Несомненно. О вещах, не требующих доказательств

О новом духовенстве и его примечательном сходстве со старым

Существует определённая категория наблюдений, которые принято считать неприличными. Не ложными – именно неприличными. Указать на них означает нарушить негласное соглашение о том, чего воспитанные люди не замечают вслух. Подобно тому как в викторианской Англии не принято было упоминать о существовании ног у рояля, в современном интеллектуальном обществе не принято замечать определённые структурные сходства. К таким наблюдениям, несомненно, относится параллель между институтами, которые принято противопоставлять.

Религия и наука, как нам сообщают, – антиподы. Одна требует веры, другая – доказательств. Одна опирается на откровение, другая – на эксперимент. Одна принадлежит тёмному прошлому, другая – светлому настоящему. Это противопоставление столь общеизвестно, что редко подвергается проверке. Оно усваивается в школе, подкрепляется в университете, воспроизводится в публичном дискурсе. А между тем, если отвлечься от содержания и присмотреться к форме, обнаруживаются совпадения, которые можно назвать любопытными. Или, при желании, тревожными.

Необходимо сразу оговориться: речь не идёт о тождестве. Утверждать, что наука – это религия, было бы столь же неточно, как утверждать, что кошка – это собака на том основании, что обе имеют четыре лапы. Однако отметить, что у кошки и собаки по четыре лапы, – наблюдение вполне корректное. Именно такого рода наблюдениями наполнена эта глава. Выводы, как обычно, остаются за читателем.

5.1. Таблица соответствий

Священник в средневековой Европе выполнял функцию посредника. Между Богом и человеком, между истиной и профаном, между сакральным текстом и неграмотной паствой. Библия существовала на латыни – языке, недоступном большинству. Священник переводил, интерпретировал, объяснял. Прихожанин не мог проверить точность перевода. Он мог только доверять. Более того, попытка самостоятельного прочтения не поощрялась. Перевод Библии на народные языки долгое время считался деянием опасным, едва ли не еретическим. Истина, по-видимому, требовала посредника.

Эксперт в современном мире выполняет функцию посредника. Между природой и человеком, между истиной и профаном, между научной статьёй и неподготовленной аудиторией. Статья в Nature существует на языке, недоступном большинству, – не латынь, но специализированный жаргон, насыщенный терминами, формулами, ссылками на другие статьи, которые, в свою очередь, написаны тем же жаргоном и содержат ссылки на третьи статьи. Эксперт переводит, интерпретирует, объясняет. Обыватель не может проверить точность интерпретации. Он может только доверять. Более того, попытка самостоятельной интерпретации не поощряется. Человек без соответствующего образования, высказывающий мнение о научном вопросе, рискует получить ярлык, функционально эквивалентный средневековому обвинению в ереси. Истина, по-видимому, по-прежнему требует посредника.

Содержание, разумеется, различно. Но структура идентична. Посредник, обладающий монополией на интерпретацию, и аудитория, лишённая возможности проверки.

Параллели множатся, если присмотреться внимательнее.

Катехизис – текст, содержащий основы веры в форме вопросов и ответов, – выполнял функцию стандартизации. Каждый верующий должен был знать определённый набор истин в определённой формулировке. Отклонение от формулировки вызывало подозрение: кто формулирует иначе, возможно, и верит иначе. Учебник выполняет ту же функцию. Каждый образованный человек должен знать определённый набор фактов в определённой формулировке. Экзамен проверяет не понимание – воспроизведение. Правильный ответ определён заранее. Студент, давший верный по существу, но нестандартный по форме ответ, рискует получить сниженную оценку. Система ценит единообразие. Это, разумеется, педагогическая необходимость, не идеологическая.

Еретик – человек, усомнившийся в официальной доктрине, – подвергался отлучению. Его изгоняли из сообщества верующих, лишали права голоса, объявляли опасным для окружающих. Важно отметить: содержание сомнения не имело значения. Еретик мог быть прав – это выяснялось иногда столетия спустя. Но в момент отлучения значение имела лишь сама дерзость сомнения. Человек, которого сегодня называют конспирологом – то есть усомнившийся в официальном нарративе, – подвергается деплатформингу. Его изгоняют из информационного пространства, лишают права голоса, объявляют опасным для окружающих. Здесь не утверждается, что все получившие такой ярлык правы – среди них, несомненно, есть и заблуждающиеся. Отмечается лишь, что содержание сомнения и в этом случае вторично. Человек может впоследствии оказаться прав – это случается чаще, чем принято признавать. Но в момент изгнания значение имеет лишь сам факт отклонения от консенсуса. Терминология обновилась. Механизм сохранился.

Индульгенция – документ, удостоверяющий прощение грехов, – выдавалась церковью за определённые заслуги или пожертвования. Система создавала зависимость: верующий нуждался в церкви для спасения души. Грант – документ, удостоверяющий право на исследование, – выдаётся институтами за определённые заслуги и обещания. Система создаёт зависимость: исследователь нуждается в институтах для продолжения работы. Исследователь без гранта существует, но его существование, как бы это выразиться, несколько затруднено. Оборудование стоит денег. Публикации требуют аффилиации. Конференции – регистрационных взносов. Учёный-одиночка, работающий вне системы, – фигура романтическая, но редкая. Как и верующий, практикующий веру вне церкви.

Собор, на котором определялась официальная доктрина, собирал авторитетных представителей церкви для выработки консенсуса. Никейский собор 325 года определил, во что надлежит верить относительно природы Христа. Несогласные – ариане – были объявлены еретиками. Не потому, что их аргументы были слабее. Потому что они оказались в меньшинстве. Экспертная комиссия, определяющая научную политику, собирает авторитетных представителей науки для выработки консенсуса. Комиссия определяет, во что надлежит верить относительно климата, вирусов, питания. Несогласные объявляются маргиналами. Не всегда потому, что их аргументы слабее. Иногда – потому что они в меньшинстве. Голосование, разумеется, не имеет отношения к истине – истина не демократична. Но голосование определяет, что будет считаться истиной. Это несколько разные вещи.

Папская непогрешимость – доктрина, согласно которой папа не может ошибаться в вопросах веры и морали, – была формализована в 1870 году, хотя практиковалась и ранее. Доктрина не утверждала, что папа всезнающ. Она утверждала, что в определённых вопросах его суждение окончательно. Оспаривать – ересь. Научный консенсус – представление, согласно которому согласие экспертов не может быть ошибочным в вопросах их компетенции, – формализации не подвергался, но практикуется повсеместно. Представление не утверждает, что эксперты всезнающи. Оно утверждает, что в определённых вопросах их коллективное суждение окончательно. Усомниться в консенсусе – признак либо невежества, либо злого умысла. Третьего варианта – добросовестного несогласия компетентного человека – не предусмотрено. Или, точнее, предусмотрено: такой человек автоматически переквалифицируется в некомпетентного.

Исповедь – практика признания грехов перед священником – выполняла функцию контроля. Верующий регулярно отчитывался о своих мыслях и поступках. Священник знал, о чём думает паства. Сомнения фиксировались. Отклонения замечались. Система работала не только как механизм прощения, но и как механизм наблюдения. Современный человек регулярно отчитывается о своих мыслях и поступках – в социальных сетях, перед работодателем, перед алгоритмами, которые знают о нём больше, чем любой средневековый духовник. Сомнения фиксируются. Отклонения замечаются. Форма изменилась. Функция – несколько менее. Впрочем, современная версия эффективнее: она не требует посещения специального здания в определённое время. Она работает непрерывно.

Перечисление можно продолжить, но есть риск утомить читателя. Достаточно отметить закономерность: для каждого элемента религиозной структуры обнаруживается функциональный аналог в структуре современной. Случайность? Возможно. Конвергентная эволюция институтов, выполняющих сходные задачи? Не исключено. Сознательное копирование? Утверждать не берусь. Неизбежность любой системы, претендующей на монополию истины? Вопрос остаётся открытым.

Замечу лишь, что если бы некто задался целью создать механизм контроля над знанием, структурно неотличимый от религиозного, но свободный от религиозной терминологии, – результат выглядел бы примерно так. Посредники между истиной и профанами. Специальный язык, недоступный непосвящённым. Иерархия авторитетов. Ритуалы инициации. Механизмы наказания инакомыслящих. Монополия на определение того, что считается истиной. Но это, разумеется, совпадение. Автор не утверждает связи. Несомненно.

Возникает, однако, вопрос более существенный. Структурное сходство – наблюдение любопытное, но само по себе ничего не доказывающее. Армия и корпорация тоже структурно сходны – иерархия, субординация, форма, – но никто не утверждает их тождества. Что делает параллель между религией и наукой-как-институтом более значимой?

Ответ, возможно, в одной универсальной формуле. Формуле, которая работает в обоих случаях. Формуле, которая является не следствием структуры, а её причиной. Формуле, которую произносили священники на латыни и которую произносят эксперты на языке своей специальности.

Но об этом – в следующем разделе.

5.2. Литургия доверия

Формула проста. Она состоит из двух частей и работает безотказно уже несколько тысячелетий.

Часть первая: «Это слишком сложно для вас».

Часть вторая: «Доверьтесь тем, кто понимает».

Формула не изменилась со времён первых жрецов, толковавших волю богов по внутренностям жертвенных животных. Изменился только язык, на котором она произносится. В Древнем Египте это был язык иероглифов, доступный лишь посвящённым. В средневековой Европе – латынь. В современном мире – специализированный жаргон, который принято называть научным языком, хотя точнее было бы назвать его языком научных институтов. Функция языка в обоих случаях одинакова: отделить тех, кто понимает, от тех, кто должен слушать.

Рассмотрим эту формулу внимательнее. Не для того, чтобы её осудить – осуждение не входит в задачи этой книги. Но для того, чтобы её заметить. Потому что формула работает тем эффективнее, чем меньше её замечают. Она становится частью интеллектуального ландшафта, как воздух, которым мы дышим, не задумываясь о его составе.

Священник говорил прихожанину: «Пути Господни неисповедимы. Тебе не дано понять замысел Творца. Но церковь понимает – и объясняет тебе, что делать. Доверься церкви». Прихожанин доверялся. У него не было выбора: он не мог прочесть Библию, не мог проверить толкование, не мог обратиться к первоисточнику. Между ним и истиной стоял посредник. Посредник, который утверждал, что истина слишком сложна для непосвящённого ума.

Эксперт говорит обывателю: «Это сложный вопрос. Тебе не дано понять все нюансы. Но наука понимает – и объясняет тебе, что думать. Доверься экспертам». Обыватель доверяется. У него, как правило, нет выбора: он не может прочесть первичные исследования, не может проверить методологию, не может воспроизвести эксперимент. Между ним и истиной стоит посредник. Посредник, который утверждает, что истина слишком сложна для непосвящённого ума.

Предмет разговора, безусловно, иной. Священник говорил о воле Бога, эксперт говорит о законах природы. Это разные вещи. Но требование одинаково: доверься, потому что сам ты понять не способен.

Здесь необходимо сделать существенное разграничение. Наука как метод и наука как институт – не одно и то же. Смешение этих понятий – одна из самых распространённых и, возможно, самых удобных путаниц современности. Удобных – потому что позволяет переносить авторитет метода на институт, который этим методом не всегда руководствуется.

Наука как метод говорит: сомневайся. Проверяй. Подвергай фальсификации. Не принимай на веру. Требуй доказательств. Воспроизводи эксперимент. Ищи альтернативные объяснения. Признавай ошибки. Метод научного познания – это институционализированное сомнение. Карл Поппер определял науку через фальсифицируемость: научно то, что можно опровергнуть. Ричард Фейнман говорил, что наука – это вера в невежество экспертов. Томас Кун показал, что научные революции происходят именно тогда, когда кто-то осмеливается усомниться в парадигме. Метод требует недоверия. Без недоверия метод не работает.

Наука как институт говорит нечто иное. Доверяй экспертам. Не подвергай сомнению консенсус. Принимай на веру то, что сказали специалисты. Не требуй доказательств – они слишком сложны для тебя. Не пытайся воспроизвести – у тебя нет оборудования. Не ищи альтернативных объяснений – это признак конспирологического мышления. Признавай ошибки только те, которые признал консенсус. Институт требует доверия. Без доверия институт не функционирует.

Любопытный парадокс: именем метода, основанного на сомнении, требуют веры. Именем традиции, прославляющей Галилея за несогласие с консенсусом, наказывают за несогласие с консенсусом. Именем науки, которая определяется через возможность опровержения, объявляют некоторые положения неопровержимыми.

Было бы опрометчиво утверждать, что это делается намеренно. Возможно, это неизбежное следствие институционализации любого знания. Как только появляется иерархия, появляются и те, кто знает, и те, кто должен доверять знающим. Как только появляется специализация, появляется и разрыв между специалистом и профаном. Как только появляется финансирование, появляются и те, кто распределяет средства, и те, кто от этих средств зависит. Структура порождает функцию. Возможно, иначе и быть не может.

Но это не отменяет наблюдения: формула «слишком сложно – доверьтесь нам» работает одинаково в обоих случаях. И в обоих случаях она выполняет одну функцию – освобождает человека от необходимости думать самостоятельно. Или, если угодно, лишает его этой возможности.

Рассмотрим, как формула применяется на практике.

Человек спрашивает: «Откуда мы знаем возраст вселенной?» Эксперт отвечает: «Это сложный вопрос, связанный с космологическими моделями, реликтовым излучением, красным смещением и постоянной Хаббла. Вам придётся изучить физику несколько лет, чтобы понять ответ. Но поверьте: наука установила, что вселенной примерно 13,8 миллиарда лет». Человек принимает на веру. У него нет нескольких лет на изучение физики.

Тот же человек интересуется: «Откуда мы знаем, что вакцины безопасны?» Ответ симметричен: «Это сложный вопрос, связанный с иммунологией, статистикой, клиническими испытаниями и фармакокинетикой. Вам придётся изучить медицину несколько лет, чтобы понять ответ. Но поверьте: наука установила, что вакцины безопасны и эффективны». Человек принимает на веру. У него нет нескольких лет на изучение медицины.

Он же задаёт третий вопрос: «Откуда мы знаем, что климат меняется из-за человека?» Структура ответа предсказуема: «Это сложный вопрос, связанный с климатическими моделями, палеоклиматологией, углеродным циклом и обратными связями. Вам придётся изучить климатологию несколько лет, чтобы понять ответ. Но поверьте: наука установила, что человек – главная причина изменений климата». Человек принимает на веру. У него нет нескольких лет на изучение климатологии.

Эти ответы, возможно, совершенно верны. Но обратим внимание на структуру ответа: сложно, долго, доверьтесь. Она одинакова во всех случаях. Она совпадает с ответом средневекового священника на вопрос о природе Троицы: сложно, непостижимо, доверьтесь церкви. И эта структура замечательна тем, что защищает себя от проверки. Если вы не понимаете – вам объяснили почему. Если вы понимаете и соглашаетесь – вы подтверждаете правоту экспертов. Если вы понимаете и не соглашаетесь – значит, вы поняли неправильно. Круг замкнут.

Возникает вопрос: а что, если человек всё-таки потратит несколько лет на изучение физики, медицины или климатологии? Получит ли он ответ?

Практика показывает любопытную закономерность. Человек, изучивший предмет и пришедший к выводам, совпадающим с консенсусом, признаётся компетентным. Его цитируют, приглашают, публикуют. Человек, изучивший предмет и пришедший к выводам, расходящимся с консенсусом, признаётся либо некомпетентным, либо ангажированным, либо психически нестабильным. Его не цитируют, не приглашают, не публикуют. Критерий компетентности, таким образом, – не глубина знаний, а согласие с выводами. Это несколько отличается от того, что обещает научный метод. Метод обещает, что истина определяется экспериментом. Практика показывает, что истина определяется голосованием тех, кто имеет право голоса. А право голоса определяется согласием с предыдущими результатами голосования.

Фейнман, которого трудно заподозрить в невежестве, говорил: «Наука – это вера в невежество экспертов». Он имел в виду, что настоящая наука не доверяет авторитетам, а проверяет утверждения. Но попробуйте сегодня публично заявить о вере в невежество экспертов – и убедитесь, как быстро вас отнесут к категории, которую не принято приглашать на приличные мероприятия.

Литургия доверия – так можно назвать этот ритуал – совершается ежедневно. В новостях, где эксперт объясняет, что думать о событии. В школах, где учитель объясняет, что считать истиной. В социальных сетях, где алгоритм определяет, какую информацию показывать, а какую – скрывать как «недостоверную». Формула «слишком сложно – доверьтесь нам» звучит непрерывно, на разных языках, в разных контекстах. Она так привычна, что перестала замечаться. Как латынь мессы, которую прихожане слушали, не понимая слов, но зная, что слова правильные.

Это не призыв не доверять экспертам. Доверие – личный выбор каждого, и этот выбор может быть вполне обоснованным. Но это именно выбор, а не эпистемологическая необходимость. И формула, которой обосновывается этот выбор, не нова. Ей несколько тысяч лет. Она пережила смену религий, империй, научных парадигм. Она переживала крушение тех самых консенсусов, которые защищала. Она, по-видимому, переживёт и нынешний. Вопрос лишь в том, заметим ли мы это.

Но формула – только начало. Чтобы она работала, нужны те, кто её произносит. Нужен механизм производства тех, кому доверяют. Нужна система, которая отделяет посвящённых от профанов, знающих от невежд, имеющих право говорить от обязанных молчать.

Этот механизм принято называть образованием.

5.3. Обряды посвящения

Любая система, основанная на разделении знающих и незнающих, нуждается в механизме производства знающих. Священников нужно рукополагать. Шаманов – инициировать. Мастеров – посвящать. Экспертов – дипломировать. Названия меняются, функция остаётся: ритуальный переход из категории тех, кто слушает, в категорию тех, кто говорит.

Институт образования выполняет именно эту функцию. Разумеется, в процессе образования передаются знания и навыки. Передаются. Но параллельно – и, возможно, в первую очередь – происходит нечто иное: инициация. Превращение профана в посвящённого. Присвоение права голоса.