Папа

Сергей Ланг

Папа

роман

Глава 1. Руки

Утро в Заринске начиналось не со света. Свет зимой приходил сюда поздно, нехотя, будто тоже стоял где-то на остановке и мёрз, переминаясь с ноги на ногу. Сначала просыпался двор. Внизу глухо хлопала подъездная дверь, кто-то скрёб лопатой у мусорных баков, из-за гаражей тянуло угольным дымом и сырой железной пылью. Потом оживал дом: в стене протягивала горло труба, у соседей сверху кашлял мужчина, внизу ругалась женщина с собакой, которой не хотелось выходить на мороз.

Степан Ильич Брагин стоял у кухонного стола и смотрел на банку с огурцами.

Банка была обычная, литровая, с синей крышкой. Такие банки жена раньше закрывала десятками: огурцы, помидоры, лечо, смородину, которую он не любил, но ел, потому что она говорила - витамины. Жены не было уже шесть лет, а банки всё ещё попадались в шкафу, как тихие доказательства того, что когда-то в этой квартире жизнь готовилась впрок.

Он зажал крышку ладонью и повернул.

Крышка не пошла.

Степан Ильич поморщился, перехватил банку поудобнее, упёр донышко в край стола и попробовал снова. В правой руке кольнуло, сухожилия будто натянулись тонкой проволокой, пальцы не удержали металл, и банка чуть не сорвалась. Он успел прижать её к груди, ударился костяшками о столешницу и выругался тихо, без злости к миру, только к рукам.

- Да что ж ты, зараза.

Руки были его главным инструментом. Не голова, не разговоры, не бумаги, которые он всегда недолюбливал, а руки. Этими руками он в молодости снимал коробки передач, подтягивал ремни, менял колёса в снегу, таскал мешки с картошкой, поднимал Лену на плечи, когда она маленькая просила увидеть салют над площадью. Руки знали, где сорвана резьба, где металл устал, где гайка ещё пойдёт, если дать ей не силу, а угол. Он мог на ощупь отличить хороший болт от китайской дряни, мог закрытыми глазами собрать старый карбюратор, мог починить кран так, что сосед потом годами говорил: «Брагин сделал - значит, держится».

А теперь крышка отказывалась.

Он поставил банку на стол, взял нож, поддел край крышки, услышал короткий вздох воздуха. Крышка подалась сразу, почти насмешливо. Огурцы пахнули укропом, чесноком и погребом, которого у них никогда не было. Жена всю жизнь мечтала о доме с погребом, но прожила в двухкомнатной квартире на третьем этаже, где балкон зимой заменял холодильник, а летом - склад всего, что жалко выбросить.

Степан Ильич достал один огурец, положил на блюдце, но есть не стал. Сел у окна. Снизу по двору прошёл мальчишка с рюкзаком, толстый шарф закрывал ему половину лица. За ним, прихрамывая, спешила мать, тащила пакет и что-то говорила ему вслед. Мальчишка не оборачивался.

Степан Ильич смотрел на них и пытался вспомнить, как Лена ходила в школу. Не общо, не фотографией, а так, чтобы целиком: какая была шапка, какой портфель, как она выбегала из подъезда, что кричала с лестницы. Вспомнились варежки на резинке, синий пуховик, нелепый бант на первом сентября и её маленькая ладонь в его руке. Потом память сбилась, перескочила через годы, и Лена уже стояла на кухне взрослая, бледная, с красными глазами, говорила в телефон: «Пап, пожалуйста, приезжай». А он сидел здесь же, за этим столом, глядел в окно и не мог подняться.

Он отвёл глаза.

На холодильнике висел магнит из Барнаула, старый календарик с котёнком и бумажка с номером управляющей компании. Раньше там ещё висела Ленкина детская фотография - она в школьной форме, щербатая, смеётся так широко, будто весь мир ей что-то пообещал. После последнего разговора Степан Ильич снял фотографию и положил в ящик стола. Не потому что злился. Потому что она смотрела на него слишком прямо.

Телефон лежал рядом, чёрный, молчаливый. На экране была трещина в углу, но работал исправно. Степан Ильич взял его, включил, открыл список вызовов. Контакт «Лена» был далеко внизу. Последний исходящий - три месяца назад. Два гудка и сброс. До этого - Новый год. До этого - её день рождения. Каждый раз одно и то же: длинная пустота, потом холодный голос оператора, будто не дочь молчит, а весь город Красногорск закрывает перед ним дверь.

Он не нажал.

На столе лежала папка из поликлиники. Серая, тонкая, с загнутым углом. Вчера ему позвонили из регистратуры и сказали подойти к онкологу по результатам обследования. Слово «онколог» женщина произнесла буднично, как «терапевт» или «окулист», но в ухе у него оно осталось плотным, чужим. Ночью он вставал два раза, пил воду, садился на край кровати и слушал, как за стеной храпит сосед. В груди было сухо и тесно. Он убеждал себя, что врач просто перестраховывается. Сейчас всех гоняют по врачам, всё у них там по протоколам, бумажка к бумажке. Возраст, кашель, похудел немного - вот и направили. Раньше люди жили без всяких снимков, и ничего.

Но утром, когда не открылась банка, он впервые испугался не диагноза, а того, что руки уже знают раньше головы.

Он оделся медленно. Нижняя пуговица на рубашке долго не попадала в петлю. Степан Ильич наклонился, зацепил ногтем край ткани, снова укололо в пальцах. Он застегнул, выпрямился, передохнул. В зеркале в прихожей стоял высокий сухой старик в сером свитере, с впалыми щеками и волосами, которые после сна торчали на затылке, как у мальчишки. Глаза были его, прежние, светлые, внимательные. Всё остальное как будто сделали из него наспех, из более тонкого материала.

- Ну, пошли, - сказал он отражению.

В подъезде пахло кошками, сырой штукатуркой и чьей-то кашей. На втором этаже дверь приоткрылась, выглянула соседка Тамара Петровна, маленькая, широкая, в халате поверх свитера.

- Степан Ильич, вы в магазин? Возьмите хлеба, если не трудно. У меня давление с утра.

- В поликлинику, - ответил он.

Она прищурилась.

- Опять кашель?

- Да так. Бумагу подписать.

- Вы бы Леночке позвонили. Всё один да один.

Он уже поставил ногу на ступеньку, но остановился. Тамара Петровна говорила без злого любопытства. Она знала их жизнь почти всю, видела, как Лена приезжала после похорон матери, как потом ходила по двору с красными глазами, как уехала с маленьким чемоданом и больше не появлялась. В таких домах чужие беды не знают до конца, но слышат по шагам.

- У неё работа, - сказал Степан Ильич.

- У всех работа. Отец один.

Он кивнул так, будто согласился, и пошёл вниз. Дальше говорить было нечем.

На улице мороз оказался мягче, чем казалось из окна. Снег у подъезда был серый, сбитый в жёсткие гребни. Возле магазина разгружали хлеб: мужчина в синей куртке подавал лотки из машины, женщина принимала их, торопилась, потому что из открытой двери тянуло теплом, и на морозе сразу пахло коркой, мокрым картоном, дрожжами. Этот запах всегда нравился Степану Ильичу. В нём было что-то честное: мука, вода, работа, ночь, проведённая кем-то у печи.

Он пошёл к остановке. Заринск лежал вокруг привычный, невысокий, немного обшарпанный, с трубами за домами и тёмными гаражами, которые тянулись к реке. Чумыш отсюда не был виден, но он знал, где река, чувствовал её по воздуху. Зимой она не блестела, не звала, не украшала город. Лежала где-то за серыми заборами, под снегом и льдом, тяжёлая, как старая дорога, которую не расчистили, потому что никто уже не ждёт проезда.

На остановке стояли трое: парень в наушниках, женщина с клетчатой сумкой и старик с палкой, которого Степан Ильич знал в лицо, но не по имени. Автобус подошёл с хрипом, выпустил из себя пар и людей. Внутри было жарко, пахло мокрыми рукавицами и бензином. Степан Ильич сел у окна, положил папку на колени и прижал её ладонью, как будто бумага могла выпасть и потеряться сама.

Город проплывал медленно. Пятиэтажки, киоск с вывеской «Ремонт обуви», двор, где летом мужики играли в домино, закрытая парикмахерская, у которой ещё висела выцветшая фотография женщины с причёской из девяностых. Потом промзона: забор, ворота, трубы, снег с чёрными полосами. Всё было его. Каждый поворот, каждая выбоина, каждый светофор, который слишком долго держал красный на пустой дороге.

И вдруг он подумал, что может увидеть это в последний раз.

Мысль была простой, без звона, почти скучной. Она не ударила. Просто села рядом, как пассажир, который зашёл на остановке и больше не выходит.

Степан Ильич отвернулся от окна и посмотрел на свои руки. На костяшках темнели старые пятна, кожа у большого пальца треснула. Утром он не смог открыть банку. Теперь ему надо было открыть дверь к врачу, сесть на стул и услышать то, что, возможно, уже давно шло за ним по двору, по лестнице, по зимней дороге.

Автобус остановился у поликлиники. Степан Ильич поднялся не сразу. Пропустил женщину с сумкой, парня в наушниках, старика с палкой. Потом взял папку, вышел на мороз и постоял у дверей, пока за спиной автобус не закрылся и не уехал.

Поликлиника была старая, кирпичная, с крыльцом, посыпанным песком. У входа курил мужчина в больничных бахилах, пряча сигарету от проходящей медсестры. На стекле висело объявление о диспансеризации, рядом - листок с просьбой не грубить регистратуре.

Степан Ильич поправил шапку, выдохнул и вошёл.

Глава 2. Бумага

В поликлинике пахло влажными пальто, хлоркой и уставшим человеческим терпением. Этот запах Степан Ильич знал с детства. В нём всегда было что-то одинаковое: люди сидят на стульях, держат в руках бумажки, кашляют в платки, смотрят на двери, за которыми кто-то скажет им, что с ними дальше будет.

У регистратуры спорила женщина в красном пуховике.

- Я через Госуслуги записывалась, вы посмотрите нормально.

- Женщина, я вам третий раз говорю, у меня вас нет.

- Как это нет, если я есть?

Регистраторша подняла глаза. На лице у неё было такое выражение, будто она давно согласилась, что люди существуют неправильно и без уважения к расписанию.

Степан Ильич прошёл мимо, к лестнице. Кабинет онколога был на втором этаже, в конце коридора. Он поднимался медленно, держась за перила. Раньше он не замечал лестниц. Они были просто частью здания, как стены или окна. Теперь каждая ступенька имела вес. На середине пролёта он остановился, сделал вид, что поправляет папку, и перевёл дыхание.

В коридоре сидели пять человек. Мужчина с серым лицом листал телефон. Старушка в вязаной шапке держала на коленях пакет с анализами. Молодая женщина, почти девчонка, смотрела перед собой сухими глазами, рядом с ней сидела мать и гладила её по рукаву. Степан Ильич не хотел смотреть на них долго. У чужой беды есть свой стыд, её нельзя разглядывать.

Он сел у окна. На подоконнике стоял пластиковый цветок в треснувшем горшке. За стеклом виднелся двор поликлиники: голые деревья, скамейка, урна, служебная машина, на крыше которой лежал неровный снег. Двор был пустой и спокойный, как будто здесь не решались судьбы, а просто ждали весны.

Дверь открылась.

- Брагин Степан Ильич.

Он поднялся слишком быстро, перед глазами на миг потемнело. Папка чуть не выпала, он прижал её локтем и вошёл.

Врач был лет сорока пяти, в очках, с короткой бородой и усталым лицом человека, который каждый день говорит людям то, что нельзя сказать легко. На столе лежали снимки, листы, пластиковый стакан с остывшим чаем. Компьютер тихо гудел. На стене висел календарь с видом Алтайских гор - яркое синее небо, снег, солнце, такая красота, которой не бывает в коридорах поликлиники.

- Садитесь, Степан Ильич.

Он сел.

Врач некоторое время смотрел в монитор, потом на бумагу. Степан Ильич успел заметить у него на пальце след от кольца, само кольцо было снято. Глупая подробность, но взгляд зацепился именно за неё. В такие минуты глаз ищет не главное, а то, на чём можно удержаться.

- Пришли результаты КТ и анализов, - сказал врач. - Я буду говорить прямо.

Степан Ильич кивнул.

Прямо он любил. Прямо - это когда без лишнего. Если деталь треснула, говоришь: треснула. Если менять, говоришь: менять. Если не пойдёт, значит, не пойдёт.

Врач начал объяснять. Слова были понятные по отдельности и чужие вместе. Образование. Лёгкое. Распространение. Дообследование. Консилиум. Лечение. Поддерживающая терапия. Нужно уточнить стадию. Нужно не тянуть. Нужно, чтобы рядом был кто-то из близких.

После одного слова всё остальное стало идти мимо, как объявления на вокзале, когда поезд уже ушёл.

Степан Ильич смотрел на ручку в руке врача. Ручка была синяя, дешёвая, с трещиной на колпачке. Врач крутил её между пальцами, потом положил, потом снова взял. За окном кто-то заводил машину, двигатель долго не схватывал, кашлял, захлёбывался, потом всё-таки пошёл ровнее.

- Вы меня слышите? - спросил врач.

- Слышу.

- Я понимаю, что это трудно сразу принять. Но сейчас важно не пропасть. Мы оформим направление. Вам нужно будет приехать в Барнаул на консультацию, потом решим по схеме. Есть варианты, но нужно понимать общее состояние. Вы один живёте?

- Один.

- Родственники?

Степан Ильич посмотрел на край стола. Там была маленькая царапина, будто кто-то водил скрепкой.

- Дочь.

- В городе?

- В Красногорске.

Врач замолчал на секунду. Не от удивления, просто прикинул расстояние.

- Ей нужно сказать.

Степан Ильич поднял глаза.

- Зачем?

Врач снял очки, потёр переносицу.

- Потому что вам может понадобиться помощь. Поездки, лекарства, документы. И просто помощь. Это серьёзный диагноз.

- Я понял.

- Степан Ильич, «понял» - это хорошо. Но вам сейчас нельзя оставаться с этим одному.

Он хотел ответить, что всю жизнь один не был проблемой. Один можно починить кран, сварить суп, сходить в магазин, прожить вечер, похоронить жену, если люди рядом уже разошлись, и дома стало так тихо, что слышно, как остывает батарея. Но врач говорил не про это. Врач говорил про тело, которое теперь могло в любой день потребовать чужих рук.

- Куда расписаться? - спросил Степан Ильич.

Врач вздохнул. Не раздражённо, скорее печально.

- Сейчас медсестра всё распечатает.

Пока принтер за стеной жевал бумагу, врач ещё говорил: про обследование, про обезболивание, про питание, про то, что не надо терпеть, если станет хуже. Степан Ильич кивал. Он привык слушать инструкции. Если человеку говорят, что делать, значит, ещё не всё кончено. Самое страшное - когда уже не дают работы.

Медсестра принесла листы. Он расписался там, где показали, положил бумаги в папку. На одном листе увидел своё имя, год рождения, длинное слово, которое не стал читать до конца. Бумага была белая, чистая. Всё страшное в жизни почему-то часто приходило на чистой бумаге.

- Не откладывайте, - сказал врач на прощание. - И позвоните дочери.

Степан Ильич кивнул.

В коридоре людей стало больше. Кто-то ел яблоко, кто-то ругался по телефону, старушка в вязаной шапке спала, откинув голову к стене. Молодой женщины уже не было, мать тоже ушла. На их месте сидел мужчина в камуфляжной куртке и заполнял бланк, высунув язык, как школьник.

Степан Ильич спустился вниз. У регистратуры женщина в красном пуховике уже не спорила, теперь плакала в телефон:

- Мам, ну я не знаю, они говорят, талонов нет.

Он вышел на улицу. Мороз сразу взял лицо, и стало легче, потому что мороз был понятный. Он не объяснял, не сочувствовал, не просил позвонить родственникам. Просто входил в нос, щипал глаза, заставлял дышать осторожнее.

На лавке у входа сидел тот самый мужчина в бахилах и снова курил.

- Закурить не найдётся? - спросил он машинально.

- Не курю, - ответил Степан Ильич.

- Правильно. Я вот тоже бросил.

Мужчина затянулся и усмехнулся сам себе. Степан Ильич почему-то сел рядом. Не потому что хотел разговаривать. Просто ноги попросили лавку.

- Давно бросили? - спросил он.

- Каждый день бросаю. С утра до обеда держусь, потом жизнь начинается.

Степан Ильич посмотрел на него. Мужчина был лет пятидесяти, с красными веками и жёлтыми пальцами. На шапке у него лежала тонкая крупа снега.

- Жизнь, она такая, - сказал мужчина. - Пока не тронешь, вроде ничего. А тронешь - воняет.

Степан Ильич не улыбнулся, но фраза почему-то осталась. Они посидели молча. Из поликлиники выходили люди, входили другие. У всех были лица, с которыми они ещё не решили, как теперь жить.

- Вы далеко? - спросил мужчина.

- Домой.

- Это хорошо. Домой всегда ближе.

Степан Ильич хотел сказать, что не всегда. Что иногда дом есть, а ближе от этого не становится. Но мужчина уже поднялся, затоптал сигарету и пошёл к крыльцу.

Степан Ильич достал телефон. Палец сам нашёл контакт «Лена». На экране высветилось её имя, простое, короткое, как когда-то на школьных тетрадях: «Лена Брагина». Она давно была не Брагина, после развода оставила фамилию мужа или вернула девичью - он точно не знал. В телефоне она осталась так, как он записал много лет назад.

Он нажал.

Гудок пошёл не сразу. Сначала тишина, потом короткий электронный щелчок, потом длинный сигнал. Один. Второй. Третий.

Степан Ильич смотрел на снег у своих ботинок. Сигналы шли ровно, терпеливо, как будто где-то там, в Красногорске, телефон лежал на столе и честно делал свою работу. Он представил Лену: она видит имя, смотрит на экран, ждёт, пока перестанет. Или телефон в сумке, или она на совещании, или просто занята. Человек всегда может придумать другому оправдание, если сам боится правды.

Сигналы закончились. В трубке заговорил чужой женский голос, предлагая оставить сообщение.

Степан Ильич нажал отбой.

Некоторое время он сидел с телефоном в руке. Потом убрал его в карман, поднялся и пошёл к остановке. Папка под курткой касалась груди. Бумага была тонкая, но казалось, что он несёт железную деталь, слишком тяжёлую для одного.

Автобус пришёл не скоро. За это время снег усилился, мелкий, сухой, почти невидимый. Он ложился на шапку, на плечи, на объявления у остановки. На одном объявлении кто-то продавал диван, на другом искали кошку по кличке Муся. Степан Ильич прочитал про кошку два раза. Серая, пушистая, глаза зелёные, очень просим вернуть, дети плачут.

Он подумал, что кошку, может, найдут.

А потом пришёл автобус, и он поехал домой.

Глава 3. Не отвечает

Дома было тепло и пусто. Тепло держалось от старых батарей, пустота - от всего остального.

Степан Ильич повесил куртку на крючок, снял шапку, поставил ботинки на газету у двери. Жена всегда ругалась, если он проходил в кухню в уличной обуви. После её смерти он несколько раз проходил нарочно, будто проверял, появится ли голос из комнаты: «Стёпа, ну сколько можно?» Голос не появлялся. Потом он перестал. Не из дисциплины, из уважения к тишине.

Папку он положил на стол и долго не снимал с неё руки. Бумаги внутри будто дышали. Он понимал, что надо поесть, выпить таблетки от давления, позвонить в Барнаул по направлению, узнать, когда ехать. Всё это были действия, которые можно записать в столбик и выполнить. Список всегда успокаивал: если есть пункты, значит, жизнь ещё разбирается на задачи.

Но первым пунктом в голове стояло не «Барнаул».

Первым было «Лена».

Он налил чай, но забыл положить заварку. Получилась горячая вода с запахом старой кружки. Степан Ильич всё равно сел и отпил. На стене тикали часы. В соседней квартире включили телевизор, какой-то мужской голос бодро говорил о скидках. Снизу хлопнула дверь подъезда.

Он достал телефон.

Контакт открылся сразу, потому что он так и не вышел из него после поликлиники. «Лена». Под именем - номер, мессенджер, старые сообщения. Последнее от него было короткое: «С днём рождения. Здоровья тебе». Без ответа. До этого: «С Новым годом». Без ответа. Ещё раньше она прислала ему одну фразу, почти год назад: «Не надо мне звонить, пап. Я не могу сейчас». Он тогда прочитал и долго сидел в темноте, потому что «сейчас» у неё тянулось уже много лет.

Степан Ильич нажал вызов.

Гудки пошли длинно, пусто. Он представил, как они идут через вышки, провода, серверы, через холодный воздух между Заринском и Красногорском, через всю страну, которая огромная на карте и ещё больше, когда человек не хочет брать трубку. Гудки дошли. Там, на другом конце, телефон молчал.

- Лен, - сказал он в пустоту, пока связь ещё не сбросилась.

Голос получился чужой, хриплый. Он испугался, что если она вдруг ответит, он не узнает, что сказать.

Она не ответила.

Он положил телефон экраном вниз, но почти сразу перевернул обратно. Открыл сообщения. Написал: «Лена, мне надо с тобой поговорить».

Посмотрел.

Стер.

Написал: «Лена, я заболел».

Стер быстрее, будто фраза могла сама отправиться и испортить всё окончательно.

Написал: «Я приеду».

Долго смотрел на эти два слова. В них было слишком много наглости. Он не имел права так писать человеку, к которому не приехал тогда, когда она просила. Он не имел права появиться у её двери с больной грудью и сказать: теперь давай разговаривать, потому что у меня времени мало. Болезнь не делала его правее. Она просто подгоняла.

Он стер и это.

В ящике стола лежала фотография. Степан Ильич открыл ящик не сразу. Сначала перебрал ненужные вещи сверху: старые квитанции, батарейку, отвёртку с треснувшей ручкой, пачку скрепок, карточку из магазина, где он уже два года не был. Фотография лежала в конверте от коммунальных платежей. Он достал её двумя пальцами.

Лене на снимке было лет семь. Первый класс, белые банты, коричневое платье, букет гладиолусов почти выше неё. Она стояла у школы, щурилась от солнца и смеялась. Он помнил тот день лучше, чем хотел. Жена суетилась, поправляла ей воротник, говорила: «Не сутулься, Леночка». Лена тянула его за рукав: «Пап, а ты точно после линейки меня заберёшь?» Он тогда работал в смену, отпросился на два часа, начальник ворчал, но отпустил. И он забрал. Стоял у ворот, когда она выбежала, и она сразу нашла его среди взрослых. Дети умеют находить своих, пока взрослые не научат их сомневаться.

Годы пошли дальше. Лена выросла: вытянулась, стала угловатой, резкой, всё делала с вызовом. Потом уехала учиться в Барнаул, из Барнаула - в Новосибирск, дальше - куда-то ещё, пока однажды не оказалась в Подмосковье. Между этими точками была жизнь, которую Степан Ильич часто видел уже после, по следам: по её усталому голосу, по редким приездам, по фотографиям в телефоне, где она улыбалась не ему, а кому-то за кадром.

Она вышла замуж рано. Он не одобрял. Муж ему сразу не понравился: слишком гладкий, слишком говорливый, руки мягкие. Степан Ильич тогда сказал жене: «Ничего путного». Жена ответила: «Ты всех мужиков возле неё так будешь мерить?» Он промолчал. Мерил, конечно. И ни один не подходил.

Потом у Лены началась беда. Как именно она началась, Степан Ильич до сих пор не умел думать целиком. Были звонки ночью. Были её слёзы, которые она пыталась проглотить, чтобы говорить ровно. Было слово «больница». Был муж, который «не приехал, потому что дела». Была её просьба:

«Пап, пожалуйста, приезжай».

Он тогда сидел на кухне. Жена умерла весной. В квартире ещё пахло её лекарствами, в шкафу висели её халаты, и он боялся открывать дверцу, потому что ткань сохраняла форму плеч. Он пил уже третий день. Не так, чтобы валяться, а тихо, по-мужски, как ему тогда казалось: налил, выпил, помолчал, снова налил. На работе взял отпуск, потому что не мог смотреть на людей. Телефон Лены лежал у уха, её голос был тонкий, сорванный, совсем не взрослый.

«Пап, я не могу одна. Приезжай».

А он смотрел на клеёнку на столе, на маленькую прожжённую точку от сигареты, которую жена когда-то не заметила, и внутри у него было пусто. Не тихо, не спокойно, а именно пусто, как в гараже после пожара.

Он сказал:

«Лена, ты сама выбирала».

Там, в трубке, стало так тихо, что он услышал своё дыхание.

Потом она спросила:

«Что?»

Он мог исправить. Мог сказать: «Доченька, прости, я сейчас соберусь». Мог надеть куртку, выйти к такси, поехать на вокзал, хоть ползком добраться. Мог просто сказать: «Я с тобой». Но он испугался. Её боли, своей пустоты, дороги, людей, больницы, необходимости быть отцом, когда сам чувствовал себя дырой в стене.

Он повторил:

«Ты взрослая. Сама выбирала».

Она больше не просила.

После этого у них ещё были разговоры, но уже не те. Она говорила ровно, как с диспетчером. Потом реже. Потом почти перестала.

Степан Ильич положил фотографию на стол. Маленькая Лена смеялась под гладиолусами. Он прикрыл снимок ладонью.

В дверь позвонили.

Он вздрогнул, будто его поймали на чём-то. Пошёл открывать. На пороге стоял Виктор Сергеевич с четвёртого этажа, бывший электрик, в шапке, съехавшей на одно ухо. В руках держал пластиковый пакет.

- Степаныч, ты дома? Слушай, у меня автомат опять выбивает. Глянешь? А то эта управляйка, пока дождёшься, я уже свечки куплю.