Колыма: остаться в живых. Таёжные были за десять лет в глухой тайге

Стройка

Мне ещё не исполнилось четырнадцать лет, а отец затеял большую стройку, пристроить к дому ещё столько же, сколько было. Он привёз несколько машин шлаку и разные доски. А с наступлением тепла начали готовить площадку, сбивать щиты и копать траншеи под фундамент новой пристройки. После того, когда были готовы траншеи, ставили опалубку и заливали раствором шлака и цемента. Проходило какое-то время, потом снимали эту опалубку и давали просохнуть шлаку. Потом снова ставили опалубку и снова раствор. Раствор готовили в бочке на ножках, две ручки и крути, да ещё не так быстро, а то раствор не перемешается. Сначала крутишь сухую смесь, пока не вспотеешь, потом добавляешь воды и снова крутишь, пока не высохнешь. А потом надо быстро перетащить готовый раствор в приготовленную опалубку и про вибрировать, чтобы пустот не осталось и быстренько, с вёдрами в руках, за новой порцией раствора. Всё лето мы работали. Пока отец на работе я должен был делать что-то другое: или гвозди править, или доски перебирать, на мопеде кататься некогда было, а так хотелось. Помощи отец ни у кого не просил, даже у брата Ивана Пименовича. Ни Эдик, ни Саша нам не помогали, мы всё делали сами. И сбегать на речку покупаться, у меня и в мыслях не было. А осенью, во дворе остались горы опалубки, остатки шлака, обломки досок, всё надо было разобрать. Опалубку разобрать, доски сложить, гвозди выдрать и выпрямить. Шлак вытащить на улицу, землю в огороде разровнять для будущих посадок.

Наступила осень, пора было идти в школу, но мне этого не хотелось. Моя учёба и так-то шла на трояках, а тут ещё хуже стало. Хоть отцу меня и жалко было, я же помощник, но всё равно, он драл меня ремнём за двойки. Я тогда уже ходил в спортивную школу в секцию баскетбола, мне это нравилось и у меня неплохо получалось. Но ведь и спортшкола забирала время и от учёбы, и от домашней работы, не говоря уже о домашнем задании, мне его некогда было делать. Ещё мне нравилось бегать на лыжах, и у меня были неплохие показатели, я был одним из сильнейших лыжников в классе, и даже за школу выступал. Всё во мне было: и сила, и выносливость, кроме желания учиться, это для меня была каторга, лучше шлак месить или дрова колоть.

В то время я уже хорошо плавал. Один раз с Игорем Андросовым, моим другом, переплыли реку Бердь, в районе ж. д. вокзала на ту сторону и обратно, не касаясь противоположного берега, а это, наверное, километра четыре, не меньше. Правда, я об этом родителям не говорил, а то опять драли бы. Похоже на то, что не только сила и выносливость ко мне начали приходить, но и характер стал вырабатываться и воля к преодолению трудностей. Вскоре, я это проверил на себе в реальном деле, которое могло обернуться бедой.

Проверка на прочность

Помню я ещё такой случай: в моём классе учился Сергей Большаков, который был на один год старше меня. В Бердск он приехал из деревни Улыбино Искитимского района, что примерно, в тридцати пяти километрах от Бердска. Он там дружил с девчонкой и ему вдруг захотелось её навестить. Как-то зимним утром он предложил мне пойти с ним на лыжах в Улыбино, и я согласился. На мне были только свитер, пиджак, валенки и рукавицы. У меня нашлись даже лыжные палки. Наконец, мы собрались, но не взяли с собой ни еды, ни чаю, чтобы согреться. Наверное, мы думали, что там прямая лыжня до Улыбино и мы быстро доберемся до места. Хорошо, что был тёплый день, но то, что он короткий-мы не учли. Дома мы конечно же ничего не сказали.

Лётное поле прошли быстро, за речкой Гумёнкой идти стало труднее, так как прошли трактора и избороздили всё поле. Это отнимало очень много времени и сил. Главным был он, я вообще не знал куда идти. Я доверился ему, он же там жил. Сколько мы прошли так, я не знаю, но начало темнеть, и, как потом выяснилось, мы ушли вправо, ближе к морю. Тогда там никаких дорог не было, а может и были, но мы их не видели. И тут я начал замечать, что напарник мой отстаёт. Он часто останавливался, и я ждал его, пока он догонит меня. В тот момент я немного отдыхал, но становилось холодновато. Как только мы увидели, что начинает темнеть, начали торопиться, а ещё он сказал, что в этих местах видели следы волков. Если бы он мне сказал это дома, я бы не пошёл. Наверное, было бы правильнее вернуться по своим следам назад, но мы пошли дальше. В какой-то раз, отойдя от него вперёд, я увидел перед собой овраг, не сильно глубокий, но заросший всяким кустарником и деревьями. Я стоял и не знал, что делать, обходить его, но он может тянуться далеко и отнимет много времени, или идти через овраг. Тут подошёл Сергей, он тяжело дышал, и я понял, что он устал. Пока он отдыхал, я начал мёрзнуть и сказал ему, что надо идти через овраг. Не знаю, как было бы днём, но в темноте, мы выбрали не то место для перехода, что даже спускаться было трудно. По пояс в снегу, через кусты, которые цеплялись за одежду и мешали идти, мы преодолевали этот овраг. Я был впереди и не шёл, а полз, держа в руках маленькие лыжи и палки. Серёга не успевал за мной, он вообще еле двигался. А в самом низу оврага и совсем отключился, просто лёг и сказал, что не может дальше идти. Это было последнее, что я слышал от него этим вечером.

А впереди склон оврага, по которому надо подняться. Но как мне вытащить напарника, ведь он идти не может. Что же делать? Крутой склон, заросший кустами, засыпанный снегом, и отключенный Серёга. Что там за оврагом, в какую сторону идти, и сколько, слишком много неизвестности. Пока я размышлял над сложившейся ситуацией, начал мёрзнуть, ведь мои руки и ноги, да и задница, были мокрые. Ноги, правда, пока не мёрзли хоть и были мокрые, валенки спасали. Я понимал, что надо шевелиться, чтобы согреться, а значит, тащить напарника в гору, не замерзать же в этом овраге. И я, собрав все силы, раз за разом, повторяя эти мысли, с закипевшим во мне злом на отключившегося Серёгу и дурацкое положение, рванул с места. Я бросил наши лыжи и палки вверх, насколько смог, подхватил его со спины под мышки и начал тянуть на себя. Сам сделаю шаг назад в гору, подтяну его, ещё шаг. Да и какой там шаг, хорошо, если сантиметров двадцать подтяну. Так, сгоряча, может на пару метров поднялся, перебросил лыжи и палки, и снова взялся за него. Вот тут я почувствовал в валенках снег, но решил на это не тратить время. Так, по сантиметрам, я его и волок в гору, а сам проклинал всё на свете, вместе с ним. Ругал его прямо вслух, ведь всё равно никто не слышит меня. Тут я всё сказал ему, не выбирая слов, что думаю про него. А про себя подумал, когда я говорю вслух, мне как-то становится легче. Я уже забыл про набившийся снег и отвлекался на то, чтобы оглянуться на склон. Мне надо было обходить кусты и деревья, да ещё лыжи перебросить. В этот момент я думал о том, чтобы ни одна лыжа назад не укатилась, и ещё о том, какой же он оказался дохляк. Мне казалось, что Серёга был сильнее меня: играл в баскетбол, бегал на лыжах, да и вообще, он был крупнее меня. Я огляделся, в очередной раз перебросил лыжи, наметил место без кустов. Потом, немного освободившись от ненавистного груза, поочерёдно, вытряхнул снег из валенок и отряхнул рукавицы. Они были насквозь мокрые, но руки не сильно мёрзли, потому что я работал и сам холода не чувствовал. Я понимал, что плохо, когда ты мокрый на холоде.

По спине и под мышками текли ручейки пота, голова была тоже мокрая, как и задница, я на них я уже давно не обращал внимание. Очередной раз сижу, отдыхаю, а он как бревно лежит, не шевелится, даже не стонет, мне уже казалось, что я мертвеца тащу. А что мне оставалось делать, хоть мертвец, а тащи, иначе как бы я объяснял факт его отсутствия. А меня бы точно спросили, если бы до этого дошло, конечно, если бы я сам не замёрз.

Меня торопил холод, и я потащил его дальше вверх. После рывка ещё метра в два я понял, что овраг я преодолел, и передо мной теперь хоть и лес, но ровный. Я, конечно же, обрадовался этому и даже почувствовал прилив сил и надежду, что это когда-то может кончиться. Тут я стал думать, как облегчить себе работу, и решил положить его на лыжи. Как потом отметил про себя, очень хорошо, что были сыромятные ремешки, они были такими крепкими. Я связал лыжи, снял свой шарф, который закрывал мою шею, хоть он мне и мешал иногда, но я его бережно поправлял. А тут, я снял его и привязал к лыжам, а на лыжи затащил толи живого, толи мёртвого напарника и потащил дальше. Метров через пятнадцать-двадцать он сползал, и мне приходилось его поправлять, но это же не полтора-два метра, как в овраге.

Ночь была звёздная и тихая, я просто благодарен судьбе за погоду, что выпала мне тогда. Когда я шёл по ровной местности, то заметил за собой, что иногда в моей голове складывается какой-то мотив, и в уме я повторял какие-то слова из песен. Может бабушкины, а может, отцовские, он ведь бывший моряк и тоже часто пел, особенно по праздникам. И я начал подпевать себе, всё громче и громче. Лес и ночь, кого стесняться, а то, что мне это помогало, я понял быстро, и вспомнил бабушкины слова: подпевай, Марфа Ивановна.

С этими песнями, как мне показалось, у меня открылось второе дыхание и прилив сил. Я тащил его и тащил, а куда тащу, не знаю, и сколько тащу, тоже не знаю, но передо мной возник ещё один овраг. Тут моё настроение сменилось, песни ушли на второй план, и я начал изучать обстановку. Мне показалось, этот овраг был не такой крутой, как первый, и растительности меньше. А ещё я подумал, что пущу сейчас своё «бревно», и пусть оно само, хотя бы вниз сползает. Но не всё получилось, как я хотел, конечно же, легче, но всё равно пришлось мне быть впереди и подтаскивать его, снег всё равно держал. Но, чтобы вытащить его в гору, надо было делать так же, как и в первом овраге. Так же забрасывать лыжи с палками, так же становиться спиной к склону и так же брать под мышки и тащить. Так как в этом овраге снега было меньше, то это для меня имело большое значение. Я опять потерялся во времени, и сколько у меня его ушло на этот подъём, я тоже не знал. А ещё мне показалось, что я больше потратил сил, потому что, не переставая ругал его, не стесняясь леса и тишины. Когда я вытащил его из второго оврага, я просто упал на снег, и какое-то время лежал без движений, потом понял, что начал мёрзнуть. Я поднялся из снега и сел прямо на него, своего напарника, снимая поочерёдно валенки и вытряхивая из них мокрый снег.

Я не знал, что в это время думали мои родные, ведь меня нет дома. Почему я был таким не обязательным в своих поступках? Я почти всегда уходил так: пошёл и всё, никого, ни о чём не предупреждая. Больше, чем на одну ночь я не уходил, но для беспокойства родителям ведь и этого достаточно. Когда я вытряхивал снег из валенок, потрогал носки, простой и шерстяной, они оба были насквозь мокрые, но холода в ногах я не ощущал, вот что значит валенки. Хоть ноги и мокрые, но в валенках тепло. Про руки я не говорю, они мокрые уже часов пять или шесть, а не замерзают только потому, что я работаю ими. Про еду я вообще не думал, мне даже эта мысль не приходила. Снег рукавицей иногда подхватывал и бросал в рот, и про спички только сейчас вспомнил, но у меня их точно не было, а у Серёги, не знаю, может и были, но он же, вырубился. А вот если бы костерок развести, то, конечно же, я бы и просушился, и отдохнул. Тут я почувствовал, что на нём сидеть теплее, но всё остальное всё равно мёрзнет. Но одна мысль меня вдохновила, да так, что я вскочил, даже закричал, подняв руки к небу. Я его тащу уже часов пять или шесть, и если он умер, то он должен остывать, а он тёплый, я даже грелся от него, значит, он живой, но что с ним?

С нескрываемой злобой, я пнул его ногой, не разбирая куда попаду и, ругая его, не выбирая выражений. Тут мне показалось, что я услышал стон. Я замер на какое-то время, замолчал и спросил себя, что это было? Послышалось мне, или на самом деле я слышал его голос. Тогда я отвесил ему ещё пинка, да, пожалуй, ещё покрепче, внимательно прислушиваясь и всматриваясь в свою ненавистную ношу. И точно, я услышал стон, но уже я с нее и подумал, что это действует, и принялся пинать его обеими ногами поочерёдно. Так в своей жизни я больше никого не пинал. За этим занятием я почувствовал у себя прилив крови, согрелся и начал колошматить его руками. Он сначала мычал, потом начал шевелиться. Меня как ужалил кто, я лупил его и приговаривал: это тебе за первый овраг, и за второй, а это, вообще за весь турпоход. И тут меня посетила мысль, неужели, он гад спал всё это время. То, что он живой, я понял и обрадовался этому. У меня даже надежда появилась, что я его раскачаю, и может быть, он дальше пойдёт сам. Я опять на какое-то время остановился и подумал, зайду с другой стороны, погрею ему другой бок, может быстрее разбужу. И я принялся пинать его обеими ногами, понимая, что я в валенках и ничего ему не поломаю, а польза обоим. И произошло то чудо, которого я ждал так давно, он зашевелился и что-то пробормотал, наверное, выражал недовольство происходящим, пинал-то я не по-детски, а как положено. Я был уверен, что он просыпается и взялся тормошить его руками, хлестать по роже, поверьте, я имел на это право. Потом я потянул его, чтобы посадить на лыжи и посмотреть в лицо, мне хотелось, чтобы он открыл глаза. Я согрелся весь и даже забыл, что ещё час назад мне было холодно. Наконец, я увидел, как веки его дернулись, и он открыл глаза. Для верности, я влепил ему ещё яркую пощёчину и порадовался своему успеху. Потом я услышал не совсем разборчивую речь: «Где я?» И тут я излил ему всё своё красноречие. Догадываюсь, что он почти ничего не понимал, но мне надо было всё это сказать, толкнуть его мозг к размышлению и не только его, но и свой. Тут я увидел, как он дрожит, значит, почувствовал холод.

Я снял с него валенки и вытряхнул из них снег, конечно, его ноги были мокрые. Он даже попытался помешать мне это делать, тогда я отвесил ему ещё оплеуху, помогло, разговор стал разборчивее. Мне становилось легче, и я был почти уверен, что он пойдёт дальше сам, а если нет, то я уже знал, что надо делать. Мне показалось, что пора вставать на ноги. Как и раньше, я подхватил его под мышки и помог встать. Качаясь, он всё же встал, я даже похвалил его и сказал, что надо идти. Мне показалось он не понимает, что происходит, и холод ему подсказывал, что он не дома на диване.

Я не стал его больше лупить, боялся навредить, сделать хуже. Одной рукой я взял лыжи и палки, другой его, повторяя, что надо идти, и мы сделали первые шаги. Пройдя десять-пятнадцать метров, я сказал вслух, специально чтобы он слышал: «Боже, как же легко идти самому!». Понятно, что мне никто не ответил, но я был доволен, что он идёт сам. Сколько мы так шли, я не знаю, он шёл медленно, но всё же шёл. И вот, в какой-то момент, мне показалось, что я увидел огонёк. Я протер глаза, посмотрел на снег и снова начал пристально вглядываться в ту сторону, где я мог видеть этот огонёк, и вновь увидел его, а потом и второй огонёк. Ему я пока ничего не говорил, идёт и ладно, молча идёт, ничего не спросит, ничего не скажет, как вроде продолжает спать. И тут я вспомнил про волков, ведь у них в ночи глаза светятся, и я снова и снова смотрел в ту сторону и думал: «Господи, только бы не шевелились эти огоньки». Я даже на всякий случай посматривал на деревья, куда лезть, если это волки. Я, может быть, и спасся, а вот напарник точно нет, он еле шёл, а залезть на дерево точно бы не смог, и они его сожрали бы, прямо на моих глазах. И мне даже жалко его стало.

Но те огоньки оказались спасением для нас, это был край деревни, и даже Серёга увидел их и пошёл быстрее, а я подумал: «Неужели конец этому походу!». И вот тут-то, захотелось и есть, и пить, да так, что я начал срывать иголки с веток сосен и жевать их. А ещё, мне не давала покоя мысль, как это я не догадался попинать этого напарника ещё в первом овраге, почему я так долго не мог разозлиться. Мы бы уже давно были бы в каком-нибудь тёплом помещении, а может быть и чаю попили.

Мы подошли к самому крайнему дому. Залаяла собачонка, и мне казалось, что долго никто не выходил. Потом вышла какая-то женщина и из темноты спросила, кто мы, и что нам надо. Я как мог, объяснил ей, что с нами произошло, и она запустила нас в дом. Была глубокая ночь, около трёх часов. А это значит, что мы шли около шестнадцати часов. Кроме женщины в доме были старые дед с бабкой, которые как потом оказалось, даже по-русски не говорили, но зато, на немецком языке говорили хорошо. Женщина сказала, что деревня эта Сосновка, потом налила нам чаю, и дала по кусочку хлеба с пластиком сала. Мы съели это быстро, она дольше это готовила. Потом Серёга спросил её про каких-то людей из этой деревни, назвал фамилию, и она рассказала, где их найти. А я в это время думал, куда мы забрели, как оказалось, мы шли вдоль моря, а там, просто густой лес и овраги. Тут мой напарник сказал, что мы пойдём к тем, кого он знает, и, поблагодарив хозяев за еду и чай, мы пошли. Идти оказалось не далеко, дольше ждали, пока кто-нибудь выйдет из дома, ночь ведь. Вышел мужчина, Серёга назвал его имя и поздоровался, тот подошёл к нам и узнал его, потом пригласил в дом, и мы зашли. Сергей рассказал ему про наш поход, тот покачал головой, осуждая наши действия. Не помню, чем он покормил нас, постелил матрас на полу, дал две подушки, одеяло и сказал: «Спите до утра».

Уснули мы быстро и проснулись уже светло. Одежда наша хоть и висела у печки, но до конца так и не высохла, одевали полусухую. Да и в доме было не жарко, но по сравнению со вчерашним днём, тут был рай. Серёга объяснил, куда нам надо, и этот мужчина помог нам. Запряг коня в сани, положил туда сена, дал нам два тулупа, в котором я быстро согрелся, и даже просох за дорогу. Тут надо сказать, что я как барин лежал в тёплом тулупе и за всю дорогу не вставал ни разу, а Серёга управлял конём. Но мне кажется, что этому коню и не надо было никого, он и сам знает дорогу без управляющего. Меня удивило другое, как Серёга смог договориться, чтобы нам дали транспорт. Я думаю, что этот конь очень хорошо знает маршрут Сосновка-Улыбино. А если честно, то я больше доверял коню, чем Серёге, насчёт него у меня уже сложилось устойчивое мнение-слабак.

До деревни Улыбино мы доехали быстро, наверное, часа за два, а может и меньше, но я просох и даже подремал.

Когда мы приехали в Улыбино, Серёга повозку оставил у дома, дал коню сена, а меня даже не пригласил в дом. Да чёрт с ним с домом, хоть бы стакан чаю вынес. Он пришёл примерно через час, я молчал, у меня внутри опять была буря. Для себя я уже решил, что это последнее, что я делаю с ним вместе.

Он отвязал коня, и мы отправились в обратный путь, он что-то говорил, но я делал вид что сплю, и за всю дорогу я с ним не говорил так же, как он со мной в оврагах.

Обратно в Сосновку приехали быстро, отдали коня, нас чем-то покормили и сказали: «Идите в Бердск по льду, напрямую к БЭМЗУ». Дорога вдоль берега была ровная и широкая, и мы быстро дошли до БЭМЗА. Через два часа мы уже сели в автобус, а ещё через сорок минут я был дома. Не зря существует поговорка, что дурная голова не даёт покоя ни рукам, ни ногам. С того момента я прекратил полностью общение с Се- рёгой. Дома меня, конечно, поругали, я сказал, что мы были в Сосновке, но про овраги я не мог сказать, так про это никто и не узнал, вот только сейчас и рассказываю.

Домашние дела

Зима наступала, и чистка территории у дома была на мне, отец подключался только тогда, когда снега выпадало очень много. Я убирал снег, а времени на домашнее задание почти не оставалось, поэтому успеваемость была очень слабой. А вот баскетбол и лыжи я не пропускал. А ещё мы с пацанами часто играли в хоккей возле нашего дома. Деревянные ворота были разбиты шайбой, и отец не успевал их ремонтировать. Хорошо помню один случай: стоял я в воротах, а Саша Пичканов, мой двоюродный брат, ударил по шайбе с небольшого расстояния, так сильно, что попал мне прямо в нос, ну и, конечно же, разбил мне его. Кровь хлестала ручьями, и я долго не мог остановить её. Понятно, что потом весь нос был заклеен пластырем, и заживало долго. Иногда я с пацанами ходил на рыбалку, за железнодорожный вокзал. Своих буров тогда не было ни у кого, так мы находили старые лунки, раздалбливали их и рыбачили. Иногда что-то ловили, но, конечно же, мелочёвку.

Весной, пока ещё не сошёл снег, отец начал готовить материал для крыши. Опять для меня была работа, то подай стропилу, то гвозди. Я внизу был один, а отец и мастер, работали наверху. Мастером был дед моего приятеля, отец его звал Пионер, почему так, я не знаю. Так мы работали почти месяц, пока не покрыли крышу. Потом отец привёз оконные рамы и двери, их мы ставили сами. После установки рам, начали готовить стены к штукатурке. На деревянные стены и потолок надо было набить дранку, а шлако-литые стены, штукатурились и так хорошо. Но эту смесь глины с песком и цементом, надо было приготовить, то есть замешать, и делал это опять я.

Для штукатурки стен, отец где-то нашёл мастера, хороший был мастер. Сначала он кидал раствор на стены мастерком, но это ему показалось медленно. Потом он бросил мастерок и начал кидать раствор прямо лопатой, всё время приговаривая: «Ай, вертоуз!». Я слушал его, и мне казалось, что он хочет сказать виртуоз, а он хвалил себя, снова и снова повторял это слово. Но ничего не скажешь, мастер был хороший, работал быстро, я еле успевал за ним делать замесы. За всю жизнь я больше нигде не видел, чтобы так как он, раствор на стены кидали. После штукатурки начали делать чистовые полы, а потом, сварщик отопление варил. И так всё лето до поздней осени. Хотя пристройка у нас уже прогревалась и сохла, но спали мы ещё в старых комнатах.

Сейчас вспомнил, как я прострелил потолок в старой спальне. Не помню, каким образом, но у меня появилось ружьё, шестнадцатый калибр, и я с ним бродил по верхним озерам реки Гумёнки. Не знаю, что я делал, но произошёл выстрел в потолок, и в этот момент, где-то не далеко, находилась сестра Наташа. Не знаю, помнит она об этом или нет, но выстрел произошёл. Ну и, конечно же, с потолка посыпалась побелка и штукатурка, и даже щепки деревянные. Драл меня отец за это или нет, точно не скажу, но ружья у меня потом не стало, отец его у меня конфисковал. Потом я остался на второй год в восьмом классе.

Профтехучилище

Я раньше говорил, что не любил учиться, а мне родители даже репетитора нанимали, но я победил всех. Учиться дальше не стал, даже восьмой класс в школе не закончил. Но зато узнал, что в профтехучилище БЭМЗА набирают группу для обучения профессии токаря, и я пошёл туда, сам пошёл. Группу эту набирали в марте1969 года. В училище меня взяли, на мою радость и радость папы с мамой, мне там понравилось. Мне эта учёба была интересна, так как занятия проходили поочерёдно, день теории, день практики. В день теории мы изучали технологию металлов, спецтехнологию, токарное дело, эстетику, физику с математикой, и даже английский язык. Я узнал, кто такие Рокфеллер с Дюпоном, и Форд с Морганом, да и токарный станок я быстро освоил. Всё у меня получалось хорошо, и мне очень нравилось там учиться. Вот что значит, преподаватели, я даже сам не ожидал, что мне будет легко обучаться в училище. Правда, сказывалось то, что я не познал в школе: математика и русский у меня шли хуже английского и технологии металлов. Но основные предметы, касающиеся профессии у меня шли очень хорошо. Я так легко усваивал все материалы на занятиях, что даже домашнее задание дома не делал, не было надобности. Мне достаточно было прослушать тему на уроке и всё, мог выходить и отвечать. А уж в практике у станка, я был мастером, мне очень нравилось работать с металлом, да и со станком я был на – ты.

Родители мои были очень довольны, что у меня всё получается и мне интересно там учиться. Группа наша была двадцать четыре человека: четыре девчонки, остальные пацаны. Девчонок за все эти годы я так и не видел ни одну, а пацанов, уже многих давно нету, кто утонул, кто умер. Я со всеми пацанами находил общий язык, но больше всего я дружил с Лешкой Лакомовым и Витей Быковым: с ним мы и посей день встречаемся. Он тоже дальнобойщик, как и я, и в свои шестьдесят шесть лет, ещё работает на трассе.

После года учёбы мы уже партиями делали на заказ детали для завода, и нам за это платили деньги. Я сейчас не помню, куда делся мой мопед, но после года обучения я выпросил у родителей мотоцикл ИЖ-Планету. К этому времени у меня уже были права, я их получил там же в училище, после курсов обучения. Конечно моих заработанных денег не хватало, но родители за хорошую учёбу мне добавили, а он стоил тогда шестьсот рублей. Как он мне нравился: очень мощный, быстрый, но тяжёлый. Один раз я ехал со стороны Сосновки, той самой, где я мог замёрзнуть, и перед четвёртым совхозом пролил сильный дождь. Вся дорога была раскисшая от дождя, а деревня была на горке, в которую мне надо было подняться. На дороге была такая грязь, что мотоцикл не едет, буксует и всё, даже по траве не идёт. Не знаю, сколько раз я пробовал подняться с разгона, до середины доходит и всё, мотоцикл стаскивает назад, вниз. Потом я решил: разгоняюсь по траве, сколько могу и ложу мотоцикл на бок. Получилось, половину подъёма я проехал, а половину тащил мотоцикл. Подниму перед, занесу, сколько получается, потом зад. Так, по полметра, я его в гору и вытащил, и в тот момент, он мне показался ещё тяжелее. В сухую погоду ему не было равных. Хороший был мотоцикл!