Суверен отрицания. Тот, кто уже знает

2.2 Способы обнуления

Отнимем у связанного обет и дадим ему взамен должность, которая запрещает такой союз всякому, кто её занимает. Пришедший приносит то же предложение с теми же доводами, разговор идёт так же, и исход по-прежнему известен одному из двоих до первого слова. Отнимем и должность, а взамен дадим прежнее обещание: пусть связанный уже обещал себя другому и держит слово. В разговоре и в исходе снова ничего не меняется. Меняется только то, чем закреплена переменная: сначала обетом, потом порядком, которому подчинено место, потом словом, отданным другому человеку.

Раз замена ничего не меняет, закрепление оказывается не свойством обета, а жестом, который обет совершает наравне с должностью и обещанием. Во всех трёх случаях одна из переменных выведена из встречи прежде, чем встреча началась: её значение установлено не разговором, а тем, что было до него. В записи исхода такая переменная остаётся: её можно назвать, к ней можно обращать доводы, о ней можно спорить, но ход разговора её не сдвигает. Этот жест и есть обнуление: изъятие переменной из игры до игры, при котором её значение закреплено заранее. Имя ничего не говорит о том, из какой материи сделан нуль, и в этом его польза: оно позволяет узнать одно устройство там, где на поверхности лежат несхожие вещи — обет, должность, закон, прежний уговор, болезнь, смерть.

В обете нуль выставляет себе сам держатель, и потому эта материя самая прозрачная. Никто не произносил за него этих слов, и держатся они на нём одном. Связанный несёт именно такой нуль, но обет бывает и совсем частным, без обряда и без торжественных слов. Тот, кто дал себе слово больше не садиться за карточный стол, закрепил своё значение разом для всех партий, в которые его позовут, ещё не зная, кто и когда позовёт: за столом сидят трое, недостаёт четвёртого, партнёры могут уговаривать, и всё же партии с ним не будет.

В роли и должности нуль приходит вместе с местом и держится на месте, а не на человеке. Судья не судит родственника: сколько бы ни просила об этом сторона и насколько бы ни был сам он уверен в своей беспристрастности, это дело у этого судьи не окажется. Правило старое: запрет быть судьёй в собственном деле знало уже римское право, и отвод по родству распространяет его на близких. Врач не выпишет сильного лекарства без показаний: пациент может настаивать, может быть убедителен и даже прав в том, что лекарство ему поможет, но рецепта из рук этого врача он не получит. «Нет» в обоих случаях произносит человек, однако выставлено оно не им и не в эту минуту, а местом, которое он занимает. Знаки у этих нулей разные: отвод охраняет другую сторону дела, а запрет врача может уберечь пациента от вреда и может отнять у него помощь, в которой тот нуждается.

В законе и правиле нуль выставлен общим порядком, который не принадлежит ни одному из участников. Закон, запрещающий продавать спиртное несовершеннолетним, снимает вопрос прежде, чем тот задан: продавец и покупатель могут сойтись в цене и в выборе, но покупка не состоится, потому что одно из двух «да» закон сделал невозможным заранее. От должности такой нуль отличается тем, что не требует ни звания, ни присяги: он ложится на всякого, кто окажется за прилавком, будь то хозяин лавки или случайный сменщик. Охраняет он здесь того самого покупателя, чьё желание отклоняет. Правило премии, по которому заявку, пришедшую после срока, не рассматривают, устроено так же, но знак у него другой. Член жюри, который случайно прочёл опоздавшую заявку и счёл её лучшей из всех, не может сказать ей «да»: для премии её нет.

В прежнем обязательстве нуль выставлен словом, но словом, обращённым не к себе, а к другому: обещано другому, место занято. Танец, уже записанный в бальной книжке за одним партнёром, не достанется второму, даже если оба, и обещавший, и просящий, этого хотят. Автор, обещавший следующую книгу одному издателю, не заключит договора о ней с другим, хотя бы с этим другим они сошлись во всём. Особенность этой материи в том, что нуль выставил сам держатель, а распоряжается им теперь тот, кому обещано. Издатель может отпустить автора, и тогда книга снова свободна; сам автор, оставаясь верным слову, её не освободит.

В невозможности нуль не выставлен никем. Отсутствие, неспособность, смерть закрепляют значение так же надёжно, как обет. Договор, под которым нужны подписи обоих совладельцев, не будет подписан, пока один из них в плавании и вне связи. Дуэт не будет сыгран, пока у пианиста сломана рука, сколько бы ни репетировал скрипач. Примирение двоих, один из которых умер, не состоится, что бы ни понял и ни простил оставшийся. Никто из них не отказывал, и всё же для исхода плавание, перелом и смерть работают в точности как «нет», сказанное до начала разговора.

Порознь эти материи в жизни встречаются редко: отвод судьи записан в законе, запрет врача — в правилах профессии, обещание издателю оформлено договором, за которым тоже стоит закон. Поэтому различать их приходится не по тому, где нуль записан, а по тому, на чём он держится прежде всего, и первый вопрос, который их разводит, — кто выставил нуль. В обете и в прежнем обязательстве его выставил сам держатель, своим словом, хотя во втором случае слово отдано другому. В должности, в законе и в правиле его выставил другой: профессия, законодатель, учредитель премии, то есть порядок, который существовал до держателя и продолжится после него. В невозможности его не выставлял никто: ни плавание, ни перелом, ни смерть не были решением о договоре, дуэте или примирении.

Второй вопрос — добровольно ли держатель несёт свой нуль. Обет и обещание добровольны вполне: их можно было не давать. Должность добровольна наполовину: её принимают по своей воле, но вместе с ней принимают запреты, которых сами не выбирали, и в отдельном деле судья уже не решает, отводить ли себя. Нуль закона держатель несёт независимо от согласия: продавцу не нужно одобрять запрет, чтобы тот действовал. Невозможность согласия не спрашивает вовсе.

Третий вопрос — обратим ли нуль и кто может его снять. Самоналоженный обет может снять, если его вообще можно снять, только тот, кто его наложил. Прежнее обязательство снимает не давший слово, а тот, кому оно дано. Нуль должности держатель не может обратить в «да», оставаясь на месте, а уйдя с места, теряет вместе с запретом и само право решать: у судьи в отставке нет ни отвода, ни дела. Закон отменяет законодатель, и не ради одного случая. Отсутствие и неспособность обратимы ходом обстоятельств, возвращением или выздоровлением, а смерть необратима.

Три вопроса не повторяют друг друга, и никакие две материи не отвечают на них одинаково. Нуль должности выставлен другим, но принят по своей воле; нуль прежнего обязательства выставлен самим держателем, а снять его может только другой; обет и выставляет, и снимает один и тот же человек. И всё же у пяти материй есть общее, и оно важнее различий: значение закреплено до взаимодействия и не зависит от его хода. Обет дан, должность занята, закон принят, танец записан, рука сломана прежде, чем начался разговор, и ничто сказанное в разговоре этих значений не касается. Выбор другой стороны остаётся для этого исхода холостым. Знак нуля при этом может быть любым, а устройство от знака не зависит. Даже обратимый нуль снимается не ходом разговора, а отдельным актом, у которого свой хозяин: издатель отпускает автора не оттого, что второй издатель был красноречив.

Это же условие отделяет нуль от препятствий, которые на него похожи. Занятость, которую можно перенести, сомнение, которое можно рассеять, неудобство, которое можно возместить, тоже мешают делу, и о них тоже бывает известно заранее. Но их значение ещё решается во встрече: занятой может найти время, сомневающийся может убедиться, и то, что скажет другая сторона, ещё способно сделать исход другим. Невозможность стоит в одном ряду с обетом не потому, что она препятствие, а потому, что её значение, как и значение обета, разговор уже не сдвинет.

Не зависит нуль и от того, что чувствует держатель. Судья может сочувствовать родственнику, врач — хотеть помочь, обещавший танец — жалеть о своём обещании, и ни одно из этих чувств нуля не сдвигает. Невозможность доводит эту независимость до края: там нуль выставлен никем, без всякого согласия, а порой и без возврата, и за ним нет ничьей воли. Можно ли говорить о суверене исхода там, где некому хотеть, — вопрос открытый. Но для самого обнуления этот край уже кое-что показывает: раз нуль может выставить перелом, у которого нет ни желаний, ни решимости, нулём переменную делает не чья-то твёрдость, а то, что её значение закреплено. Обнуление — не состояние того, кто говорит «нет», а событие в устройстве дела, и совершиться оно может из любой материи: из слова, из места, из закона, из уговора, из обстоятельства.

2.3 Связать руки — занять трон

Из всех нулей самым непонятным кажется тот, который держатель выставил себе сам и по своей воле. Нуль закона или должности держатель получает от порядка, нуль невозможности — от обстоятельств; здесь же никто ничего не навязывал: у держателя был ход, и он сам его себе закрыл. Привычный счёт свободы видит в этом ущерб без всякой нужды: у кого больше возможностей, тот и сильнее, а кто отказался от части своих, тот себя ослабил. Недаром связанные руки служат в обычной речи образом бессилия. В таком счёте связавший себя выглядит выбывшим: двигаться ему некуда, торговаться нечем, и игру, из которой он будто бы вышел, ведут теперь другие. Ему остаётся ждать, чем они её кончат.

Томас Шеллинг, экономист, писавший о торге и сдерживании, показал в книге «Стратегия конфликта» 1960 года, что этот счёт годится только для того, кто решает в одиночку. Там, где исход зависит от двоих и каждый, выбирая, прикидывает, что сделает другой, возможности одного входят в расчёт другого, и убрать собственную возможность значит изменить чужой расчёт. Отсюда его тезис, звучащий как парадокс: в стратегическом взаимодействии тот, кто лишил себя выбора, не выбыл из игры, а предопределил её исход. Шеллинг говорит об этом и резче: в торге слабость нередко оказывается силой, способность стеснить противника может зависеть от способности связать себя, а сжечь за собой мосты бывает достаточно, чтобы его одолеть. Тезис держится не на хитрости или решимости того, кто себя связал, а на устройстве взаимодействия, в котором ход одного становится обстоятельством для другого.

Первый пример — сожжённые мосты. Армия, переправившись через реку, сжигает мосты за собой. Взятое само по себе, это чистая потеря: у армии был путь назад, теперь его нет, и если бой обернётся против неё, отходить будет некуда. Но бой ведут двое, и для противника эта потеря меняет то, на что он рассчитывал. Он мог надеяться, что сильный натиск заставит армию отойти; теперь отхода нет среди возможных исходов, и натиск, рассчитанный на это, становится для этого исхода холостым ходом. Противнику остаётся выбирать между боем с тем, кому некуда отступать, и отказом от боя. Армия, сжёгшая мосты, не вышла из игры: она закрепила своё значение и тем задала противнику условия, в которых он теперь выбирает.

Рядом с мостами стоит пример, ставший классическим в стратегической литературе тех лет, — «игра в труса». Двое ведут машины навстречу друг другу по одной полосе; кто свернёт, тот уступил, а если не свернёт никто, столкновение обойдётся обоим дороже любой уступки. Пока руль есть у обоих, исход действительно зависит от двоих, и каждый надеется, что свернёт другой. Пусть теперь один из водителей на глазах у второго снимает руль и выбрасывает его в окно. Свернуть он больше не может, даже если захочет, и весь выбор переходит ко второму: свернуть самому или столкнуться. Если столкновение для него хуже уступки, он свернёт. Уступает здесь как раз тот, кто сохранил полную свободу выбора, а отказавшийся от своей получает то, чего добивался. Настоящий ли руль вылетел в окно — отдельный вопрос; пусть здесь он настоящий.

В обоих случаях сделан один и тот же ход, и ему нужно имя. Назовём самообязательством лишение себя выбора как ход против другого: закрепив своё значение, держатель предопределяет совместный исход. По устройству это то же обнуление, выставленное самим держателем и по своей воле, но повёрнутое к другому: нуль выставлен ради того, как тот будет выбирать. Действует такой ход по той же причине, по какой действует всякий нуль: к началу игры он уже выставлен, и ничто из того, что в ней произойдёт, его не сдвинет, так что мосты догорают раньше, чем начнётся бой, а руль лежит на обочине прежде, чем машины сойдутся. Привычный счёт свободы замечает в таком ходе только утраченную возможность и не замечает приобретённого места. Это место и есть трон: занять его значит стать тем, чьё значение решает исход. Пока руль был у обоих водителей, исход решали двое, и трона не было ни у кого. Когда руль выброшен, исход решает закреплённое значение одного, а второй при всей своей свободе выбирает лишь среди того, что ему оставлено.

Предопределить исход, однако, можно в двух смыслах, и в «игре в труса» они совпадают так плотно, что сливаются в один. Первый смысл — власть: исход, зависящий от закреплённого значения, решён, что бы ни выбрал второй. Такая власть есть при всяком нуле, из какой бы материи он ни был сделан. Второй смысл — переговорная сила: нуль одного заставляет второго уступить. Она есть не всегда, а только там, где у второго есть что уступить и где несбытие того, что без этой уступки не состоится, обходится ему дороже, чем она сама. Водитель без руля не просто решил, что сам не свернёт, — он вынуждает свернуть другого, потому что, не свернув, тот лишится большего, чем отдаёт, сворачивая. У водителя есть и власть, и переговорная сила.

Связанный — противоположный случай. Его нуль решает исход встречи так же твёрдо, как выброшенный руль решает, что первый водитель не свернёт: союз не состоится, что бы ни выбрал пришедший. Но ни к какой уступке этот нуль пришедшего не вынуждает, потому что пришедшему нечего уступить, чтобы исход стал другим. Он может смягчить предложение, отказаться от части надежд, согласиться на любые условия, и ничто из этого не откроет союза, закрытого обетом. Сам связанный тоже ничего не требует: его нуль не ставка в торге, и за ним не стоит уступка, которую можно было бы купить. У связанного есть власть и нет переговорной силы, и различие лежит не в нём, а в положении второго.

Поставленные рядом, связанный и водитель вызывают возражение, которое трудно отмести. Власть привычно меряют тем, получает ли держатель желаемое: сильным называют того, у кого дела идут по его воле, и никто не назовёт властью способность добиваться того, чего держатель сам не хочет. Водитель выбросил руль ради того, чтобы свернул другой, и другой свернул; здесь власть видна по результату. Связанному же его нуль может не принести ничего, кроме утраты. Какая же это власть, если держателю от неё плохо? Если власть есть способность получить желаемое, то водитель ею обладает, а связанный нет, и ставить их рядом значит путать власть с одной лишь неподвижностью.

Возражение сливает два вопроса, и ответ на него начинается с того, чтобы их развести. Первый вопрос — от чьего значения зависит исход, второй — совпадает ли исход с тем, чего держатель хочет. Первый решается той же проверкой, какой проверяют всякую зависимость: исход решает тот, чьё другое значение сделало бы исход другим, тогда как при любых значениях остальных он остался бы прежним. Второй решается сравнением исхода с желанием держателя, и проверка зависимости для него ничего не даёт. На первый вопрос водитель и связанный отвечают одинаково: значение закреплено заранее, и никакой выбор второго не сделает другим исход, который от этого значения зависит, — первый водитель не свернёт, союз не состоится. На второй они отвечают противоположно: водитель хотел, чтобы свернул другой, и получил это. Связанный правит исходом и может от этого страдать: чувство пришедшего бывает взаимным, и тогда союз, которого не будет, — несбывшееся и для связанного. Власть у обоих одна и та же, выгода противоположна, и значит, власть над исходом не равна выгоде от него.

Власть и выгода расходятся не только у связанного. Выгода бывает без всякой власти: второй водитель мог свернуть сам, из осторожности, пока руль первого ещё на месте, и первый получил бы желаемое, ничего не решив. Власть бывает без выгоды и там, где нет ни обета, ни чувства. Армия, сжёгшая мосты перед противником, который сильнее и не боится боя, по-прежнему решает, что отступления не будет, но переговорной силы у неё нет, и решает она это себе в ущерб. Даже самообязательство, сделанное ради выигрыша, остаётся ходом, который может не окупиться, и тогда держатель сохраняет власть над исходом, потеряв надежду на выгоду от него. Если мерить власть выгодой, властью пришлось бы назвать удачу водителя, которому не понадобилось выбрасывать руль, и отказать во власти армии, от чьего значения исход зависел на деле.

Отсюда видно, о чём спрашивает слово «суверен», когда его прикладывают к совместному исходу. Суверенитет — вопрос о том, кто решает, а не о том, кому от решения хорошо. Правитель, подписавший указ себе в убыток, остаётся тем, кто его подписал, и решившего не станут искать среди тех, кто от указа выиграл. Смешение двух вопросов прячет суверена ещё глубже, чем он спрятан и без того: того, кто правит исходом, ничего от этого не получая, по выгоде в правителе не узнать. В совместном деле решает тот, за чьим закреплённым значением исход следует при любом выборе остальных, и он суверен этого исхода, рад он ему или нет. Связанный и водитель без руля заняли одно и то же место, только одному оно принесло выигрыш, а другому может стоить того, чего он сам хотел бы. Самоналоженный нуль читался как слабость, пока власть мерили выгодой. Когда власть и выгоду разводят, привычный счёт свободы получает ответ в два хода: связать себя — не слабость, а способ занять трон; но трон не обещает счастья.

2.4 Решение, принятое до встречи

На встрече всё происходит сейчас. Пришедший излагает своё предложение, связанный слушает, переспрашивает, отвечает, и каждое слово и каждая пауза принадлежат этому часу. Обет присутствует здесь только тем, что он сделал с выбором связанного. Сам же он произнесён годы назад и в другом месте, когда пришедшего в этой истории ещё не было и никто не мог знать, что такая встреча когда-нибудь состоится. Тогда он был ответом на вопрос, которого ещё никто не задал, и теперь, когда вопрос наконец задан, ответ давно существует. У нуля, стоящего на месте выбора связанного, появляется прошлое, и вместе с ним со сцены уходит решающий акт. На встрече остаются двое, разговор и исход, а то, от чего исход зависит, случилось не здесь и не сейчас. Сколько бы ни длился разговор, час или целый вечер, весь он лежит по одну сторону от этого акта — после него.

Так устроен не один обет. Нуль, за которым стоит чей-то акт, выставлен в определённый день, до встречи, иногда задолго до неё: обет дан до знакомства, правило принято до спора, место отдано до собеседования. Правило, по которому рекорд в беге на сто метров не засчитывают, если попутный ветер был сильнее двух метров в секунду, записано задолго до забега, после которого о рекорде заспорят, и записано в другом месте другими людьми. Бегун может пробежать быстрее всех, кто бежал до него, судьи могут не сомневаться ни в секундомерах, ни в его силе, но если ветромер показал больше положенного, спор решён теми, кто этого забега не видел и не мог видеть. Здесь от встречи отделён не только решающий акт, но и его автор: составители правила на стадион не выходят, и судьи, отказывающие бегуну в рекорде, не решают, а исполняют решённое без них. Обет отличается тем, что его автор присутствует на встрече сам, но и он решил не здесь, а в тот день, когда обет был произнесён. Так у нуля, кроме материи и того, кто его выставил, обнаруживается ещё и дата, и дата эта предшествует встрече.

Можно возразить, что решение, принятое до встречи, — вещь обычная и сувереном никого не делает. Сторона приходит на переговоры с позицией, обдуманной накануне, продавец дома заранее назначил цену, ниже которой не опустится, и почти всякий, кто идёт на важный разговор, идёт туда с готовым ответом. Если достаточно решить раньше, то суверенов на всякой встрече столько же, сколько участников. Возражение показывает, что одной давности мало. Цена, назначенная накануне, тоже принята раньше, но встреча ещё может её сдвинуть: продавец, услышав довод покупателя или узнав, что дом стоит меньше, чем он думал, может уступить, и разговор ведут именно ради этой возможности. Прошлое такого решения предварительное: решение подготовлено заранее, а окончательно принимается на встрече. Прошлое нуля окончательное: встреча застаёт значение не подготовленным, а закреплённым, и никакой её поворот не возвращает его в обсуждение. Отличает одно от другого не давность, а то, открыто ли решённое для разговора: обет, принесённый накануне, закрыт для него целиком, а цена, назначенная за год до встречи, открыта до последней её минуты.

Сама встреча при этом выглядит симметричной. В записи исхода обе переменные стоят рядом, через запятую, как будто их значения устанавливаются в одну и ту же минуту; времени в этой записи нет, и она не спрашивает, когда закреплено то или иное значение. Сцена устроена так же. На ней видно ровно то, что в ней есть: двое присутствующих, две воли, разговор, в котором каждому дают слово и каждый может ответить. Симметричен и сам порядок разговора: реплики чередуются, доводы встречают возражения, и эта форма, форма совместного обсуждения, сохраняется, обсуждается в ней что-нибудь или нет. Она взята из встреч, где исход и вправду решают двое, и приносит их симметрию с собой туда, где решено заранее. Решающий акт в эту картину не попадает, потому что лежит в прошлом, а сцена показывает только настоящее.

Наблюдатель упускает решающий акт не по невнимательности. Прошлое входит в сцену только своими следствиями, а следствие не несёт на себе даты. «Нет», решённое десять лет назад, и «нет», решённое минуту назад, звучат одинаково, и в самом звучании нет ничего, что бы их различило. Так же датирует решение и язык: он относит его к минуте, когда решение объявлено, и говорит «отказал во вторник» о том, кто во вторник лишь сообщил давно решённое. Участникам на встрече тоже дано только настоящее. Пришедший видит перед собой того, кто слушает его всерьёз, и серьёзность, с какой его слушают, легко принять за открытость исхода. Даже если он знает об обете, знание о прошлом не выводит прошлое на сцену: ему известно, что решение когда-то было, но перед ним не решение, а тот, кто его слушает. Связанный помнит, что обет дан, но помнить не значит совершать: решающий акт и для него остаётся в прошлом, а на встрече он делает лишь то, что видно и пришедшему, — выслушивает, медлит, отвечает, и это те же действия, какими решают.

Прошлое не становится видимым даже тогда, когда его называют вслух. Когда в 1801 году первый министр Уильям Питт-младший склонял короля Георга III снять с католиков ограничения в политических правах, их спор выглядел спором двух воль о мере, которую один считал нужной, а другой нет. Всё, что делало вопрос насущным, принадлежало настоящему: уния с Ирландией, вступившая в силу в начале того же года, и доводы министра о том, что без этой меры ирландских католиков с унией не примирить. Король, однако, держался того, что ответ дан сорока годами раньше: коронационная присяга 1761 года, в которой он обещал хранить установленную законом протестантскую веру, по его убеждению, не позволяла ему согласиться. Уступки не последовало, и Питт ушёл в отставку. Присяга была названа прямо, и всё же в споре она могла явиться только словами, сказанными в этом споре, а такие слова звучат как доводы. Ссылку на давнюю клятву можно оспорить, взвесить, противопоставить ей другие соображения, как всякий довод, и спор о ней снова принимает вид спора двух воль, хотя для того, кто считает себя связанным, спорить уже не о чем.