Папа

Глава 4. По земле

Собираться оказалось труднее, чем ехать в молодости на две недели к морю.

Тогда всё было просто. Жена складывала вещи, Лена бегала по квартире и пыталась взять с собой то куклу, то мяч, то камень, который нашла во дворе и объявила счастливым. Степан Ильич ругался, что сумка не резиновая, потом сам запихивал туда лишние тапочки, банку кофе, складной нож, моток проволоки, потому что в дороге всякое бывает. Жена смеялась: «Ты не на отдых едешь, а в эвакуацию». Он отвечал: «Зато у нас всё есть». И действительно, у них тогда было всё: деньги, билеты, молодость, дочь, которая засыпала у него на плече в автобусе, и жена, живая, сердитая, тёплая.

Теперь на табурете лежала одна дорожная сумка, и Степан Ильич не знал, что в неё положить, чтобы не выглядеть человеком, который едет умирать.

Сначала он сложил бельё. Потом вынул половину. Потом снова положил. Взял тёплый свитер, тот самый серый, который Лена когда-то привезла ему из Москвы, ещё до полной тишины между ними. Свитер был дорогой, мягкий, он берег его «на выход» и почти не носил. Теперь выход получался длинный.

Лекарства он разложил по пакетам. От давления, от кашля, обезболивающее, которое врач велел не терпеть, таблетки с названиями, похожими на иностранные станции. Медицинские бумаги сложил в отдельную папку, потом подумал и завернул папку в целлофановый пакет. Бумага должна быть сухой. Сухая бумага в России всегда важнее мокрого человека.

Паспорт проверил три раза. Деньги пересчитал. Наличных было немного, но на дорогу и пару дней хватало, если не шиковать. Карту положил во внутренний карман куртки, потом переложил в сумку, потом снова в карман. Старая привычка водителя: важное должно быть при себе, но не всё в одном месте.

Адрес Лены он нашёл в блокноте. Когда она покупала квартиру, он переводил ей часть денег. Она тогда ещё разговаривала с ним почти нормально, коротко, но без льда. «Пап, потом верну». Он сказал: «Не надо». Она ответила: «Не начинай». Адрес она прислала сообщением, а он переписал на бумагу, потому что телефонам не доверял. Красногорск, улица, дом, корпус, квартира. Почерк у него был крупный, угловатый. Он посмотрел на цифры и вдруг испугался, что может забыть их в дороге. Переписал ещё раз на отдельный листок и сунул в паспорт.

Фотографию Лены в первом классе положил в боковой карман сумки. Потом достал и переложил в нагрудный карман рубашки. Потом снова вынул. Сидел с ней у стола и смотрел, как маленькая девочка смеётся под гладиолусами.

- Ну что, Ленка, - сказал он тихо. - Поедем?

Фотография не ответила. Ответов от неё он давно не получал.

Билет он пытался купить через телефон. Сайт открылся не сразу, требовал пароль, потом код, потом ещё что-то, что пришло в сообщении мелкими цифрами. Степан Ильич щурился, попадал пальцем не туда, злился, возвращался назад, снова терял страницу. Через двадцать минут телефон предложил ему подтвердить, что он не робот. Он посмотрел на экран и сказал:

- Сам ты не робот.

Пришлось идти на вокзал в Барнаул через автостанцию и кассы, а до Барнаула ещё надо было добраться из Заринска. В этом была странная справедливость: дорога начиналась не с большого поезда, а с обычного автобуса, с облезлой остановки и людей, которые ехали по своим делам. Всё по земле, всё как положено.

До автостанции его довёз соседский племянник Сашка, работавший в такси без шашечек. Тамара Петровна всё-таки заметила сумку и подняла шум на весь подъезд.

- Вы куда это, Степан Ильич?

- К дочери.

Она сразу перестала шуметь. Постояла, прижимая к груди пакет с мусором, потом сказала:

- Ну и правильно.

Он хотел пройти мимо, но она вдруг добавила:

- Позвоните ей с дороги.

- Позвоню.

Они оба знали, что это слово ничего не обещает.

Сашка приехал на старой белой машине, в которой пахло освежителем «морской бриз», бензином и вчерашними семечками. Ему было лет тридцать, он всё время поглядывал в телефон, но со Степаном Ильичом говорил уважительно. Видимо, мать велела.

- До Барнаула потом? - спросил он, закидывая сумку в багажник.

- Сначала автостанция.

- А дальше?

- Поезд.

- До Москвы?

- До Москвы. Потом в Красногорск.

Сашка присвистнул.

- Далековато. Вы бы самолётом, Степан Ильич. Сейчас рейсов полно, четыре часа - и там. Я мамку в прошлом году отправлял, она боялась, потом говорит: лучше, чем в поезде трое суток ноги тухлить.

- Не полечу.

- Дорого?

- Нет.

Сашка посмотрел в зеркало.

- Боитесь?

Степан Ильич молчал. Машина выехала со двора, подпрыгнула на яме. У гаражей стояли мужики, курили, обсуждали что-то у открытого капота. Один поднял руку, Степан Ильич кивнул.

- Боюсь, - сказал он наконец.

Сашка, кажется, не ожидал честного ответа.

- Высоты?

- Нет.

- А чего?

Степан Ильич посмотрел на дорогу. Асфальт шёл между серыми домами, потом к выезду, дальше к полям, дальше туда, где город уже не держал человека своими привычными углами.

- Остановки нет, - сказал он.

Сашка хмыкнул.

- Так в поезде тоже не выйдешь где хочешь.

- В поезде земля под тобой. Рельсы. Станции. Люди. Дверь в тамбур. Если что, можно стоять и смотреть. А самолёт... - Он поискал слово и не нашёл подходящего. - Железо без земли.

Сашка некоторое время ехал молча. Потом сказал уже тише:

- Ну да. Я тоже когда взлетаем, думаю: кто это вообще придумал, чтобы такая дурында по воздуху летала.

Степан Ильич почти улыбнулся.

- Молодые быстро привыкают.

- Не ко всему.

Они проехали мимо рынка. У прилавков стояли женщины в пуховиках, продавали мёд, носки, сушёную рыбу, соленья. Откуда-то пахло жареными пирожками. Дальше пошли частные дома, заборы, поленницы, собаки на цепях. Над городом висело низкое небо, ровное, тяжёлое, будто кто-то накрыл Заринск серой крышкой и забыл приподнять.

Степан Ильич смотрел в окно и думал, что самолёт действительно был бы быстрее. Четыре часа - и Москва. Ещё час-два - Красногорск. Можно было бы утром выйти из дома, вечером стоять у её подъезда. Быстро, чисто, без разговоров с чужими людьми, без ночей в вагоне, без лишних мыслей. Но в этой быстроте было что-то нечеловеческое. Он не мог просто перенестись к Лене, как вещь. Ему надо было доехать. Пройти расстояние телом, ногами, дыханием, болью. Может быть, потому что когда-то он не прошёл его вовсе.

Автостанция была маленькая, с грязными стеклянными дверями и запахом кофе из автомата. На стене висело расписание, часть рейсов была зачёркнута бумажными полосками. Люди стояли с сумками, пакетами, коробками. Где-то плакал ребёнок, мужчина в камуфляже ругался по телефону, бабушка считала мелочь у кассы.

Сашка помог донести сумку.

- Вы точно нормально? Может, я до Барнаула докину? Всё равно день свободный.

- Не надо. Спасибо.

- Да мне не трудно.

- Я поеду как все.

Сашка пожал плечами. Молодым трудно понять, почему старики иногда отказываются от удобного. Они думают, что это гордость или вредность. А часто человек просто держится за порядок, потому что если чуть отступит, развалится дальше.

Перед посадкой Степан Ильич отошёл к окну. Позвонил Лене.

Гудки шли долго. Он смотрел через стекло на автобус с табличкой «Барнаул», на водителя, который пил чай из термоса, на женщину, поправлявшую ребёнку шапку.

Лена не ответила.

Он хотел оставить сообщение. Хотя бы одно. Сказать: «Лен, я еду». Или: «Леночка, если можешь, возьми трубку». Или самое страшное: «Я тогда должен был приехать». Но голос оператора прозвучал, и он сбросил.

В автобусе было тесно и жарко. Сумку пришлось поставить между ног. Рядом села женщина лет шестидесяти, крепкая, с круглым лицом, в руках держала коробку с тортом.

- Не помну? - спросила она, устраивая коробку на коленях.

- Нет.

- Внуку везу. Пять лет. Заказал с машинкой. Сейчас дети хитрые, им простой торт уже не торт.

Степан Ильич кивнул.

- У вас внуки есть?

- Нет.

- Дети?

- Дочь.

- Далеко?

- В Красногорске.

- Ой, батюшки. Это ж Москва почти.

- Почти.

Женщина посмотрела на него с обычным дорожным интересом, без злобы.

- В гости?

Степан Ильич опустил глаза на сумку.

- Да. В гости.

Автобус тронулся. Заринск стал отходить назад не сразу. Сначала потянулись те же дворы, магазины, остановки, за ними - гаражи, промзона, окраина, где город уже не кончался, а истончался. За последними домами открылась белая земля. Поля лежали ровно, с редкими чёрными кустами, и дорога шла через них тёмной лентой, будто кто-то провёл по снегу пальцем.

Женщина с тортом рассказывала про внука, про дочь, которая «вся в работе», про зятя, который хороший, только молчит много. Степан Ильич слушал. Ему нравилось, что она говорит не с ним, а рядом с ним. Такие разговоры в дороге не требуют ответа, они просто помогают времени идти.

- А дочь-то вас ждёт? - спросила женщина вдруг.

За окном мелькнул указатель, за ним - посадка, за посадкой - поле.

- Не знаю, - сказал Степан Ильич.

Женщина повернула голову.

- Как это?

Он хотел придумать что-нибудь лёгкое. Сказать, что сюрприз, что не предупредил, что телефон сел. Но в автобусе было жарко, дорога уже началась, и ложь показалась тяжёлой.

- Мы давно не говорили.

Женщина помолчала. Потом поправила коробку с тортом.

- Давно - это сколько?

- По-настоящему? Лет шесть.

- А едете.

- Еду.

Она не стала спрашивать почему. Это было хорошо. Вместо этого сказала:

- Значит, надо.

Он посмотрел на неё. Лицо у неё было простое, усталое, с мелкими морщинами у глаз. Такой человек не утешает красиво. Такой человек просто знает, что иногда дорога начинается раньше объяснений.

В Барнаул они приехали к вечеру. Небо потемнело, снег стал гуще. Автобус въехал в город, где огни были ярче, машины быстрее, люди на остановках злее от холода. Степан Ильич вышел последним. Женщина с тортом пожелала ему доехать и сказала:

- Позвоните дочери. Даже если молчит. Всё равно звоните.

Он кивнул.

На железнодорожном вокзале было многолюдно. Под потолком висели электронные табло, объявления накладывались одно на другое, по полу катились чемоданы. Степан Ильич купил билет до Москвы с пересадкой, потому что прямой удобный поезд уходил не в тот день, а ждать он не хотел. Кассирша, молодая, с красными ногтями, спросила:

- Вам нижнее место?

- Нижнее.

- Пенсионное удостоверение есть?

Он подал документы. Она быстро застучала по клавишам.

- Самолётом дешевле могло быть, если заранее, - сказала она без участия, просто чтобы заполнить паузу.

- Не летаю.

- А, - сказала кассирша. - Бывает.

В этом «бывает» было всё, что ему требовалось от чужих людей: не понимать, но и не лезть.

До поезда оставалось почти два часа. Он сидел в зале ожидания, держал сумку между коленями и смотрел на людей. Молодой парень спал, обняв рюкзак. Две женщины ели курицу из контейнера. Солдат говорил по видеосвязи с ребёнком и всё повторял: «Папа скоро». Старик в кепке считал таблетки на ладони.

Степан Ильич достал фотографию Лены. Посмотрел и убрал. Потом достал телефон.

На этот раз он не стал звонить. Открыл сообщение и написал:

«Лена, я еду к тебе».

Палец завис над кнопкой отправки.

Он сидел так долго, что экран погас. Тогда он включил его снова, прочитал фразу и понял, что она звучит как вторжение. Как будто он снова решает за неё: я еду, а ты разбирайся. Он стер сообщение.

Потом написал другое:

«Лена, мне надо тебя увидеть».

Стер.

Потом только:

«Прости».

На это слово он смотрел дольше всего. Оно было правильное, но маленькое. Слишком маленькое для той ночи, для её голоса, для его фразы, для шести лет тишины. Слово «прости» часто говорят тогда, когда хотят, чтобы стало легче тому, кто виноват. А ему не должно было стать легче.

Он стер и его.

Когда объявили посадку, Степан Ильич поднялся. Сумка оказалась тяжелее, чем дома. Или он стал слабее за день. На платформе было холодно, под ногами скрипел снег, поезд стоял длинный, тёмный, с жёлтыми окнами. Из открытых дверей шёл пар, проводница в синей форме проверяла билеты, люди поднимались по ступенькам, исчезали внутри вагонов, будто дорога проглатывала их по одному.

Степан Ильич оглянулся.

Барнаул он не знал так, как Заринск, но всё равно это была последняя большая точка рядом с домом. Дальше начиналась страна, длинная, ночная, чужая и своя одновременно. Где-то далеко за полями оставался Чумыш, двор, банка с огурцами, Тамара Петровна, соседский щиток, поликлиника с пластмассовым цветком на подоконнике. Всё, что держало его жизнь на месте.

Он вошёл в вагон.

Место было нижнее, боковое. Он поставил сумку под полку, снял куртку, сел и положил ладони на колени. Руки дрожали слегка, почти незаметно. Поезд стоял ещё несколько минут. За окном люди прощались, кто-то махал, кто-то курил у столба, кто-то бежал вдоль вагона с пакетом.

Телефон в кармане молчал.

Степан Ильич достал его, проверил связь, открыл контакт «Лена» и не нажал. Потом убрал.

Поезд дёрнулся. Медленно, тяжело, будто тоже не хотел сразу расставаться с землёй под колёсами. Платформа поехала назад. Жёлтые фонари растянулись в мокрые полосы. Потом вокзал начал уходить, люди стали меньше, огни реже, и за окном появилась тёмная равнина.

Степан Ильич сидел, не раздеваясь до конца, и смотрел в стекло. В нём отражался старик с дорожной сумкой, папкой в боковом кармане и фотографией дочери у сердца.

Он ехал по земле.

Глава 5. Первый вагон

Поезд набирал ход медленно, с тяжёлым металлическим вздохом, будто ему самому надо было привыкнуть к мысли, что впереди не одна ночь и не один город. За окном ещё тянулись барнаульские фонари, редкие склады, заборы, снег у путей, тёмные пятна деревьев, а потом всё это стало отходить назад ровной мутной полосой. Степан Ильич сидел на нижней боковой полке и держал ладони на коленях. Куртку он снял, но не убрал далеко, положил рядом, словно мог в любую минуту передумать, подняться и выйти.

Никто его не держал. Никто не ждал. Именно это и было самым тяжёлым.

Вагон жил своей обычной дорожной жизнью, которая начиналась ещё до того, как люди успевали запомнить лица друг друга. Где-то стучали ложкой о стакан, сверху шуршал целлофановый пакет, мужчина у туалета пытался протиснуться с чемоданом и тихо ругался, проводница в синей жилетке шла по проходу, проверяя билеты у тех, кто вошёл в последнюю минуту. Пахло мокрой шерстью, курицей, дешёвым кофе из пакетика, свежим бельём и старым железом, которое не выветривалось из поездов никогда.

Степан Ильич вынул из кармана билет, хотя проводница уже проверила его у входа. Просто пальцам нужно было что-то держать. Бумага была тёплая от руки. Фамилия, имя, отчество, номер вагона, место, станция отправления, станция назначения. В этой бумаге всё было яснее, чем в жизни: откуда, куда, во сколько. Человек сам внутри себя так не умел. Он знал откуда и почти знал куда, но не понимал, что скажет, когда доберётся.

Напротив, на нижней полке у окна, женщина лет шестидесяти раскладывала еду. Делала она это с такой обстоятельностью, будто не в поезде ехала, а принимала гостей у себя на кухне. На столике появилась скатёрка из тонкого пакета, контейнер с котлетами, два варёных яйца, чёрный хлеб, соль в коробочке от леденцов и маленькая бутылка с водой. Женщина была полная, в вязаной кофте, с сильными руками и усталым лицом. Лицо у неё было такое, какое бывает у людей, которые много лет ездят куда-то помогать детям и уже не спрашивают себя, рады им там или просто удобно.

- Вы чай будете? - спросила она, заметив, что Степан Ильич смотрит не на неё, а сквозь столик.

- Позже, - сказал он.

- Позже все говорят, а потом кипяток кончается. Я вот сразу. Дорога любит, чтобы всё заранее.

Она достала стакан в подстаканнике, свой, домашний, с потемневшей ручкой, и пакетик чая.

Степан Ильич кивнул. Он не хотел разговаривать, но в поезде молчание не принадлежало человеку полностью. Тут чужие локти, чужие пакеты, чужие ноги у твоего лица ночью. Тут всё равно рано или поздно узнавали, кто куда.

- До Москвы? - спросила женщина.

- До Москвы. Потом дальше.

- К кому?

Вопрос был не любопытный. Дорожный. Как «соль передайте».

- К дочери.

Женщина сразу смягчилась.

- Хорошо. Дети когда рядом - тоже забота, когда далеко - другая забота. У меня сын в Омске. Внуки. Каждые два месяца езжу, будто на работу. Невестка хорошая, но молодая. У молодых всё быстро: суп быстро, ребёнка в сад быстро, мать родная быстро, свекровь ещё быстрее.

Она сама усмехнулась и положила на хлеб котлету.

- Вас ждёт-то дочь?

Степан Ильич опустил билет на колено. За окном последние огни стали совсем редкими, стекло потемнело, и в нём отразилось его лицо: серое, упрямое, с глубокими складками у рта. Он мог сказать «ждёт». Мог сказать «не знает». Мог сказать правду, но правда была неудобная для первого часа в вагоне.

- Дочь всегда ждёт, - сказал он после паузы.

Женщина посмотрела на него внимательнее. Ответ был слишком ровный.

- Это вы красиво сказали. В жизни по-разному.

- В жизни всё по-разному.

Она не стала добивать вопросом. Разломила яйцо, посолила, протянула половину.

- Берите. Домашнее.

- Спасибо. Я не хочу.

- Не хотите - потом захотите.

Она положила половинку яйца на край контейнера, будто всё равно оставила за ним право передумать.

С верхней полки свесилась рука в серой толстовке, потом голова молодого парня. Парень был лет двадцати пяти, с короткой стрижкой, наушником в одном ухе и лицом человека, который не собирался ни с кем знакомиться, но уже всё слышал.

- Извините, а зарядка есть у кого? - спросил он.

Женщина сразу полезла в сумку.

- У меня старый разъём, наверное, не подойдёт. У тебя какой?

- Тайп-си.

- Господи, язык-то какой. Раньше было: вилка, розетка, провод. Сейчас всё как диагноз.

Парень улыбнулся. Степан Ильич достал из бокового кармана сумки зарядник.

- Посмотри.

Парень взял, проверил.

- Подходит. Спасибо.

- Вернёшь.

- Конечно.

Он спустился ловко, почти бесшумно, воткнул телефон у столика и сел на краешек полки. На экране мелькнули сообщения, фотографии, карты, какие-то яркие значки. Степан Ильич смотрел на его пальцы: быстрые, уверенные, будто они разговаривали с миром лучше, чем голос.

- До куда? - спросила женщина.

- До Новосибирска, потом до Тюмени. Работа.

- Молодой ещё, а уже работа по ночам.

- Сейчас все так.

- Все так не бывает. Просто вам сказали, что все, а вы поверили.

Парень хмыкнул, но не обиделся. В поезде чужие слова редко попадали в самую боль сразу, сначала они стучали рядом, как колёса.

Проводница принесла бельё тем, кто его брал. Степан Ильич взял свой пакет, распечатал и разложил простыню. Простыня оказалась тонкая, жёсткая, пахла прачечной и чем-то металлическим. Он наклонился, чтобы заправить край под матрас, и в боку потянуло. Не резко, без крика, но глубоко, как будто кто-то внутри положил тяжёлую ладонь и медленно нажал. Он замер, переждал, выпрямился не сразу.

Женщина заметила.

- Спина?

- Да так.

- У меня тоже. В поезде спина сразу вспоминает, что она есть.

Он кивнул. Болезнь удобнее было прятать среди обычных старческих жалоб. Спина, давление, суставы, сердце, бессонница - у каждого была своя причина не вставать быстро. Рак среди этих слов сидел тихо, как чужой в общей очереди.

Поезд раскачивался всё увереннее. Свет в вагоне сделали мягче, кто-то начал переодеваться, кто-то доставал тапочки, кто-то звонил домой: «Да, сел. Да, нормально. Да, поел». Эти одинаковые разговоры наполняли вагон коротким теплом. Люди сообщали близким не новости, а своё существование: я в пути, я ещё есть, за меня можно не бояться следующие несколько часов.

Степан Ильич достал телефон.

Экран показал половину батареи. Связь была. Контакт «Лена» он не открывал, но знал, где тот лежит. В телефоне всё лежало ровно: имена, цифры, даты. Только человек на другом конце мог не поднять трубку, и вся ровность сразу становилась издевательством.

Женщина напротив заметила телефон.

- Позвоните дочери. Скажите, что едете. Они волнуются, даже когда делают вид, что не волнуются.

- Позже.

- Позже - плохое слово. Я с сыном так всю жизнь. «Позже позвоню», «позже поговорим», «позже приеду». А потом позже становится датой на памятнике. Вы уж простите, я прямая.

- Ничего.

Он убрал телефон. В кармане аппарат стал тяжёлым.

Парень в серой толстовке поднял глаза от экрана.

- А если человек не хочет разговаривать?

Женщина посмотрела на него с интересом.

- Это ты про кого?

- Да так. Вообще.

- Вообще люди много чего не хотят. Работать не хотят, лечиться не хотят, правду слышать не хотят. Но иногда надо.

- А если ему больно?

- Тогда тем более надо аккуратно.

Парень пожал плечами.

- Аккуратно редко получается.

Степан Ильич посмотрел на него. Молодой говорил вроде о себе, но попал рядом. Слово «аккуратно» не подходило к тому, что было между ним и Леной. Там уже ничего нельзя было взять двумя пальцами и переставить на место. Там надо было поднимать руками, а руки дрожали.

За окном пошёл снег. Не сильный, не тот, который валит стеной, а мелкий, дорожный, почти горизонтальный. Он летел в жёлтом свете редких фонарей, исчезал во тьме и снова появлялся, когда поезд проходил очередной полустанок. На платформах стояли люди, закутанные в капюшоны, с пакетами, с детьми, с лицами, которые на секунду попадали в окно и сразу пропадали. Каждый из них куда-то шёл, кого-то ждал, что-то нёс. Страна начиналась не с карты. С таких вот коротких окон.

Степан Ильич лёг не раздеваясь полностью. Снял только ботинки, поставил под полку, сумку придвинул ногой. Папку с документами переложил из сумки в карман куртки, куртку положил под голову вместо второй подушки. Фотография Лены была во внутреннем кармане, и он несколько раз проверил её пальцами через ткань.

Женщина напротив ещё долго шуршала пакетами, потом перекрестилась быстро, почти незаметно, и легла. Парень наверху смотрел в телефон, лицо его светилось голубым. Где-то в начале вагона заплакал ребёнок. Мужчина раздражённо сказал: «Ну что опять?» Женщина ему ответила: «Сам попробуй усни в коробке».

Степан Ильич закрыл глаза.

Колёса стучали не ровно, как в кино, а сложно: глубже, тише, с перебоями, со сменой рельсов и мостов. В этом стуке можно было услышать всё, если долго лежать без сна. Он слышал гаражи у дома, голос Тамары Петровны, врача с его мягким «надо подключать родственников», звонок Лены из прошлой жизни, свою фразу, после которой тишина стала стеной.