Колыма: остаться в живых. Таёжные были за десять лет в глухой тайге

Я сел на краешек стула и ждал, пока он молча смотрел в какой-то журнал. Потом он обратился ко мне, и задал несколько вопросов, касающихся моей семьи и откуда я родом. Я хотел встать и ответить, но он жестом показал, чтобы я отвечал сидя. Я ответил на все его вопросы, после чего, он меня направил в третий взвод, принять первое отделение. Я вскочил, ответил: «Есть принять первое отделение третьего взвода», правой рукой отдав ему честь. Он опять улыбнулся и добавил, доложите о прибытии старшине роты.

Выйдя из канцелярии, я отметил про себя, что капитан Кузнецов и капитан Александрин, где я прослужил почти год, оба были воспитанниками Суворовского училища. Они и по годам были схожи, а может, они и там вместе были? Но не это было для меня главным, хотя, это подтверждало профессионализм и очень большой офицерский стаж этих командиров. За такой приём и внимание ко мне, со стороны этого капитана, по пути к старшине роты, я уже дал слово, что буду стараться изо всех сил и никогда не подведу тех, кто так верит в меня. Меня сильно взволновало то, что ротный, по-отечески со мной говорит, хотя я ещё никак себя не проявил. Но я уверен, что про мои успехи в боевой и специальной подготовке, капитану Кузнецову были известны, и он про меня знает всё. Про себя я отметил, ротный принял хорошо, как примет старшина? Захожу без стука, это армия, и тут другие порядки. На стуле у небольшого столика сидит прапорщик, весь седой, но прическа красивая. Его волосы зачесаны назад, стрижка строгая, как, впрочем, и взгляд, которым он на меня посмотрел. Я вытянулся в струну, и так же чётко доложил кто я, откуда прибыл, куда назначен. Я и тут не верил своим глазам, пока я докладывал он встал, так же, как это сделал командир роты. Ну ладно ротный, подумал я, ему было лет тридцать восемь, но старшине-то, лет пятьдесят, по крайней мере, мне так показалось. На его груди я увидел орден «Отечественная война», и медаль «За взятие Берлина», которые выделялись из всех других наград. Одним этим он вызвал у меня глубокое уважение. Прапорщик в свою очередь, представился мне, и я вторично для себя отметил, ну как не уважать таких военных, а этот прапорщик, вообще в войне участвовал! Мало того, он ещё служит в армии! А наград-то у него сколько, я не смог с первого раза сосчитать. Про себя отметил, что у этого прапорщика военная история круче, чем у командиров рот. Я очень доволен и горжусь, что мне довелось послужить с такими, в прямом смысле слова, «военными» людьми, для которых честь-самое главное!

Мне кажется, в такие моменты даже и слов не надо, сам факт происходящего обязывает брать пример с таких людей. Я вторично, после ротного, дал слово и этому прапорщику, конечно же про себя, что ни при каких обстоятельствах, не подведу его. Вот таким уважением, я проникся уже дважды за последние минуты. Пока я писал об этом, вспомнил, прапорщика звали Виктор Иванович.

Выслушав мой доклад, старшина роты отдал распоряжение находящемуся тут же, каптёрщику, показать место для моей формы. После этого он сам повёл меня в расположение взвода и показал моё место, то есть кровать, табурет и тумбочку, а сам развернулся и пошёл обратно. А я стоял и думал, вот надо было ему самому идти, послал бы дежурного по роте, или того же каптёрщика. Но нет, он сам пошёл, не взирая ни на возраст, ни на свой авторитет.

Весь личный состав роты был в карауле и прибыл часам к семи вечера. Следует сказать, эта рота была осеннего призыва, то есть, призывалась на полгода позже меня. По прибытию роты из караула, я представился командиру третьего взвода, им был старший лейтенант Трофимов. Познакомился я и с отделением, с каждым бойцом, их было семь. Потом познакомился с зам. командира взвода и с командирами других отделений.

На следующий день меня уже поставили в караул и почему-то не разводящим, как это всегда было, а помощником начальника караула. И началась опять моя караулка, и опять, охрана Генерального штаба сухопутных войск. Опять тот же караул, те же посты, только я в качестве помощника начальника караула, где начальник-офицер. Этот караул был большой, и входило в него человек двадцать, почти взвод. Получилось, что я перепрыгнул через должность разводящего. Почему так получилось, я не знаю, командованию виднее. В обязанности помощника начальника караула входило: поддерживать общий порядок в караульном помещении и прилегающей к нему территории, а так же на постах, следить за поведением караульных, принять привезённую пищу, сдать пустые термоса, проследить за чистотой посуды и внешним видом личного состава. В общем, вся хозяйственная часть до нуля часов. С нуля и до шести утра-время моего отдыха. После отдыха я выполнял обязанности начальника караула.

Прошло два месяца несения караульной службы. Наши ребята стали расслабляться, пошли замечания от проверяющих лиц, одно за другим. И командование принимает решение, отправить нашу роту в летний лагерь. Это означало, что будут нас перевоспитывать. То есть, будут добиваться от нас хорошей караулки, через ноги. Головой не хотите работать, работайте ногами. Другим словом, нас будут гонять, как собак по полям. Так, не скрывая, говорили нам сами командиры.

И вот, опять те же ЗИЛЫ, тот же лагерь, та же деревня Зюзино. По приезду в лагерь, нам выдали всё, что только можно было. Это надо было для того, чтобы нагрузить нас посильнее, только, песку в вещмешки не насыпали. И с утра следующего дня нас погнали, через ноги, лечить голову.

Что-то мне подсказывало, что самое сложное в этой службе, я уже прошёл. Мне не надо было уже стоять на посту и всматриваться в документы. Всё это делали мои подчинённые. Меня на должности помощника начальника караула никто не стремился проверить. Сейчас главным для меня было, чтобы не допустить к себе замечаний по службе и выполнять все нормативы. Немного позже, мне будет вообще легко, когда я буду замещать прапорщика, Лащёва Виктора Ивановича, а пока, я об этом и не догадывался. Мне и сейчас было совсем не трудно, даже интересно, чувствовать состояние каждого бойца. Я хорошо помню, как меня учили, наблюдай, разговаривай, лезь в душу, подводи солдатика к откровенному разговору, но не допусти беды. В армии часто такое случается, чем-то поможешь солдатику, а потом становишься ему лучшим другом. Вот по этой причине и был за нами строгий контроль, частые построения и проверка личного состава, это самый простой и действенный способ. А полевые бега всегда шли на пользу, и после месячного пребывания в летнем лагере «караулка» шла без замечаний, не говоря про нарушения.

К осени,1973 года, мне присвоили звание сержанта и, конечно же, я был этому рад. В связи с этим, приказом командира роты, меня назначили заместителем командира этого же взвода. А вот задачу мне поставили другую, я стал ходить начальником караула, в малый сержантский караул. Этот караул предназначен охранять и осуществлять пропускной режим в Главном управлении кадров министерства обороны СССР. Это был отдельный объект, в который входило три поста по три человека и разводящий (младший сержант) и я.

Так прошла вся осень, и наступила зима, а зима в Москве, может быть разной. Например, когда нас везли в караул в ночь на новый, тысяча девятьсот семьдесят четвёртый год, то шёл сильный дождь. Один раз ночью, рядом с караульным помещением произошло преступление. Какой-то гад отобрал у женщины сумочку. Она закричала, и её крик услышал наш часовой.

Его от преступника и женщины отделял высокий металлический забор, а тротуар был сразу за забором. Дорогу освещали фонари, а часовой Гуртовой находился в неосвещенной зоне и вёл себя тихо. Ни преступник, ни женщина, его не видели. Они шли навстречу друг другу и, когда поравнялись, этот гад схватил сумочку женщины и вырвал из её рук. Она закричала, но преступник знал, что они тут сейчас одни и никто ей не поможет. Он отошёл от неё метров на пять и начал копаться в её сумочке. Понятно, отвлёкся от всего, а женщина кричала: «Помогите, грабят!» Вот тут, мой часовой, вынимает из кобуры пистолет, быстро подбегает к забору, и направив пистолет на грабителя, и кричит во весь голос: «Стой с… ка, застрелю!». От такого неожиданного приказа из темноты, грабитель оцепенел. Хоть и за металлическим забором, но всего в трёх-четырёх метрах на него направлен пистолет. Тут у него разжимаются руки, он как по команде подбрасывает их вверх, сумочка падает на тротуар, а грабитель перепрыгивает через всю проезжую часть, которая была никак не меньше четырёх метров, и скрывается в кустах. Женщина поблагодарила часового и быстро ушла в противоположную сторону.

Но на этом дело не закончилось, через некоторое время мне и Гуртовому объявляют благодарность. Оказалось, что та женщина на следующий день пришла на объект и встретилась с комендантом. Она рассказала ему о произошедшем и попросила передать свою благодарность, что было и сделано. Командир роты ни одной буквы не убрал из выражения Гуртового, слово в слово передал всем пяти взводам его приказ грабителю. Про этот случай узнали и в других ротах, все ему улыбались и хлопали по плечу.

За отличные показатели в службе, перед новым, тысяча девятьсот семьдесят четвёртым годом, мне присваивают звание старшего сержанта! А Гуртовому, присвоили звание ефрейтора. Я конечно же, был доволен, все поздравляли нас, личный состав, сержанты и офицеры. Старшина роты прапорщик Лащёв, кроме поздравления, назначил меня исполнять обязанности старшины роты в его отсутствие.

Командование мною было довольно, и командир роты не возражал против решения прапорщика. С этого времени в караулы я уже не ходил, в мои обязанности входил контроль за уборкой помещения роты, выполнение распорядка с оставшимися от караула военнослужащими. С утра зарядка, завтрак, а после завтрака конкретная уборка. Думаю, особого внимания заслуживают полы, которые натирались специальной мастикой и специальным инструментом под названием «гитара». Состоял ониз большой деревянной швабры с щёткой, шириной почтив метр, и гирей на ней. Это нужно было для веса, чтобы эта «гитара» плотнее прижималась к полу, тогда и результат хороший. Иногда и боец садился на швабру для веса, тогда вообще полы блестели, как у нас выражались «как-ко то вы я… ца». А пол должен был иметь цвет тёмно-коричневый, или как у нас говорили, «как тело молодой негритянки». Когда все дела были сделаны, оставшиеся от караула занимались изучением документов и устава.

И так до мая, до демобилизации.

В первых числах мая мы едем в командировку на Украину, заново бранцами. Старшим был офицер из штаба бригады майор Галицкий. В Кировограде нам сформировали команду призывников, мы её приняли, определили в расположении военного пункта сбора. До вылета в Москву оставалось ещё два дня. Я и ещё один сержант попросились в увольнение посмотреть город, хотя что там было смотреть после Москвы. Майор нас отпустил. Вот на этом хорошее настроение и заканчивается. Пошёл сильный дождь, на улицах появились большие лужи. Люди попрятались, машины глохли в этих лужах, а наш автобус задержался на десять минут, ровно столько и составляло наше опоздание. Понимаю, что надо было приехать раньше, но, если бы не опоздал автобус, и мы бы не опоздали. Опоздание из увольнения считалось серьёзным нарушением, и мой доклад майору не убедил его. Вывод такой, он мне пообещал по приезду десять суток ареста и разжалование до сержанта. Я проклял всё, и эту поездку, и дождь вместе с майором. В часть я возвращался с плохим настроением. Во-первых, я подвёл командира роты, во-вторых прапорщика. Я был зол на себя. Но всё сложилось немного по-другому. Не зря в армии не уважают офицеров штаба, вот и в моём случае так получилось.

Я не знаю, кто принимал участие в рассмотрении моего дела, командир роты или в штабе батальона, но сажать на губу меня не стали, не разжаловали, но наказание я всё-таки понёс. Оказывается, перед демобилизацией, мне хотели присвоить звание старшины, уже и приказ был подписан. Я лишился самого высокого звания в сухопутных войсках среди срочни- ков. Приказ о присвоении мне этого звания, был отменён. Это и было моим наказанием. Очень обидно. Но это был не самый худший вариант. Было бы хуже, если бы понизили в звании до сержанта. Независимо от степени наказания, этот случай не повлиял на моё отношение к армии. Даже такой случай не оттолкнул от меня командование, так как командир роты и даже сам комбат, подполковник Невлянинов, предложили мне остаться на сверхсрочную службу! Командир батальона так и сказал, Пичканов, ведь ты же военный человек, поверь, я это вижу. Пройдёшь полугодовые курсы прапорщиков и немного послужишь старшиной роты. Квартиру тебе дадим сразу, потом окончишь курсы командира взвода и получишь звание лейтенанта. Конечно, предложение было заманчивое и мне было жаль, что я их огорчил, ответив, спасибо за то, что разглядели во мне военного человека. За то, что помогли мне раскрыть весь, а может и не весь, военный потенциал! Но я поеду домой. Мне они пожелали удачи, на этом всё и кончилось.

14 мая1974 года я попрощался со всеми, с кем служил последнее время. Увольнение в запас-это волнующее мероприятие в армии. Строится рота, всех увольняющихся ставят перед строем, и командир роты зачитывает приказ командира части об увольнении в запас. У некоторых я даже слёзы видел, а уж как смотрят те, которым ещё служить, как они завидуют нам! Я был в их положении три раза. Некоторым бойцам присваивали звания: кому сержанта, кому ефрейтора, вот и я должен был быть в списке на присвоение звания старшины. Кто бы знал, как мне было обидно! После этого, прощались со всеми уже неофициально. Я жалею о том, что не увидел больше нашего прапорщика, Виктора Ивановича. Но я помню и уважаю его до сих пор, хотя его уже давно нет в живых. Потом мы вышли на плац, присоединились к другим таким же увольняющимся, и дежурный офицер батальона проводил нас до ворот. Были такие, которые кричали, чрезмерно показывая свою радость. Я шёл спокойно, радость конечно была, но была и горечь расставания. Кончалась размеренная, привычная жизнь, и уже пролетали мысли, а что дальше?

Мы вышли в широко раскрытые ворота на улицу Москвы. Ворота за нами сразу закрыли и от этого мне стало ещё грустнее. В моей голове даже промелькнула мысль, не вернуться ли? Эта мысль улетела так же быстро, как и появилась. Всё, сказал я себе, самый поучительный этап в жизни закончился и от этих ворот начался другой. Воинское требование на получение билета в аэропорту Домодедово было у меня на руках, и уже на следующий день я был дома в Бердске, где жили мои родители.

Радость переполняла наш дом, приходили родственники, соседи, друзья, я всех был рад видеть. Первое время я даже забыл про службу и меня беспокоила мысль, что делать дальше? Потом я позвонил бывшему своему мастеру Штрекалкину Ивану Яковлевичу. Он так и работал на БЭМЗЕ, в том же тридцать пятом цехе. Он пригласил меня к нему на участок токарем, сказал, что посодействует. Я написал заявление на трудоустройство на прежнее место работы, на участок прессформ. Но так как завод был военный, мне надо было подождать две-три недели, пока моя анкета ходит по инстанциям, в том числе и в Москву. Но устроиться на завод мне было не суждено, так как мастер Штрекалкин решил уехать на заработки. А чтобы ехать ни одному, он предложил и мне поехать с ним. Сначала он мне сказал, поедем на Дальний Восток, в Находку. Мне тогда было без разницы, куда ехать и согласие я дал сразу, даже не спрашивая родителей. Сейчас мне стыдно, что я был таким безжалостным к ним, для них это решение было, как снег на голову. Мама плакала, отец и я утешали её, как могли. Наконец, она успокоилась, ведь выбора-то всё равно не было. Но поездка на Дальний Восток не состоялась. В те времена Находка и Магадан были закрытые города и без вызова из этого города, туда было не попасть. У Ивана Яковлевича оказался знакомый в Магадане, он прислал вызов, и мы и окончательно выбрали Магадан.