системную ошибку – внутренний аудит её не обнаружит. Для этого нужен кто-то, кто смотрит на систему снаружи, с других позиций.

Или представим себе судебную систему, где судьи проверяют приговоры друг друга. Апелляционный суд может отменить решение суда первой инстанции – но только на основании тех же законов и процедур. Если несправедливость заложена в самом законе, внутренняя проверка её не выявит. Для этого нужен законодатель – кто-то, стоящий над системой.

Где находится это «снаружи» для современной науки? Философия науки существует, но она не производит эмпирических данных – она анализирует методологию. Альтернативные эпистемологии – религиозные, традиционные, интуитивные – давно маргинализированы и не имеют институциональной силы. Независимые исследователи-любители существуют, но у них нет ресурсов для серьёзной работы, и их результаты не признаются сообществом.

Возникает своеобразный парадокс. Чтобы твоя проверка была признана валидной, ты должен использовать методы, признанные системой. Но если ты используешь методы системы, ты уже не внешний проверяющий – ты часть системы. А если ты используешь другие методы, твои результаты не признаются. Круг замыкается.

Этот парадокс не нов. Он был известен ещё древним грекам под названием «проблема критерия»: чтобы оценить инструмент измерения, нужен другой инструмент, а чтобы оценить тот – третий, и так далее. Где-то цепочка должна оборваться. Где-то мы должны просто принять что-то на веру. Вопрос лишь в том, осознаём ли мы этот момент принятия на веру или прячем его за словами «доказано» и «установлено».

Это похоже на ситуацию, описанную в известной метафоре: нельзя выйти из матрицы, используя инструменты матрицы. Если всё, что ты знаешь и умеешь, получено изнутри системы, как ты можешь проверить саму систему?

Здесь не утверждается, что система намеренно построена так, чтобы исключить внешнюю проверку. Скорее всего, это побочный эффект специализации и усложнения. Наука стала слишком сложной для любителей – и это, вероятно, неизбежно. Но следствие остаётся: мы вынуждены доверять системе, потому что у нас нет практической возможности её проверить.

Доверие – не плохая вещь. Общество не может функционировать без доверия. Но есть разница между осознанным доверием и слепой верой. Осознанное доверие говорит: «Я не могу проверить, но я понимаю, почему не могу, и я выбираю доверять». Слепая вера говорит: «Это доказано, это несомненно, сомневаться – глупо». Первое – позиция взрослого человека. Второе – позиция, которую нам предлагают занять.

Разница существенна. Осознанное доверие допускает возможность ошибки – своей или системы. Оно готово к пересмотру. Слепая вера ошибки не допускает. Она воспринимает сомнение как оскорбление, а сомневающегося – как врага. Осознанное доверие – это отношения между взрослыми людьми. Слепая вера – это отношения между пастырем и паствой.

Здесь возникает ещё одно наблюдение. Система не просто затрудняет проверку – она активно стигматизирует сомневающихся. Человек, задающий неудобные вопросы о методологии или данных, рискует получить ярлык «отрицателя» или «конспиролога». Это создаёт дополнительный барьер – социальный. Даже если у кого-то есть ресурсы и желание проверить, социальная цена такой проверки может оказаться слишком высокой.

Было бы несколько опрометчиво утверждать, что это сделано намеренно. Вероятнее всего, это просто защитный механизм любой устоявшейся системы – отторжение чужеродных элементов. Иммунная система не различает полезные и вредные вторжения – она отторгает всё внешнее. Академическое сообщество, по всей видимости, работает по тому же принципу.

Но для нашего читателя, желающего проверить утверждения самостоятельно, результат один: практическая невозможность. Он может либо принять систему и стать её частью, либо остаться снаружи и смириться с тем, что его сомнения никогда не будут услышаны. Третьего варианта структура не предусматривает.

Это не означает, что система обязательно ошибается. Быть может, всё, что нам говорят, – правда. Не исключено, что методы безупречны, данные точны, выводы верны. Здесь не утверждается обратное. Отмечается лишь: у нас нет способа это узнать. Мы можем только верить – или не верить. Но называть это «знанием» было бы некоторым преувеличением.

Впрочем, вероятно, дело не в злом умысле и не в структурных ограничениях. Допустим, система просто так устроена – и это единственный способ, которым она может быть устроена. Быть может, сложность современного знания делает внешнюю проверку невозможной по определению, и нам остаётся только выбирать, кому доверять.

Если это так – возникает вопрос о природе этого доверия. На чём оно основано? Как оно поддерживается? И кто определяет, кому следует доверять?

Разумеется, эти вопросы не имеют никакого практического значения.

4.3. Система без заговора

На этом месте читатель, возможно, ожидает разоблачений. Тайный комитет. Секретные протоколы. Люди в тёмных комнатах, решающие, что будет считаться истиной. Это было бы драматично. Это было бы понятно. Это дало бы ясного врага и простое объяснение.

Придётся разочаровать.

Для функционирования описанной системы никакой заговор не требуется. Не нужен тайный комитет. Не нужны секретные соглашения. Достаточно обычных человеческих стимулов, действующих в определённой структуре. Результат возникает сам собой – как возникает узор в калейдоскопе, когда его поворачивают.

Рассмотрим, как работает академическая карьера. Молодой учёный хочет получить должность, публикации, гранты. Для этого ему нужно публиковаться в хороших журналах. Чтобы публиковаться, нужно пройти рецензирование. Рецензенты – его старшие коллеги, которые уже добились успеха в рамках существующей парадигмы. Они оценивают работу по критериям, которые сами считают правильными. Работа, подтверждающая консенсус, проходит легче. Работа, противоречащая ему, требует исключительных доказательств – и даже тогда может быть отвергнута как «методологически спорная».

Молодой учёный быстро понимает правила игры. Он не глуп. Он видит, какие темы получают финансирование, какие статьи публикуются, какие карьеры складываются успешно. Он адаптируется. Не потому, что его заставляют – потому, что хочет есть, платить за жильё, кормить семью. Он выбирает темы, которые «перспективны». Формулирует гипотезы, которые «проверяемы». Приходит к выводам, которые «согласуются с существующими данными». Через двадцать лет он сам становится рецензентом и оценивает работы молодых коллег по тем же критериям.

Что происходит с теми, кто не адаптируется? Они не получают грантов. Не публикуются в ведущих журналах. Не получают постоянных позиций. Постепенно выдавливаются на периферию – или вовсе уходят из академии. Система не наказывает их – она просто не вознаграждает. Этого достаточно. Естественный отбор работает не через уничтожение неприспособленных, а через их меньший репродуктивный успех. В академии «репродуктивный успех» – это аспиранты, продолжающие твою линию исследований.

Никто не сговаривался. Никто не инструктировал. Система воспроизводит себя через обычные механизмы карьерного отбора.

Рыбы в косяке плывут в одном направлении не потому, что договорились. У них нет языка для переговоров и мозга для заговора. Они следуют простым правилам: держись рядом с соседом, двигайся в ту же сторону, избегай хищников. Из миллионов индивидуальных решений возникает единое движение – красивое, координированное, как будто управляемое единой волей. Но воли нет. Есть только структура стимулов.

То же самое можно сказать о научном сообществе. Каждый отдельный учёный принимает рациональные решения в своих интересах. Он не участвует в заговоре – он просто хочет успешную карьеру. Но совокупность этих индивидуальных решений создаёт систему, которая движется в определённом направлении и сопротивляется изменению курса.

Грантовые комитеты – ещё один механизм. Кто решает, какие исследования получат финансирование? Эксперты в соответствующих областях. Кто эти эксперты? Люди, добившиеся признания в рамках существующей парадигмы. Какие проекты они считают перспективными? Те, которые развивают направления, в которых они сами работают. Какие проекты они считают сомнительными? Те, которые ставят под вопрос основания их собственной работы.

Это не коррупция и не злой умысел. Это человеческая природа. Мы все склонны считать важным то, чем занимаемся сами. Мы все склонны скептически относиться к тому, что противоречит нашему опыту. Эксперт, всю жизнь работавший в рамках определённой теории, искренне убеждён в её правильности – иначе он не посвятил бы ей жизнь. Когда его просят оценить проект, ставящий эту теорию под сомнение, он искренне находит в нём методологические изъяны. Он не врёт. Он просто не может видеть иначе.

Психологи называют это «предвзятостью подтверждения» – склонностью замечать то, что согласуется с нашими убеждениями, и игнорировать то, что им противоречит. Это не порок отдельных людей – это свойство человеческого познания. Эксперты не исключение. Они такие же люди, с теми же когнитивными искажениями. Разница лишь в том, что их искажения получают институциональную поддержку и называются «профессиональным суждением».

Система образования работает по тому же принципу. Учебники пишут успешные учёные. Они включают в учебники то, что считают установленным – то есть то, на чём построена их карьера. Студенты усваивают это как основу. Те из них, кто усвоил лучше всех, становятся профессорами и пишут следующее поколение учебников. Круг замыкается. Знание воспроизводится не потому, что кто-то следит за его воспроизводством, а потому, что так устроен отбор.

Медиа добавляют свой слой. Журналист, пишущий о науке, обращается к экспертам. Кто считается экспертом? Тот, кого признаёт академическое сообщество. Журналист не может самостоятельно оценить, прав эксперт или нет – у него нет квалификации. Он может только выбрать, какого эксперта цитировать. Естественно, он выбирает признанных – это безопаснее для репутации. Мнение непризнанного учёного он либо игнорирует, либо подаёт как «маргинальную точку зрения». Не из злого умысла – из профессиональной осторожности.

Всё это создаёт систему, обладающую замечательной устойчивостью. Она не нуждается в координации, потому что каждый элемент действует предсказуемо. Она не нуждается в принуждении, потому что стимулы достаточно сильны. Она не нуждается в цензуре, потому что нежелательные идеи отфильтровываются на ранних стадиях – ещё до того, как станут публичными.

Эта устойчивость имеет интересное следствие. Систему почти невозможно изменить изнутри. Любой реформатор, поднявшийся достаточно высоко, чтобы иметь влияние, уже прошёл отбор на лояльность. Он может искренне хотеть изменений – но его представление о том, какими должны быть изменения, сформировано самой системой. Он предложит косметические реформы, не затрагивающие основ. А если предложит радикальные – потеряет влияние.

Было бы опрометчиво утверждать, что это плохо. Быть может, это единственный способ организовать производство знания в сложном обществе. Не исключено, что альтернативы были бы хуже. Вероятно, консенсус, при всех его недостатках, чаще оказывается прав, чем неправ. Всё это – допустимые предположения.

Но возникает вопрос: является ли описанное объяснением или оправданием?

Объяснение говорит: вот как это работает. Оправдание говорит: и это хорошо. Здесь предлагается объяснение. Оценка остаётся читателю.

Есть, однако, одно наблюдение, которое стоит сделать. Описанная система – система самовоспроизводящегося консенсуса – обладает определёнными свойствами. Она хороша для постепенного накопления знаний в рамках принятой парадигмы. Она плоха для радикального пересмотра оснований. Она эффективно отсеивает ошибки, укладывающиеся в существующие категории. Она неэффективна против ошибок, встроенных в сами категории.

Это не критика – описание. Любая система имеет свои сильные и слабые стороны. Вопрос в том, осознаём ли мы эти слабые стороны или делаем вид, что их нет.

Когда нам говорят «наука доказала», подразумевается, что существует надёжный метод установления истины. Но если «наука» – это описанная система с её встроенными механизмами самовоспроизводства и сопротивления изменениям, то утверждение «наука доказала» означает нечто более скромное: «консенсус людей, работающих в определённой системе стимулов, склоняется к определённому выводу».

Это не то же самое, что «истина установлена». Это ближе к «влиятельная группа профессионалов пришла к согласию». Согласие может быть верным. Может быть ошибочным. История знает примеры и того, и другого.

Здесь не утверждается, что научный консенсус обычно ошибается. Отмечается лишь, что механизм формирования консенсуса не гарантирует истинности. Это разные вещи. Консенсус – социальный феномен. Истина – эпистемологический. Они могут совпадать. Могут не совпадать. Предполагать, что они всегда совпадают, – акт веры, не знания.

И ещё одно наблюдение. Если система работает так, как описано, – без заговора, через обычные стимулы, – то её невозможно «разоблачить» в привычном смысле. Нет злодеев, которых можно наказать. Нет тайных документов, которые можно опубликовать. Есть только структура, которая делает то, для чего предназначена. Вопрос «кто виноват?» теряет смысл. Остаётся только вопрос «как это работает?».

Это, пожалуй, самое неудобное открытие. Мы привыкли искать виновных. Нам проще думать, что где-то есть плохие люди, которые нас обманывают. Тогда проблема решаема: найти плохих людей и наказать их. Но если плохих людей нет – если система состоит из обычных людей, делающих обычные вещи в своих обычных интересах, – то что делать?

На этот вопрос мы ещё попытаемся ответить. Насколько успешно – судить читателю. Несомненно, ответ не вызовет возражений.

4.4. Единороги верификации

Справедливости ради следует отметить: всё вышесказанное не означает, что проверка невозможна в принципе. Она возможна. Теоретически.

Теоретически любой человек может проверить любое научное утверждение. Нужно лишь получить соответствующее образование, доступ к оборудованию, финансирование и время. Все эти вещи существуют. Они не запрещены законом. Никто не мешает вам построить собственную обсерваторию, запустить собственный спутник или собрать собственный ускоритель частиц.

Рассмотрим практическую сторону вопроса.

Допустим, вы хотите проверить форму Земли – не доверяя ни фотографиям, ни свидетельствам, ни расчётам. Самый простой способ – кругосветное путешествие. Это докажет, что Земля, по крайней мере, не плоская бесконечная плоскость. Стоимость – от нескольких тысяч долларов на яхте до нескольких десятков тысяч на самолёте. Впрочем, кругосветное путешествие докажет только то, что можно вернуться в исходную точку, двигаясь в одном направлении. Оно не докажет, что Земля – шар. Она может быть тором, цилиндром или более экзотической фигурой. Для уточнения формы потребуются дополнительные измерения.

Желаете увидеть Землю из космоса своими глазами? Космический туризм существует. Билет на суборбитальный полёт стоит около четырёхсот пятидесяти тысяч долларов. Полёт на орбиту – от пятидесяти пяти миллионов. Это позволит вам увидеть кривизну горизонта лично. Впрочем, скептик возразит, что вы видели кривизну через иллюминатор, а иллюминатор мог быть искривлённым. Для чистоты эксперимента нужен выход в открытый космос – а это уже совсем другие деньги и подготовка.

Предположим, вы хотите проверить возраст Земли. Для радиометрического датирования нужен масс-спектрометр. Новый стоит от трёхсот тысяч до нескольких миллионов долларов, в зависимости от точности. Нужна также чистая лаборатория – от ста тысяч на оборудование помещения. Нужны реактивы, расходные материалы, калибровочные образцы. Нужен персонал, умеющий работать с оборудованием, – или несколько лет на собственное обучение. Общая стоимость независимой лаборатории для датирования – порядка пяти-десяти миллионов долларов. Плюс годы работы.

Допустим, цель – проверить существование элементарных частиц? Большой адронный коллайдер стоил около тринадцати миллиардов долларов и строился десять лет с участием тысяч специалистов. Разумеется, вам не нужен такой большой коллайдер – достаточно меньшего. Скажем, миллиард долларов, если сильно экономить. И лет пять на строительство.

Интересуют данные о температуре на Марсе? Запуск собственного межпланетного зонда обойдётся примерно в двести-триста миллионов долларов. Плюс время на разработку – лет пять-семь. Плюс время полёта – ещё полгода-год.

А глубоководные данные об океанических течениях? Исследовательское судно с необходимым оборудованием стоит от пятидесяти до ста миллионов долларов. Эксплуатация – несколько миллионов в год. Экспедиция – ещё несколько миллионов.