Тутанканара

К нам подсел высокий рыжеволосый человек, одетый в форму наподобие той, что имели «опытные», но тёмно-красного цвета. На правом рукаве у него виднелась повязка с надписью «старшина механиков».

Я, насторожившись, замолчал. Я был здесь новеньким, не знал всех правил и обычаев, сложившихся в среде рабов, поэтому ожидал неприятностей от всего. Но в этот раз беспокоился я, похоже, зря. Рыжеволосый добродушно улыбнулся, отчего его лицо покрылось тысячью морщинок.

— Конрад Тройский рад приветствовать тебя, Джаггер, в нашей обители, — сказал старшина механиков, протягивая мне через стол сильную руку.

— И я рад приветствовать тебя, старшина, — ответил я, пожимая широкую ладонь.

— Хорошо ты осадил «опытных», — усмехнувшись, бросил Тройский, кивнув в сторону раздаточной тележки.

Там как раз в это время происходило небольшое столпотворение. Пятеро или шестеро рабов в чёрной форме «опытных» подбирали с пола своих раскоряченных сотоварищей. По взглядам, бросаемым в мою сторону, я решил, что сейчас будет продолжение схватки, и внутренне приготовился к драке, но продолжения не последовало. «Опытные», подобрав с пола подбитых приятелей, удалились восвояси, даже не подойдя к нам. Оставили на потом выяснение отношений.

— Говорят, ты чемпион по диоке? — спросил рыжеволосый.

— Правильно говорят.

— Послушай, Джаггер, хоть ты и чемпион, но одному тебе здесь не выжить. Тем более, если на тебя точат зуб «опытные». Вступай в нашу общину «механиков», и никто тебя не тронет, никакие «опытные», — неожиданно предложил Тройский. — Один в поле не воин — это все знают.

— Тутанканара! — внезапно выдал старик-варнавалиец и тут же повторил: — Тутанканара!

Старшина недоумённо посмотрел на Хару и вновь предложил:

— Ты подумай, Джаггер.

— Я подумаю, старшина, — серьёзно ответил я.

Едва старшина, понимающе кивнув, ушёл, как Молкома тут же прорвало.

— Соглашайся, Джаггер! — затараторил паренёк. — И харч у «механиков» отменный, и никакие «опытные» тебя не тронут. Это же чудо — на второй день перейти в «механики»! Новичка и в «механики» — такого ещё не бывало!

— Тутанканара! — вновь с выражением произнёс Хара.

Молком недоумённо уставился на варнавалийца.

— Ты что, Хара, совсем на линке говорить разучился? По-человечески не можешь сказать! Заладил «Тутанканара» да «Тутанканара». А что это значит?

Так и не дождавшись ответа от старика, сосредоточенно дожёвывающего свой завтрак, Молком выжидательно посмотрел на меня, всем своим видом спрашивая: мол, что хотел сказать старик?

— Ну, не знаю, что Хара имеет в виду, — чистосердечно признался я. — Буквальный перевод звучит так: «тот, кого остановить невозможно». Тутанканара зовут ещё варнавалийского волка. Надо сказать, это не простой волк, хищник, какого ещё поискать. Около метра в холке, лапы мощные, что у падейского медведя. Запросто один разделывается со стаей мешавских гиен. А гиены эти с лошадь величиной и злые, как сто удавов Рокка. Только не спасает это их. Этот волк, словно боевая машина, словно молния, врезается в стадо гиен, и отгрызенные лапы и вырванные сердца падальщиков летят в разные стороны. Живёт один-одинешенек, лишь на период спаривания подыскивает себе подружку. Никаких стай не признаёт. Действует всегда один. В общем, волк-одиночка. Но волк не простой. Необычайно выносливый. Может сотни миль преследовать добычу. При этом не есть, не пить, не спать по нескольку суток. До тех пор, пока не настигнет добычу или врага. А настигнув, первым делом вгрызается страшной пастью, всеми шестью рядами острых, как лезвия, зубов в грудь противнику. Вгрызается и одним движением вырывает сердце. Причём остановить его действительно практически невозможно. Я сам видел, как варнавалийский волк с перебитым позвоночником, с отстреленной передней левой лапой и раненой правой упорно и достаточно быстро полз, цепляясь зубами за землю, стремясь к своему врагу — охотнику, убившему его подружку-волчицу. И он таки дополз. Непонятно, каким чудом добрался до врага и вырвал сердце у опрометчивого охотника.

Я сделал небольшую паузу, посмотрев в сторону Хары. Старик удовлетворённо кивнул.

— Варнавалийцы издревле приручали Тутанканара, — продолжал я рассказывать внимательно слушающему Молкому. — Точнее сказать, приручить Тутанканара невозможно. Слишком уж он гордый и свободолюбивый. В неволе не живёт, так что дрессировке не поддаётся. Можно лишь подружиться с варнавалийским волком. Сделать это, конечно, нелегко, но, подружившись с человеком, Тутанканара становится преданным ему до конца. Это не щенячья преданность собак. Это преданность настоящего друга. Друга, который не оставит в беде. Который будет с тобой до конца. Который вырвет сердце врагу, убившему хозяина-друга.

— И которого остановить невозможно, — эхом отозвался вслед за мной Молком.

Я хотел ещё что-то добавить, но в этот момент завыла сирена, и по всему пространству барака пронеслось: «Свиньи, на работу!»

Всё вокруг засуетилось, торопливо собираясь на выработки.

— Давай быстрей, Джаггер, к выходу, — сказал Молком, быстро засовывая в рот последние макаронины. — Не дай бог, опоздаем к погрузке, надзиратели так уделают, мать родная не узнает.

Протараторив это и залпом допив остывший чай, паренёк стремительно двинулся по направлению к выходу. Я старался не отставать от юркого парнишки, и вскоре мы, усиленно работая локтями, пробираясь сквозь копошившихся рабов, оказались у дверей, в самом конце очереди, стоящей к выходу из барака.

У дверей стояли два надзирателя. Рабы проходили мимо них с вытянутыми руками, и надзиратели при помощи дистанционного управления активировали ручные браслеты энергонаручников. Процедура была отработана до мелочей, заминок не возникало, и вскоре мы с Молкомом, а следом за нами и Хара, проскочили сквозь выходное отверстие и, миновав уже знакомые мне тройные решётчатые двери, попали в коридор. Здесь ещё несколько надзирателей строили рабов в колонны по трое. Собрав отряд человек в пятьдесят, охранники отправляли их дальше по коридору к общему выходу из бараков.

Я оказался с Харой и Молкомом в одном отряде, и нашу группу, конвоируемую двумя надзирателями, повели по зигзагам длинного коридора. Мимо камеры пыток, мимо разделочной, мимо Кацеуновой камеры. А также мимо дверей женского барака, который сейчас был заперт. Попала ли туда моя Майя, я не знал, но очень надеялся на это. Уже одна возможность того, что моя девочка могла находиться так близко от меня, придавала мне силы и уверенности в том, что и из этой передряги я выберусь целым и невредимым.

Выберусь вместе с Майей.

О том, что любимая может находиться и на другом конце планеты, и на другом конце Галактики, я старался не думать.

По коридору шли ровно, строем, чеканя шаг, словно солдаты на параде. За порядком бдительно следили охранники, и при малейшем подозрении на расхлябанность виноватые тут же наказывались небольшим разрядом электрошокера или просто пинком. Рабы, стараясь не сбиться с ритма, рядами по трое вскоре вышли на крытую платформу.

Вдохнув глоток свежего воздуха и зажмурившись от лучей яркого светила Голосе, я огляделся, увидев монопоезд, состоявший из десятка вагонов, во главе которых находился видавший вид топ-локомотив. Состав стоял на единственном пути платформы. Все вагоны в нём, кроме последнего, были битком набиты рабами.

«Свиньи, в вагон!» — раздалась команда, и наш отряд без лишних разговоров принялся грузиться в свободный вагон.

Платформа располагалась внутри огороженной высоким пластобетонным забором территории. Кроме огромного ангара, в котором находились бараки рабов и откуда нас вывели, на территории лагеря имелись также: здание энергоблока, длинная одноэтажная серая казарма надзирателей с пристроенной к ней столовой, школа гладиаторов и небольшой, аккуратный, из красного кирпича домик старшего надзирателя — Кацеуна. В дальнем от платформы конце лагеря размещалась посадочная площадка, предназначенная для небольших валолетов. Сейчас она была пуста. По всему периметру лагеря виднелись наблюдательные вышки с вооруженными охранниками. Пластобетонный забор сверху был покрыт несколькими рядами силовых разрядников. Перепрыгнуть, а тем более перелезть через такой забор невозможно. Любой предмет, оказавшийся в радиусе действия разрядников, то есть в радиусе десяти-пятнадцати метров, мгновенно превращался в горсточку пепла, тотчас развеянного пандерлоносским ветром по лагерю господина Карнава.

Кроме того, периметр лагеря круглосуточно охранялся кибернетической охраной, которая, как известно, не спит, не ест и от экранов следящих мониторов не отрывает взгляд ни на секунду. К тому же вмонтированные в наши ошейники индивидуальные сигнализаторы наверняка подадут сигнал охране, если даже каким-то чудом и удалось бы покинуть территорию лагеря.

В общем, о побеге из лагеря пока стоит позабыть, но ещё оставался шанс покинуть гостеприимного господина Карнава с изорениумных разработок, куда нас всех и направили. Небольшой, но всё же шанс.

Внутри самого лагеря рабов особо не охраняли. Лишь несколько вооружённых энергоавтоматами охранников в броне класса «Охрана порядка» прохаживались по краю платформы, изредка бросая ленивые взгляды в их сторону. Беспечность вполне понятная: все рабы были в энергонаручниках, которые хоть и не находились сейчас в состоянии активации, могли быть мгновенно, любым из охранников активированы. Например, сигналом «общая опасность». И тогда все рабы, находящиеся в радиусе сотни метров, попали бы в положение с конечностями, скованными мощным силовым полем ближнего действия, которое ещё называют шанхайским узлом.

Мне досталось место рядом с небольшим решетчатым окном. Скамеек в вагоне, переоборудованном из пассажирского, не было. Как не было и потолка, вместо которого имелась решётка из стальных в палец толщиной прутьев. В центре решётки лежали узкие мостки, по которым проходили охранники, когда им нужно было добраться из одного конца состава в другой. Рабы, держась за приваренные к стенам поручни, расположились вдоль стен вагона. Кому не досталось места у бортов, держались за потолочную решётку. Все стояли — сидеть не разрешалось.

Погрузка прошла быстро, без заминок; наконец, лязгнула запираемая дверь вагона, и монопоезд, секунду подумав, тронулся в путь.

На прииски.

Медленно набирая скорость, он пополз сначала по территории лагеря, затем, миновав открывшиеся большие металлические ворота, тяжёлой гусеницей вылез наружу. Мелькнула надпись над воротами «Лагерь его Высочества господина Карнава, эрц-герцога Пандерлийского», и поезд, набирая обороты, с каждой секундой всё более удаляясь от мрачных стен лагеря рабов, помчался вперед.

— А что за фрукт этот господин эрц-герцог Карнава? Ты, Молком, когда-нибудь его видел? — спросил я стоявшего рядом паренька.

Молком, оглянувшись и убедившись, что нас никто не подслушивает, ответил:

— Да, видал. Пару раз, и всё со спины. Его Высочество не очень жалует нас, свиней; он всё больше наведывается к бойцам, к гладиаторам. Они у него в любимчиках. За хорошего бойца господин Карнава готов выложить целое состояние. Да и то сказать, несколько сотен гладиаторов приносят ему больше дохода, чем все остальные тысячи простых свиней.

— Почему свиней? — спросил я.

— А мы для них свиньи и есть, — вновь оглянувшись, тихо ответил парнишка. — Безотходное производство. Пашем много — едим мало. Еда два раза в день: утром завтрак, который ты уже видел; второй раз поздним вечером, после десятичасового рабочего дня. А работа-то будь здоров: надорваться — раз плюнуть.

— Так ведь и загнуться недолго, — покачал головой я.

— Да кому мы нужны? — удивился паренёк. — Через два-три года мы и так пойдём в утиль. Или под нож пустят в разделочную камеру, а потом налево куда-нибудь перепродадут по дешёвке. После изорениума долго не живут. Хара — тому пример. Ему и пятидесяти нет, а выглядит, как семидесятилетний старец. Он уже три года на приисках вкалывает, скоро на описание пойдёт. Да что там! Все мы пойдём на списание рано или поздно. Только на стимуляторах и держимся; их вечером всем вкалывают. Правда, говорят, что бойцам не делают биостимуляции.

— Бойцам? — переспросил я.

— Ну да, бойцам. Гладиаторам. Тем, что до смерти дерутся на потеху публике. Ставки на этих боях, знаешь, какие? Бешеные! Поэтому Карнава и любит бойцов своих проведывать, а к нам, простым свиньям, не очень-то вхож.

— Что, так и приходит? Прямо на выработки?

— Да! Сам видел! Правда, с ним четверо стеротаргов всегда неотлучно находятся; следят, чтобы никто не смел покуситься на жизнь их драгоценного господина. И, причём, бдительно следят. В прошлый раз один раб случайно поскользнулся, падать стал и махнул рукой. Ну, тарги, видно, и посчитали, что он что-то имеет против нашего Карнава, и до земли долетели лишь ошмётки раба. Роботы из четырёх энергоружей разом пальнули. Хотя насчёт того, что сам Карнава на выработках бывает, я всё же сомневаюсь. Голограмма всё это. Станет ещё Карнава — солнце на земле и тому подобное — своим бесценным здоровьем рисковать. Фантом, наверное, вместо него путешествует по приискам.

— Тогда зачем стеротарги? — недоумённо спросил я.

— Как зачем? А голограмму охранять! Чтобы никто не смел даже на голограмму великого Карнава покуситься. Да и так, для солидности. Как это такой господин, пусть и голограммный, а без охраны? Непорядок.

Ответив мне, Молком, задумавшись, замолчал: наш поезд к этому времени миновал череду возделанных полей и с ходу влетел в укутанный прохладой высокий лес. Широкие кроны вековых деревьев вмиг погасили палящие лучи светила Голосе. Сразу стало намного прохладней: холодный ветерок приятно обдувал лицо, кругом защебетали птицы — беззаботные создания. Одна из них, весело чирикая, села на прутья потолочной решётки.

«Вот вольное создание, — подумал я, глядя на крохотное существо. — Не знает ни забот, ни тревог. Летает где хочет и куда хочет, и никто ей не указ, никакой господин Карнава. Летает и не ведает, что обладает самым бесценным даром во Вселенной. Даром, который дан Богом всем, но не все вольны им распоряжаться. И который зовётся простым словом — свобода».

— Бойцы, свиньи. А ещё кто есть? — отвлёкшись от невесёлых мыслей, вновь спросил я Молкома.

— Свиньи — это самый низ, дно, хотя и среди них есть тоже разделение. Всякие там козлы, опущенные и тому подобные. Тех зовут швалью или мразью. Над свиньями командуют бригадиры. Бугры, если короче. Из свиней выбирают кого получше и определяют: одних в «механики» — это те, что работают с техникой, других в «головастые» — это инженеры, а особо отличившихся — в «опытные». Это которые уже сами присматривают за рабами. На разработки надзиратели не ходят: излучение всё-таки. Жить хотят. А за порядком следить всё же надо. Вот «опытные» и следят.

— Понятно, — сказал я и, секунду подумав, вновь спросил: — А женский барак? Что ты, Молком, про него знаешь?

— Почти ничего, — ответил парнишка. — От Тоскана знаю, что есть такой, но самих женщин из него ни разу не видал. Говорят, не гоняет Карнава их на разработки, для своего гарема бережёт. Очень он озабоченный в этом плане, наш великий господин. Вот человекоподобных видал, и не однажды. Их на неделю увозят в глубь леса, на дальнюю выработку. Там этого изорениума, как грязи. Ну и излучение соответственно побольше, чем на нашей выработке. Поэтому мрут человекоподобные как мухи; больше года никто не протягивает. Так что нам ещё повезло. А про женщин ничего не могу сказать, не видел ни разу.

После такого ответа Молкома мне сразу стало как-то не по себе. В голову полезли мрачные мысли, и остаток пути я молчал. О плохом думать не хотелось, другое же в голову не шло. Отгоняя непрошеные мысли, я сосредоточился на планах побега. Из лагеря не убежать — это факт. По дороге на выработки — тоже. Оставалось место добычи изорениума. Похоже, это единственный шанс спастись.

Наш мрачный поезд, гремя и лязгая, выскочил из леса и, натужно ревя, устремился вверх на гору. Медленно, с усилием поднявшись на вершину небольшой горы, монопоезд резко кинулся вниз навстречу изорениумным разработкам.