Прогресс умеет ждать. Как человечество движется от похорон к похоронам

Книга, в которой напечатана эта фраза, вышла в Лейпциге в 1948 году, через несколько месяцев после смерти автора. Фраза занимает в ней меньше половины страницы и стоит между двумя воспоминаниями, из которых не цитируется ни одно.

С тех пор она разошлась по докладам, предисловиям, вступлениям к диссертациям и поминальным речам. Точного счёта нет; порядок величины — тысячи. Произносят её почти всегда в одном и том же положении: когда кто-то только что не был услышан. В этом качестве — как утешение проигравшему — её знают лучше, чем в любом другом, и большинство знающих её никогда не видели её целиком.

Проверять её никто не пробовал тридцать лет. Проверять афоризмы не принято: афоризм не выглядит утверждением о фактах, он выглядит наблюдением о жизни, а наблюдения о жизни принимают или не принимают, но не опровергают. Между тем сказано там нечто вполне определённое: что взгляд в научной области меняется не потому, что меняют взгляд те, кто его держит. Это измеримо.

У фразы, таким образом, есть два независимых свойства: репутация и содержание. Репутация у неё отчётливая — её узнают с половины первого придаточного и договаривают за говорящего. Содержание её знают хуже: в ходу пересказ, короче исходника вшестеро, и большинство слышавших пересказ считает, что слышало фразу. Репутация обеспечивает ей место в предисловии; содержание в предисловии не работает вовсе, потому что говорит не то, ради чего её туда ставят.

Измерять пришлось не мнения, а следы. Человек, переставший возражать, ведёт себя одинаково в обоих случаях: он больше не возражает. Молчание согласившегося и молчание оставшегося при своём неразличимы в момент, когда они наступают, и различимы позже — по тому, что делали руки, пока молчал рот. Разница между этими двумя молчаниями и есть предмет счёта: она даёт долю, а доля даёт ответ на вопрос, который до сих пор решали цитированием.

Носят эту фразу как справку о собственной правоте. Написана она как акт осмотра.

1.1. Фраза, которую все цитируют и никто не проверял

Она стоит на двадцать второй странице «Научной автобиографии» — тонкой книжки, которую Макс Планк закончил в последние два года жизни и которая вышла уже без него. Автобиография занимает сорок с небольшим страниц, в ней нет ни одной формулы и почти нет дат. Планк родился в 1858 году, умер в Гёттингене 4 октября 1947-го, в восемьдесят девять лет; лейпцигское издание следующего года вышло с портретом и с надгробной речью Макса фон Лауэ в приложении. Из всего этого тома в оборот пошло одно предложение.

Сразу перед фразой автор рассказывает о собственном поражении. В середине девяностых годов девятнадцатого века он выступал против энергетики — направления, объяснявшего физические процессы превращениями энергии и обходившегося без атомов. В 1896 году он напечатал против неё статью на семи страницах; на противоположной стороне спора стояли Вильгельм Оствальд, Георг Гельм и Эрнст Мах. Планк пишет, что одним из самых тяжёлых переживаний его научной жизни было то, что ему почти никогда не удавалось добиться признания нового результата, истинность которого он мог доказать. Доводы, по его словам, падали в пустоту: против авторитета этих троих его не было слышно.

Речь шла не о том, что его не поняли. Он был профессором теоретической физики Берлинского университета, его печатали, его слушали, он состоял в Прусской академии с 1894 года. Понимали его прекрасно. Не менялось при этом ничего.

Из этого опыта он и выводит общее наблюдение. В полном виде оно двухчастное: новая научная истина обыкновенно пробивает себе дорогу не так, что её противников удаётся убедить и они объявляют себя переубеждёнными, а скорее так, что противники постепенно вымирают, а подрастающее поколение с самого начала освоено с этой истиной. В другом позднем тексте, напечатанном под одной обложкой с автобиографией, он формулирует то же самое во второй раз и несколько иначе: крупное научное новшество редко прокладывает себе путь, постепенно склоняя противников на свою сторону, — редко случается, чтобы Савл стал Павлом.

Говорил он при этом об одной области — своей. Слово, стоящее в предложении, — «научная», и под наукой в 1947 году человек, полвека читавший теоретическую физику в Берлине, понимал прежде всего дисциплину с проверяемыми доводами и согласованными критериями. За её пределы он не выходил и на большее не притязал.

Мах умер в 1916 году, Гельм — в 1923-м, Оствальд — в 1932-м. Фраза записана в 1946-м или 1947-м.

Ходит она в другом виде. Ходячая версия короче исходной вшестеро и звучит так: наука движется от похорон к похоронам. Эта формулировка Планку не принадлежит — её пустил в оборот Пол Самуэльсон, который пользовался ею с середины семидесятых в журнальной колонке и в учебнике, ссылаясь при этом на Планка; в 1994 году, в очередной раз её употребив, он приписал её уже неизвестному мудрецу. Отдельным каналом распространения стал Томас Кун, процитировавший исходную формулировку в 1962 году, — после чего она вышла за пределы физики и попала туда, где её никто не мог сверить с источником.

При сокращении выпали три вещи, и все три выпали в одну сторону. Выпало слово «обыкновенно» — оговорка, превращающая закон в правило с исключениями. Выпало слово «постепенно»: вымирают не по одному, а когортой, и речь идёт о сроке, а не о событии. И выпала вторая половина — та, где говорится о подрастающем поколении, освоенном с новой истиной с самого начала. Между тем работу в этом предложении делает именно она: механизм состоит не в том, что старые умирают, а в том, что приходящие им на смену приходят уже убеждёнными, потому что ничего другого не застали. Смерть здесь освобождает место, но не производит согласия; согласие производится тем, кто на это место приходит.

Сокращённая версия короче, категоричнее и полностью посвящена похоронам. Ни одна из потерянных частей не была лишней, и ни одна не потерялась случайно: убрали то, что мешало фразе звучать приговором.

Появилось при этом и кое-что, чего в исходном тексте нет. Появилась интонация — злорадная в одних устах, скорбная в других, но в обоих случаях адресованная кому-то конкретному. Планк описывал порядок вещей и никого не обвинял; в сокращении осталось обвинение без предмета, к которому его можно приложить, и каждый произносящий подставляет свой. Книга Куна за шестьдесят лет разошлась миллионными тиражами и стала одной из самых цитируемых работ столетия; вместе с ней разошлась и цитата. К восьмидесятым годам она употреблялась уже как общее место, то есть без ссылки.

Произносят её в довольно узком наборе обстоятельств. После отказа в публикации. На защите, прошедшей хуже ожидаемого. В предисловии к книге, которую долго не брали. В некрологе человеку, чья работа была признана поздно. Общее у всех этих положений одно: говорящий только что проиграл и объясняет проигрыш свойствами устройства, а не свойствами своей работы.

В этой роли фраза перевёрнута. Цитирующий помещает себя на место носителя новой истины, а тех, кто его отклонил, — на место обречённых. Исходное утверждение такого распределения ролей не поддерживает: оно ничего не говорит о том, кто прав, и говорит только о том, каким способом и в какой срок меняется состав тех, у кого спрашивают. Механизм безразличен к истинности. Он работает одинаково для верного взгляда и для неверного: если неверный занимает позиции, он держится тот же срок, и вымирать будут его сторонники, а приходящие придут освоенными с чем-то другим — не обязательно с истиной, а с тем, что к тому времени будет преподаваться.

Отсюда следствие, которое цитирующему обычно не приходит в голову. Из всего, что было отклонено в любое взятое десятилетие, подавляющая часть была отклонена правильно. Отклонённая работа гораздо чаще оказывается просто слабой, чем опередившей время, и утешение, которое фраза как будто предлагает, ничем не подкреплено: она не обещает победы, она называет срок. Кому именно достанется этот срок, из неё не следует.

У этого набора обстоятельств есть зеркальная сторона, и она заметнее самого набора. Фразу практически не произносят те, кто в момент произнесения занимает решающую позицию. Председатель совета, отклонившего работу, редактор, вернувший рукопись, комиссия, распределившая деньги, — все они этой цитаты не употребляют, хотя описанное в ней касается их прямее, чем отклонённого. Отсюда и репутация: фраза известна как утешение, потому что вслух её произносит только одна из двух сторон, и это сторона, которая ничего не решает.

Есть и второе следствие, ещё менее удобное. Если утверждение верно, оно верно и в отношении того, кто его цитирует: его собственные взгляды тоже не изменятся от доводов, и его тоже дождутся. Фраза, произносимая как обвинение в адрес отклонивших, распространяется на говорящего в полном объёме. Её обычно произносят, не заметив этого.

Написана она была человеком, объяснявшим не свою победу, а своё поражение, — при том, что в самом споре он был прав, и это выяснилось задолго до того, как он взялся за автобиографию. Утешительной интонации в исходном тексте нет вовсе. Она появилась при пересказе, вместе с потерей второй половины предложения.

Дальше эту фразу будут проверять. Она устроена как утверждение о фактах: в ней сказано, что смена взгляда в области происходит преимущественно за счёт смены состава, а не за счёт переубеждения присутствующих. Такое утверждение либо верно, либо нет. Согласие с ним ничего не решает, и красота формулировки ничего не решает тоже.

У него есть проверяемое следствие, и оно довольно грубое: если состав решает, то освобождение места должно быть видно снаружи — по тому, кто после этого приходит, и по тому, о чём после этого пишут. Если состав не решает, ничего видно не будет. Разница между двумя исходами не относится к области вкуса.

Решают следы.

1.2. Как считают покойников

Первую проверку провели в 1978 году, и она проверила не то.

Трое исследователей взяли семьдесят восемь британских натуралистов и посмотрели, кто из них и когда принял теорию Дарвина после 1859 года. Проверялись два ходячих утверждения: что за десять лет после выхода «Происхождения видов» британская наука приняла эволюцию почти целиком и что молодые принимали её быстрее старших. Оба оказались неточными. Возраст в переходе значил мало: принявшие и не принявшие в среднем были ровесниками, а те, кто перешёл после 1869 года, не были заметно моложе остальных. Работа вышла в «Сайенс» 17 ноября и называлась «Принцип Планка».

Дальше её результат воспроизводился на другом материале. На клиометрии возраст оказался слабым предиктором. На тектонике плит вышло обратное: геологи постарше приняли её раньше, чем младшие. К середине девяностых накопилось достаточно, чтобы считать вопрос закрытым.

Закрыт при этом был другой вопрос. Планк не утверждал, что старшие принимают новое медленнее; он утверждал, что состав меняется. Проверяли возраст отдельного человека, а речь шла о том, кто занимает места и что происходит, когда место освобождается. Между этими двумя утверждениями нет логической связи: можно принимать новое в любом возрасте с одинаковой готовностью и при этом наглухо держать вход в область, пока занимаешь позицию.

Чтобы проверить второе, нужны две вещи, которых у работы 1978 года не было. Нужна утрата, наступившая внезапно, — иначе неизвестно, что произошло раньше: человек ушёл или область начала сдвигаться и человек ушёл на сдвигающейся области. И нужны области сравнения: сходные участки, где за тот же период не умер никто.

Обе вещи нашлись в биомедицине, и в 2019 году в «Америкэн экономик ревью» вышла работа троих экономистов, названная фразой Самуэльсона с вопросительным знаком на конце.

Устроена она так. Сначала собирается перечень элиты: 12 935 человек, около пяти процентов рынка труда в академических науках о жизни. Элитой считается тот, кто отвечает хотя бы одному из семи признаков — верхние пять процентов по накопленному финансированию Национальных институтов здравоохранения, попадание в списки самых цитируемых, верхний процент по патентам, членство в Национальной академии наук или Институте медицины, награда MERIT, ставка Медицинского института Говарда Хьюза, ранние карьерные премии. Из этих 12 935 отбираются те, кто умер между 1975 и 2003 годом, продолжая при этом печататься и получать гранты. Таких 452. Медианный возраст смерти — шестьдесят один год; восемьдесят пять процентов не дожили до семидесяти.

Затем определяется область. Здесь и стоит вся конструкция. Границу проводят не по соавторству и не по цитированию — оба способа тянут за собой социальные связи, которые и есть предмет измерения. Границу проводят по ключевым словам: для каждой статьи, где умерший стоял последним автором в пять лет перед смертью, алгоритм подбирает по всей базе близкие по набору ключевых слов работы, и этот набор объявляется подполем. Ключевые слова проставлены не авторами, а индексаторами Национальной медицинской библиотеки по фиксированному словарю. У 452 человек так набралось 3 074 подполя.

Подполя получаются узкие. Из двадцати одной тысячи пар подполей, принадлежащих одному и тому же человеку, ровно половина не пересекается вовсе ни одной статьёй. В типичном подполе к году смерти накоплено около шестидесяти работ.

Дальше подбирается сравнение. Для каждой исходной статьи умершего берутся статьи того же года из того же журнала, у которых последним автором стоит живой человек из того же перечня элиты: близкий по возрасту, с близким числом соавторов и близким числом ссылок. Их подполя строятся тем же алгоритмом. Получается 31 142 области, где никто не умирал, против 3 074, где умер один человек. Дальше считается число статей в каждом подполе за каждый год с 1975-го по 2006-й, и каждая статья попадает в одну из двух корзин: есть среди её авторов бывший соавтор умершего или нет.

Соавторство определяется не на слово. Авторы каждой статьи сверяются с реестром преподавательского состава американских медицинских школ за 1975—2006 годы и со списками получателей грантов; соавтором считается всякий, кто хотя бы раз стоял с умершим на одной статье до года его смерти. Способ имеет прямое ограничение, и оно оговорено: так опознаются только те, кто работает в американских медицинских школах или получает деньги от Национальных институтов здравоохранения. Сотрудников фирм и иностранных университетов реестр не видит. До смерти на соавторов приходится около двенадцати процентов публикационной активности в подполе, и доля эта одинакова в обеих группах.

Совпадение групп проверяется отдельно, и проверка эта важнее любого из последующих чисел. До года смерти обе группы движутся по одной траектории — по общей активности, по активности соавторов и по активности посторонних. Расходиться они начинают только после.

Три величины расходятся сразу.

Соавторы уходят. Их поток статей в области падает на двадцать процентов и дальше не восстанавливается. Ближайшие теряют больше прочих: у тех, чьи собственные работы сильнее всего перекрывались с работами умершего по ключевым словам, спад глубже, и держится он годами. Область ведёт себя как организм, у которого после утраты одного органа меняется состав притока: место не пустует, но заполняется не тем.

Тот же счёт ведётся отдельно по деньгам — по числу грантов, на которые ссылаются статьи подполя. Картина повторяется без изменений: у соавторов минус двадцать два процента, у посторонних плюс одиннадцать. Публикации и финансирование движутся в одну сторону и с близкой амплитудой.

Приток посторонних растёт на восемь процентов, и дальше прибавка увеличивается год за годом. Чтобы посмотреть на длинной дистанции, окно наблюдения расширили с 2006 года до 2012-го — так на каждую смерть приходится десять лет до и десять после. К пятому году после смерти прибыль от посторонних полностью перекрывает убыль от соавторов. За два года до смерти и в самый год смерти не происходит ничего — эффект начинается после и не имеет предвестников.

Приходят при этом не молодые. Средний карьерный возраст авторов в приходящих статьях не отличается от прежнего. Приходят и не знаменитые: эффект целиком дают статьи, среди авторов которых нет ни одного заметного имени. Половина приходящих раньше не публиковала в этом подполе ни одной работы — они не конкуренты покойного изнутри области, а люди снаружи.

Тематика при этом сдвигается не туда, куда естественно предположить. Новые статьи занимаются теми же центральными вопросами — по совпадению ключевых слов они ближе к исходной работе умершего, чем средняя статья подполя. Но библиография у них другая: рост целиком приходится на работы, которые не ссылаются ни на одну публикацию покойного и опираются на литературу более свежую.

Статьи из нижней четверти по будущей цитируемости после смерти не прибавляются вовсе. Статьи между семьдесят пятым и девяносто пятым процентилем прибавляются на двенадцать процентов. Между девяносто пятым и девяносто девятым — на двадцать пять. Выше девяносто девятого — на тридцать восемь.

Требование внезапности проверили отдельно, потому что оно и было слабым местом замысла. Из 452 смертей 185 наступили внезапно, 229 — после долгой болезни, об остальных 37 сведений не нашлось. Ожидаемая смерть оставляет время распорядиться: назначить преемников, раздать темы, закрепить за своими то, что иначе досталось бы посторонним. Обе группы посчитали порознь. В нижней части распределения по цитируемости расхождение есть; в верхней его нет вовсе — там, где приток посторонних растёт сильнее всего, способ, которым умер человек, не значит ничего.

Из всего этого стоит вынести не проценты. Стоит вынести то, что процедуру можно описать и повторить: перечень отбирается по семи объявленным признакам, граница области проводится алгоритмом по чужому словарю, сравнение строится по пяти совпадающим параметрам, счёт ведётся по годам. Любой шаг можно оспорить и переделать. Утверждение перестало быть предметом согласия и стало предметом расчёта — это и есть единственное, что произошло с формулой за семьдесят лет.

Оспорить, к слову, авторы попробовали сами, и в первую очередь очевидное объяснение: что покойники при жизни просто не пускали. Проверка простая. В пять лет перед смертью из 452 человек в комиссиях, распределяющих гранты, заседали трое. Редакторами журналов в тот же период были ещё трое. Шесть человек на четыреста пятьдесят два — этого мало, чтобы объяснить хоть что-нибудь.

Зато там, где на комиссиях и в редакциях сидели соавторы умершего, приток посторонних после его смерти был заметно меньше.

Всё это — поведение области, снятое снаружи. Что происходило при этом внутри каждого из тех, кто перестал печататься, ни одна из перечисленных величин не показывает.

1.3. Разница между «меня переубедили» и «я замолчал»

В протоколе это выглядит одной строкой: возражений не поступило.

Строка правдива и ничего не сообщает. За ней стоят два состояния, между которыми нет ничего общего. В первом человек пересмотрел вывод: то, что он считал верным, он больше верным не считает. Во втором он считает ровно то же, что считал раньше, и молчит. Наблюдаемое поведение в обоих случаях совпадает полностью: он не берёт слова, не подаёт особого мнения, не пишет опровержений.

Развести их по внешним признакам не удаётся ни одним из способов, которые кажутся надёжными. Интонация не помогает: согласие бывает мрачным, а капитуляция вежливой. Публичные формулировки не помогают тем более — человек, сменивший вывод, и человек, снявший возражение, произносят одни и те же слова, потому что слова эти в обоих случаях адресованы одной и той же комнате. Даже прямой вопрос не решает дела: ответ на него есть высказывание, то есть та самая величина, измерение которой требуется.

Прямой вопрос не решает дела и по второй причине. Человек, снявший возражение, редко описывает своё положение теми словами, какими описывает его наблюдатель. Он не думает «я остался при своём и молчу»; он думает, что вопрос закрыт не в его пользу, что спорить теперь не о чем и что заниматься надо делом. Разница между двумя состояниями отчётлива снаружи и почти неощутима изнутри.

От того, как эти два состояния распределены, зависит вся проверяемость формулы. Если преобладает первое, спор действительно разрешается доводами, и состав ничего не добавляет к исходу. Если преобладает второе, то согласие поля есть согласие тех, кто остался в комнате, и ничего сверх этого. Различение поэтому не тонкость, а условие: без него любая величина, снятая с поля снаружи, допускает оба чтения сразу и не свидетельствует ни о чём.

Развести их можно, но только по следам, и только задним числом. Общее правило у следов одно: годится то, что человек делал не для того, чтобы это читали.

Первый след — публикации. Здесь вопрос ставится узко: сменил человек вывод или сменил тему. Проверяется это так: берутся его собственные тексты за двадцать лет и сверяется, что он утверждает по спорному вопросу в начале периода и что в конце. Отказ от прежней позиции опознаётся однозначно, потому что требует её назвать — сослаться на свою же старую работу и сказать, что она неверна. В любом закрытом споре число таких текстов исчисляется единицами, и они наперечёт.

Смена темы встречается несравнимо чаще и опознаётся так же легко. Спорный вопрос просто перестаёт появляться в списке работ; последнее высказывание человека по нему оказывается просто последним, а дальше идут другие сюжеты, и прежний обрывается без объяснений. Человек не отказался от прежнего мнения — он перестал его печатать. По числу публикаций эти двое неразличимы; по составу — нет.