Суверен отрицания. Тот, кто уже знает

1.4 От знания к власти

Проще всего сказать, что связанный предвидит исход: он знает свой обет, знает, чем обычно кончаются разговоры, в которых обет спорит с чувством, и делает вывод так же, как делает его всякий, кто заранее говорит, чем что-то кончится. Чтобы проверить это объяснение, посмотрим, как устроено предвидение там, где оно действительно работает. Судья, двадцать лет разбиравший тяжбы между наследниками, по первым репликам сторон нередко угадывает, помирятся ли они или дойдут до решения суда. Его знание собрано из сотен прежних дел: он видел, как говорят те, кто уже готов уступить, и как говорят те, кто пришёл стоять до конца. Поэтому оно говорит на языке вероятности, «скорее всего помирятся», и оказывается верным в большей части случаев, но не во всех. Каждое новое дело, особенно то, в котором он ошибся, уточняет его чутьё. А ошибается он тогда, когда стороны ведут себя не так, как в прежних делах, и упрекнуть его не в чем: прогноз по прошлым случаям не может обещать, что новый случай окажется на них похож.

Знание связанного ни на что такое не опирается, и это видно, если попробовать отнять основание и у судьи, и у связанного. Пусть судья разбирает первое дело в жизни или пусть тяжба окажется такой, каких прежде не бывало: от его знания останется догадка, не лучше догадки любого, кто сидит в зале. У связанного отнимать нечего: прежние случаи ему не нужны, и будь эта встреча первой такой на свете, он знал бы её исход так же твёрдо. Сотня чужих встреч, похожих на эту, не сделает его знание точнее, потому что оно из них не выведено, и ни одна из них, чем бы она ни кончилась, его не опровергнет. Нет в нём и языка вероятности: связанный не оценивает шансы союза, как судья оценивает шансы мира, и словам «скорее всего» в его знании просто негде стоять. Судья знает, как обычно кончаются такие тяжбы, и переносит это на новую; связанный знает, чем кончится эта встреча, и ни с какой другой её не сравнивает.

Второе объяснение тоньше: связанный будто бы знает не прошлые случаи, а этого человека. Проницательность и правда даёт знание исхода без всякого счёта прежних дел. Старый друг, уверенный, что его товарищ никогда не уедет из родного города, знает это не по чужим примерам, а по нему самому: по его привязанностям, по тому, как он решал прежде, по тому, о чём он говорит и о чём молчит. Основание такого знания — другой человек таким, каким его прочли, и надёжно оно ровно настолько, насколько надёжно прочтение. Если товарищ прочитан неверно или переменился с тех пор, как его читали, уверенность окажется ложной, и никакая зоркость её не спасёт, потому что ошибка лежит не в выводе, а в самом основании. Что связанный не зорче пришедшего, видно по самой встрече; важнее, что в его знании нет прочтения, которое могло бы подвести. Оно ничего не утверждает о том, каков пришедший и как он поступит, и потому пришедшему нечем застать это знание врасплох.

Есть, однако, знание исхода, которое тоже обходится без прошлых случаев и без проницательности, и сравнение с ним решает дело. Пусть у встречи будет третий: наблюдатель со стороны, которому известно об обете и известно, с чем пришедший к ней идёт. Прежних случаев он не считает, в пришедшего не вчитывается, может и вовсе его не знать, и всё же исход ему известен так же заранее, как связанному: союза не будет. Об обете знает и пришедший, так что дело не в самих сведениях, а в том, как с ними обходятся. Пришедший видит в обете препятствие, которое разговор ещё может сдвинуть, и потому исхода не знает; третий видит в том же обете то, чего разговор не сдвинет, и потому знает. Выходит, что знать исход, ничего не зная о пришедшем, может не один связанный, и остаётся понять, чем его знание отличается от знания третьего.

Знание третьего держится на сведениях о чужом положении и потому зависит от их верности. Оно верно, пока обет действительно дан, действительно удерживается и действительно исключает этот союз. Пусть обет втайне снят за неделю до встречи и никто, кроме того, кто его дал, об этом ещё не знает; или пусть третий с самого начала понял обет неточно и принимает за запрет то, что было лишь отсрочкой. Его знание станет ложным, а он этого не заметит: изнутри оно ничем не изменится, и он будет так же уверен в исходе, пока встреча не кончится иначе. Проверить себя он может только одним способом, добыв новые сведения о том же чужом положении, и эти сведения будут стареть так же, как прежние. Такое знание точнее всего назвать производным: оно следует из знания о другом, как вывод из посылки, и не бывает вернее своей посылки.

Связанному никакие сведения о пришедшем не нужны, а о собственном обете он знает не из сведений. Если обет снят, первым об этом знает тот, кто его снял; если обет удерживается, связанный знает это не по слухам, а потому, что удерживает его сам. Его знание не отстаёт от своего основания и не стареет, как стареют вести, потому что основание здесь не весть о чьём-то положении, а собственное положение знающего. Тут и проходит граница, которой не было видно, пока рядом стояли только связанный и пришедший. Третьему можно ничего не знать о пришедшем, но нужно знать нечто о связанном, то есть о другом, и без этого он остался бы ни с чем; связанному не нужны сведения ни о ком, ему довольно того, где он стоит сам. За уверенностью такого рода, идущей от места, которое знающий сам занимает в общем деле, а не от наблюдения за другими и не от вестей о них, закрепим имя знание из положения.

Власть, чей результат не оставляет следов, приходится узнавать не по результату, а по тому, что есть у её держателя прежде всякого результата. Знание связанного касается совместного исхода, того, что сбывается только при вкладе обоих, и при этом не опирается ни на какие сведения о другом участнике. Такое знание назовём односторонней уверенностью: у связанного она есть, у пришедшего и у третьего её нет. Книга предлагает видеть в ней не странность одной встречи, а признак, по которому узнаётся власть. Отсюда первая формулировка закона, пока только предполагаемого:

кто может знать исход, ничего не зная о других, тот может решить его, ничего не спрашивая у других.

Обычной речью это значит: если для уверенности в общем исходе не нужно знать, как поступят остальные, то и самому исходу не нужно ждать их ответа. Ход от знания к решению здесь короток. Если исход можно знать, ничего не зная о других, значит, ничто из того, что сделают другие, его не сдвинет: будь иначе, для знания пришлось бы знать и их будущие поступки. А если исход не сдвигается ничем со стороны других, напрашивается вывод, что он держится на положении знающего. В краткой форме закон звучит так: кто может знать исход в одиночку, тот может решить его в одиночку. В самом общем виде он даёт гипотезу: где одинокое знание — там одинокая власть. Этот ход ничего не говорит ни об устройстве самого положения, ни о том, откуда берётся знание, которое ни о ком: он идёт от признака к тому, на что признак указывает, и останавливается там, где указанное пришлось бы разбирать.

Поэтому всё сказанное выдвигается как гипотеза, и бремя доказательства надо назвать прямо. Нужно показать, что шаг от «исход не сдвигается ничем со стороны других» к «исход решает знающий» законен, то есть что неподвластное другим действительно находится в руках знающего, а не просто вне всяких рук, как погода в день встречи. Нужно показать и то, что так обстоит дело не в одной этой встрече, а всюду, где совместный исход устроен так же: в собрании, в договоре, в любом деле, которому нужно согласие каждого. Гипотезу опровергнул бы случай, в котором кто-то знает совместный исход, ничего не зная о других, и всё же не может его решить. Пока такой случай не найден, но одной встречи мало, чтобы сказать, что его нет.

Направление этого закона легко перепутать, потому что рядом с ним стоит знаменитая формула «знание — сила», которую принято возводить к Фрэнсису Бэкону. У Бэкона знание даёт власть: кто знает причины, тот может ими распоряжаться, и сила приходит к человеку вместе с познанием и через него. Здесь утверждается обратное: знание не источник власти, а её улика — оно выдаёт власть, а не даёт её. Связанный решает исход не потому, что знает его; он знает его потому, что исход держится на его положении. Проверить направление нетрудно. Отнимем у связанного знание: пусть он по какой-то причине сомневается или не отдаёт себе отчёта в том, что исход решён, — при удержанном обете союз всё равно не состоится, так что власть останется на месте и без знания. Отнимем положение, сняв обет, — и знание исчезнет сразу, хотя ум, опыт и память того, кто его дал, останутся прежними.

Зная, в какую сторону идёт связь, мы знаем, куда смотреть, чтобы найти власть, но ещё не знаем, что там будет видно. О положении связанного пока известно немногое: при удержанном обете исход закрыт, со снятым обетом снова открыт. Оба долга гипотезы начинаются с одного: нужно показать, что именно в удержанном обете делает исход решённым ещё до встречи. Пока это не показано, закон остаётся гипотезой.

1.5 Обещание книги

Что нужно, чтобы улика стала доказательством? Улика и доказательство могут указывать на одно и то же; различает их не то, куда они указывают, а то, известно ли, почему указание верно. Падение барометра долго было для моряков такой уликой: по нему заранее ждали бури, хотя не могли объяснить, почему одно предвещает другое, и полагались на него потому, что прежде оно не обманывало. Доказанной эта связь стала, когда поняли, что буря приходит с областью низкого давления, а ветер гонит сама разница давлений: из одной причины удалось вывести и падение барометра, и приход бури. С односторонней уверенностью мы пока стоим там, где стояли те моряки: власть, на которую она указывает, известна нам только через неё.

Поэтому гипотеза сама задаёт первые вопросы своего пути, и задаёт их парой. Нужно понять, из чего сделана власть, которую выдаёт знание, и описать её так, чтобы о знании в этом описании не было речи. И нужно понять, откуда берётся знание, которое ни о ком: не найти его рядом с властью, как в сцене, а вывести из самой власти. Одно без другого доказательства не даст: власть, описанная без знания, может оказаться не той, на которую указывала улика, а знание, не выведенное из власти, так и останется совпадением, на которое можно лишь полагаться.

Другие вопросы задаёт сама сцена, если смотреть на неё уже не как на загадку, а как на образец. Она взята в самом чистом виде: общее дело двоих, одно предложение, один обет и ответ, известный заранее. Чистота делает её ясной, но не говорит, как далеко простирается то, что в ней видно. Дело двоих не похоже на дело многих, где отказавшийся стоит среди десятков других, и неизвестно, значит ли там отказ одного то же, что здесь, меньше или совсем иное. Встреча задаёт и вопрос о времени, потому что времён в ней два. Обет принадлежит прошлому, в котором пришедшего ещё не было, и настоящему, в котором идёт разговор: он был дан однажды и с тех пор удерживается, а знание связанного верно ровно столько, сколько обет держится. Власть, у которой есть прошлое и настоящее, существует во времени, и о ней приходится спрашивать то же, что обо всём, что длится: сколько она живёт, крепнет ли с годами или слабеет, что с ней становится, когда меняются те, кто её держит, и те, кто перед ней стоит. Сцена, вся уместившаяся в один разговор, этого показать не может.

Ещё один вопрос приходит не из гипотезы и не из сцены, а от того, кто их увидел. Почти всякий, кто участвовал в общих делах, будь то семейное решение, товарищество или сделка, побывал на месте каждого из двоих: где-то его отказ решал исход, о котором остальные ещё спорили, а где-то он сам готовил доводы, не зная, что спорить уже не о чем. Увидевший такую власть в другом рано или поздно спрашивает о своей: где она лежит и что с ней делать ему самому. Прежние вопросы можно задавать со стороны, как задают их о любом предмете; этот задают изнутри, потому что спрашивающий сам оказывается тем, о ком спрашивает. Все эти вопросы не стоят рядом, а вырастают один из другого. Спрашивать, докуда власть простирается и сколько она живёт, имеет смысл лишь тогда, когда известно, из чего она сделана, а решить, что с ней делать, может лишь тот, кто знает её состав, её пределы и её срок. Так складывается путь одного понятия: оно выходит из сцены уликой и должно пройти через каждый из вопросов, ни на одном не потеряв себя, хотя на каждом может оказаться уже, чем казалось вначале.

Если свести то, что книга предлагает, к одной мысли, она окажется короче любого из этих вопросов. Одинокое знание и одинокая власть указывают на одно: у общего дела, которому нужно согласие каждого участника, есть место, с которого один решает, что оно не сбудется. Мысль, которой предстоит пройти столько вопросов, полезно иметь в таком виде, чтобы её можно было удержать целиком, не пересказывая всего рассуждения. В самой короткой форме она умещается в два слова.

Достаточно одного.

Чтобы общее дело не сбылось, хватает одного отказа. Формула говорит о том же, о чём гипотеза, но с другой стороны: не о том, кто знает исход в одиночку, а о том, сколько нужно для несбытия. А о том, что нужно, чтобы дело сбылось, она молчит. Зато она идёт против привычки делить несбытие поровну: где обычная речь видит двоих, которые не договорились, формула допускает, что дело решил один. Звучит она как вывод, но за ней пока стоит одна встреча, и всё остальное ещё предстоит обосновать.

О пределах этого предложения надо сказать так же прямо, как о нём самом, потому что короткая формула легко становится шире своего основания. Книга не утверждает, что так устроен всякий совместный исход. Есть общие дела, где отказавшегося можно обойти или заменить другим, и есть дела, где для исхода хватает согласия любого одного из участников, как запертую дверь открывает любой, у кого есть ключ, сколько бы ни отказались остальные. В таких делах власть отказа выглядит иначе. Формулу поэтому надо читать с этой оговоркой: она относится к делам определённого устройства, а докуда простирается власть отказа, остаётся вопросом, а не допущением.

Книга не утверждает и того, что отказывать хорошо. Она описывает власть «нет», а не воспевает её. Привычку считать несостоявшееся неудачей она называет оптикой, но не ставит на её место обратную, по которой несбывшееся лучше сбывшегося. Одним и тем же отказом можно уберечь невиновного, не подписав ложного свидетельства, без которого его не осудить, и можно оставить реку без моста, которого ждали все, кроме владельца земли на том берегу. По одной только власти эти случаи не различить: она показывает, кто решает исход, но не говорит, прав ли он. Судить отказ — отдельная работа, и рассуждение, которое ещё не знает, из чего сделана эта власть, за неё не берётся.

Не утверждает книга и того, что чужое «нет» можно и нужно преодолевать. Здесь не учат ни обходить отказ, ни дожимать его, ни выгодно продавать собственный. Такое руководство было бы всё той же оптикой переговоров, только вооружённой приёмами: в ней чужой отказ никогда не окончателен и лишь ждёт более ловкого довода. Пришедший нашёл бы в нём новые доводы для встречи, исход которой от доводов не зависит, и ничего больше. Вопросы, которые встают перед тем, кому отказали, от этого не исчезают, но они другого рода. Как чужое «нет» обходят — вопрос о пределах его власти, а не о ловкости обходящего. Что делать тому, кто стоит перед отказом, — вопрос о его собственном положении, о том, что остаётся в его руках, когда исход решён не им. Когда отказ вправе сломать — вопрос о праве, а не о силе ломающего.

Загадка одной встречи стала уликой, и разница между ними не в содержании, а в том, чего каждая требует. Загадка останавливает взгляд и не требует ничего, кроме удивления; улика указывает направление и требует проверки, потому что может и обмануть, как обманывает неисправный барометр. У нас в руках не ответ, а гипотеза, и пока она только улика: она обращает взгляд от знания, которое ни о ком, к власти, которую оно выдаёт, но самой власти ещё не показывает. Чем она не станет по дороге, тоже известно: ни похвалой отказу, ни приёмом против чужого «нет», ни законом для всякого общего дела. Выйти же из проверки она может подтверждённой, суженной или опровергнутой, и ни один из этих исходов не решён прежде, чем вопросы заданы. В отличие от той встречи, на этом пути исход не известен никому до последнего шага.

Глава 2. Обнулённый множитель