Валькирия. На линии вызова

© Сергей Самборский, 2026

ISBN 978-5-0071-0299-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Синие вспышки проблесковых маячков полосовали салон реанимационного автомобиля, превращая ночь в рваный калейдоскоп света и тени. Машина летела по городским улицам, подпрыгивая на неровностях асфальта так, что медицинские чемоданы на полках глухо постукивали, вторя вибрирующему гулу мотора. Сквозь стекло, отделявшее меня от кабины водителя, я видела лишь спину Влада — широкую, напряжённую, намертво вцепившуюся в руль. Он не просил дороги — он её брал, выдавливая из потока ночных машин каждую секунду, которую у нас крал город.

Я сидела, упёршись пятками в пол, чтобы не съехать с откидного сиденья, и перебирала пальцами ремни крепления кушетки и шланги аппарата ИВЛ. Мои движения были доведены до автоматизма: здесь, в этом тесном пространстве, пропахшем хлоркой и озоном, всё имело своё место. Пальцы безошибочно находили коннекторы, проверяли герметичность трубок, готовность контура. Я не чувствовала ни страха, ни суеты — только холодную, звенящую ясность. Руки работали сами по себе, пока разум уже был там, на перекрёстке, где кто-то считал последние удары своего сердца.

Рация над головой коротко хрипнула, и голос диспетчера пробился сквозь ровный вой сирены, переходящей на утробный, низкий тон перед въездом на оживлённый проспект.

— Вызываю Валькирию, приём.

— Валькирия на линии.

— Кира, вводная по ДТП. Пострадавший зажат, критическая кровопотеря. Подозрение на повреждение аорты, первичный осмотр был неполным. Сейчас сообщили о массивной кровопотере. Счёт пошёл не на минуты, а на секунды. Работайте.

Я не стала тянуться к тангенте. Просто качнула головой, будто диспетчер мог меня видеть, и нажала кнопку громкой связи.

— Приняла, — голос прозвучал сухо, без единой лишней нотки.

Отстегнув ремни, я слегка подалась вперёд при очередном резком манёвре и одним рывком вытянула из-под сиденья жёсткую укладку с реанимационным набором. Внутри укладка была уложена так, как привыкла я: жгуты, зажимы, система для быстрого переливания, рассчитанная на большой объём, — всё на своих местах. Влад сбросил скорость, входя в затяжной поворот; машину ощутимо качнуло, но я даже не изменила позы, просто перенесла вес на другую ногу.

Город за окном превратился в неясное марево: жёлтые фонари смешивались с неоном витрин, оставляя на стекле лишь длинные, кривые шлейфы. Я знала каждый поворот в этом районе, знала, где асфальт продавлен фурами, а где дорожники оставили рытвины. Смотрела на свои руки, покрытые тонкими светлыми шрамами — следами моей работы, моей ежедневной схватки, — и видела, как они чуть заметно подрагивают. Не от страха, а от того, что внутри сейчас сжимается пружина, готовая распрямиться в самый нужный момент.

— Через сто метров берём правее, — бросил Влад, не оборачиваясь.

— Вижу, — отозвалась я, уже срывая с креплений баллон с кислородом.

Мне не нужно было представлять, что нас ждёт. Я видела это сотни раз: искорёженный металл, запах бензина, перемешанный с железистым привкусом крови, и человека, который смотрит в пустоту, пока жизнь вытекает из него тонкой, но неотвратимой рекой. Я знала, что сейчас от меня потребуется не просто ловкость, а способность стать единственной опорой для того, кто готов сорваться в темноту.

Поправив перчатки, я натянула их с сухим, резким звуком латекса и почувствовала, как дыхание стало ровным и глубоким. Машина резко затормозила; шины с визгом вгрызлись в мокрый асфальт, и нас швырнуло вперёд. Вспышки синих маячков замерли, заливая улицу рваным, тревожным светом. Мы прибыли.

Схватив тяжёлую укладку, я почувствовала, как внутри всё затихает, оставляя место только для чистого, холодного действия. По прибытии на место аварии на нас обрушилась новая какофония звуков: грохот брандспойтов, шипение гидравлики, крики полицейских и редкие, отрывистые фразы случайных свидетелей. За окном в густом дожде танцевали синие и красные отблески маячков других машин, смешиваясь с миганием фонарей и уличного освещения.

Распахнув заднюю дверь и не выпуская из рук тяжёлую укладку, я шагнула в этот хаос. Влад уже выбрасывал из кабины вторую сумку, за секунду оценивая обстановку. Мой взгляд моментально выхватывал главное: искорёженный грузовик, припечатавший к бетонному столбу легковую машину, смятую в тонкий лист металла. Вокруг суетились спасатели в оранжевых комбинезонах. Один из них, с тяжёлым бензорезом в руках, уже резал стойку, другой пытался вырвать дверь.

Запахи — горелый металл, топливо, мокрый асфальт — ударили в лицо. И сквозь этот смрад я уловила тот самый, едва заметный железистый запах, от которого кровь стыла в жилах. Запах крови.

Двинулась к покорежённой машине — не торопясь, но и не замедляя шага. Глаза фиксировали каждую деталь: положение тела пострадавшего, зажатого между сиденьями и рулевой колонкой, бледность кожи, неестественный изгиб ноги, тёмно-красное пятно на груди. Спасатели, услышав мои шаги, на секунду повернули головы, но никто не бросился с глупыми вопросами. Они знали, кто здесь Валькирия, и понимали, что каждое моё движение — это команда.

Встав рядом с машиной на безопасном расстоянии от работающего бензореза, но максимально близко, чтобы видеть лицо пострадавшего, я уже разворачивала укладку. Пальцы, привыкшие к этой работе за сотни смен, расстегивали молнии, доставали пакеты с растворами, готовили систему. Времени будет в обрез: артериальное кровотечение не терпит промедления.

— Срезайте крышу, мне нужен полный доступ к голове! — мой голос прозвучал сухо и чётко, перекрывая рёв инструмента. — И подготовьте длинные носилки. На счёт три будем вытягивать.

Спасатели кивнули, не отрываясь от работы. Звук бензореза взвыл снова, отрезая верхний каркас. Металл звенел, осыпался искрами, но я даже не моргнула. Всё моё внимание было приковано к пострадавшему. Он был мужчиной лет тридцати; голова неестественно запрокинута, рот приоткрыт в безмолвном крике.

— Стой! — бросила я, когда один из спасателей попытался дёрнуть дверь слишком резко. — Вы ломаете ему позвоночник. Срезай петли. Осторожнее.

Спасатель, не переча, опустил инструмент и принялся за петли. Я просунула руку в узкий проём и нащупала пульс на лучевой артерии. Пульс был очень слабым.

Как только доступ был обеспечен — крыша свалилась на асфальт с металлическим скрежетом, — я шагнула внутрь. Скудный свет фонаря спасателей осветил искорёженный салон машины. Теперь были видны оторванные куски плоти, брызги крови, смешанные с бензином. Я не тратила время на шок. Руки работали сами по себе: стетоскоп на грудь — сердце стучало еле слышно, аритмично, будто пыталось выскочить из груди. Зрачки расширены, дыхание редкое, поверхностное. Моментальная оценка: черепно-мозговая травма, внутреннее кровотечение, вероятно, пневмоторакс.

— Влад, готовь систему для переливания, две ампулы адреналина! — коротко бросила я, не отрываясь от пострадавшего. — Кислород на полную!

Пальцы уже нащупывали вену, чтобы поставить катетер. Пот струился по вискам, но я не обращала на него внимания. Каждая секунда здесь — чей-то вдох, чей-то шанс. На мониторе давление падало. Он уходил.

Начала массаж сердца: ритмичные, жёсткие толчки, отсчитывая каждый удар. Лёгкие наполнялись запахом крови и бензина, но я дышала ровно, заставляя его сердце биться.

— Влад, дефибриллятор! Разряд! — мой голос звучал уже не как команда, а как приказ самой жизни.

Я поставила пластины на грудь, чувствуя, как тело дрогнуло от электрического удара. Монитор коротко пискнул — и снова тишина, без пульса, без надежды. Снова массаж, снова разряд.

Я работала, превратившись в единый механизм с оборудованием, с этим умирающим телом, с этим хаосом. Сухие, сосредоточенные глаза следили за цифрами, за пульсом, за зрачками. Я не думала о том, что он может умереть. Я думала только о том, что он должен жить. И не было времени на страх и боль — только чистая, ледяная воля, которая боролась за каждый его вдох.

Влад припарковал реанимационный автомобиль в боксе, и я сразу почувствовала, как навалилась накопившаяся за сутки тяжесть. Двигатель затих, сирена смолкла, и в помещении подстанции стало непривычно тихо — только где-то гудел старый холодильник в комнате отдыха.

Выйдя из машины, я ощутила, как затекают ноги от долгого сидения в узком салоне. Внутри всё было залито едким запахом антисептика и крови, который намертво въелся в одежду и волосы. Первым делом — мойка. Взяв ведро с водой, я тщательно, не спеша отмывала пол в салоне, вычищая каждую щель, куда могла затечь жидкость. Это была рутина, самая неблагодарная часть смены, но именно она возвращала мне чувство порядка.

Сдав смену дежурному врачу и подписав необходимые карты вызовов — сухой перечень манипуляций, время, препараты, — я наконец переоделась. Форменная куртка полетела в стирку, её место заняла обычная ветровка. Долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть с кожи тот металлический привкус, который всегда остаётся после «тяжёлых». Вода была горячей, но я почти её не чувствовала: внутри всё ещё стояла холодная, звенящая пустота, которая неизменно приходила после того, как адреналин отступал.

Выйдя из здания подстанции, я остановилась на крыльце. Утро окончательно вступило в свои права. Город был уже совсем другим — шумным, суетливым, совершенно равнодушным к тому, что происходило на дорогах несколько часов назад. Дворники мели тротуары, где-то вдалеке гудели трамваи.

Я зашагала домой, стараясь не попадаться на глаза тем, кто спешил на свои утренние дела. Ботинки гулко отдавались по асфальту, а в голове не было ни мыслей о том, выживет ли тот мужчина, ни раздумий о будущем. Только одна простая, приземлённая потребность: дойти до своей квартиры, запереть дверь и просто отключиться, чтобы потом через три дня вновь выйти на линию. Это была моя жизнь. Никакого пафоса, никаких крыльев — только долгая дорога до дома, который казался единственным островком тишины в мире, где всё время что-то ломалось, рвалось и нуждалось в починке.

Глава 2

Я проснулась, когда вечерние сумерки уже легли на стёкла, размывая контуры пятиэтажек напротив. После суточного дежурства сон всегда был тяжёлым, душным, похожим на провал в тёмную яму, откуда выбираешься медленно, по частям. В теле ещё оставалась тягучая, свинцовая лень, голова слегка поднывала, но той дикой усталости, от которой утром подкашивались ноги в прихожей, уже не было. Я села на краю кровати, опустив босые ступни на прохладный линолеум. В квартире стояла тишина, нарушаемая лишь привычным глухим урчанием старого холодильника на кухне. Оттуда же, сквозь полуоткрытую дверь, тянуло теплом и запахом жареного лука и картошки — простой, сытной еды, которую отец всегда готовил к моему пробуждению. Накинув старую домашнюю кофту, я медленно пошла по узкому коридору. Из вешалки у двери пахло отцовской рабочей курткой — машинным маслом и металлической стружкой. Этот запах был со мной с детства. Такой же привычный, как его шаги по коридору, как этот тихий вечер. На кухне горел неяркий жёлтый абажур. Отец стоял спиной ко мне у плиты, помешивая картошку на большой чугунной сковороде. Его широкие плечи под поношенной серой футболкой были чуть сутулыми, а на затылке пробивалась густая седина. Он не обернулся, когда я вошла, но по тому, как он чуть притушил огонь под конфоркой, я поняла — услышал.

— Проснулась? — негромко спросил он, накрывая сковороду крышкой.

— Проснулась, пап, — я опустилась на табурет у окна, поджав под себя одну ногу.

Отец молча потянулся к полке, достал мою любимую тяжёлую кружку и бросил туда щепотку заварки. Из носика закопчённого чайника с тихим свистом вырвался пар. Он залил кипяток, аккуратно поставил кружку передо мной и только тогда посмотрел мне в лицо своими спокойными, чуть прищуренными глазами. В его взгляде, как всегда, не было лишних вопросов, но я видела, что он подмечает и серые тени у меня под глазами, и то, как вяло я держу плечи.

— Тяжёлая смена? — спросил он, садясь напротив и пододвигая ко мне тарелку.

— Как обычно, пап. Тяжёлых много было. На перекрёстке ДТП собирали, паренька одного еле довезли.

Я взяла вилку, поворошила горячую картошку, но есть пока не хотелось. Горячий чай приятно обжигал пальцы, медленно возвращая меня в реальность из того сонного оцепенения, в котором я пребывала последние десять часов. Отец молча кивнул. Он никогда не расспрашивал меня о подробностях. За те годы, что я работала в реанимационной бригаде, он научился чувствовать ту границу, за которую мне самой не хотелось заглядывать вне смены. Он просто ел, неторопливо разжёвывая пищу, и его тяжёлые, мозолистые пальцы слесаря, иссечённые мелкими тёмными шрамами от железа, уверенно держали кусок хлеба.

— Ты на себя в зеркало давно смотрела, Кир? — вдруг негромко спросил он, откладывая вилку. — Осунулась вся. Лица нет. Одни глаза остались.

— Нормальное лицо, пап. Отосплюсь за выходные, — я попыталась улыбнуться, но вышло, наверное, не очень убедительно.

— Отоспится она… — отец вздохнул, качнув головой, и покрутил в пальцах вилку. — Тебе уже двадцать семь, дочка.

Я замерла с кружкой у губ. Внутри шевельнулось то самое знакомое, глухое чувство, которое всегда появлялось, когда заходил этот разговор.

— Пап, ну ты опять? — тихо попросила я.

— А кто ещё скажет, если не я? — он посмотрел на меня прямо, и в его глазах была не злость, а какая-то щемящая, отцовская тоска. — Двадцать семь девке. Самый сок. А ты всё по ночам на своей машине летаешь, чужую кровь с рук отмываешь. Свою-то жизнь когда строить будешь? Мужа бы тебе. Очаг свой. Пока не поздно. Девчата твои одноклассницы вон уже по второму кругу в колясках детей катают, а ты всё на вызовах горишь.

Я опустила взгляд в кружку, где на дне кружились тёмные чаинки.

— Знаю, пап. Но как видишь… — я неопределённо повела рукой, показывая на пустую кухню, на свои бледные пальцы.

— Знает она, — отец глухо стукнул ладонью по столу, но не сильно, скорее от бессилия. — А дальше-то что, Кира? Года-то летят. Оглянуться не успеешь, как тридцатник разменяешь. И так и останешься при своей подстанции.

— А дальше — работа и дом, — я тихо вздохнула и посмотрела на него в упор. — Где мне искать кого-то, пап? Мои ровесники по выходным на тусовках да на танцах. А я после суток приползаю и сплю как убитая до вечера. У меня полжизни под сиреной проходит, половина — дома. Кто вместо меня за вами ещё присмотрит? Давай не сейчас, ладно? Пожалуйста.

Отец посмотрел на меня, открыл было рот, чтобы сказать что-то ещё — резкое, наболевшее, — но увидел, как я сжала пальцы на кружке, и промолчал. Только тяжело вздохнул, снова отодвинув тарелку, и пододвинул ко мне еду поближе.

— Ешь давай. Остынет ведь.

Тишину разорвал резкий звук из прихожей — тяжёлый скрежет ключа в замочной скважине, а следом за ним глухой, раскатистый удар входной двери о косяк. Квартира вздрогнула, нарушая наш сонный вечерний покой. По коридору потянул резкий сквозняк, неся с улицы запах мокрого асфальта, прелой листвы и густой осенней сырости. В прихожей зашуршало. Раздался нетерпеливый стук сбрасываемых кроссовок — один из них с глухим стуком отлетел в угол, ударившись о тумбу для обуви. Громко звякнула молния куртки.

— Димка пришёл, — негромко констатировал отец, даже не повернувшись.

Я молча сделала глоток чая, чувствуя, как тепло расползается по груди. Спорить больше не хотелось, да и тема нашего разговора увяла сама собой, уступив место привычному семейному шуму. Брат вырос на пороге кухни внезапно, будто втянул за собой всю уличную сырость и суету. Ему только весной исполнилось восемнадцать, и он рос как-то скачками, угловато. Сейчас он казался долговязым, с широкими, но ещё по-мальчишески тонкими плечами, на которых мокрая от мелкого дождя ветровка висела мешком. Волосы на макушке смешно топорщились от влаги, а на щеках горел свежий, здоровый румянец. Он даже не поздоровался. Его круглые, колючие глаза сразу впились в чугунную сковороду, стоявшую на плите.

— О, жратва, — выдохнул он, шумно втягивая носом воздух, и тут же сделал шаг к плите, протягивая руку прямо к горячему ободку сковородки, чтобы утащить самый зажаристый кусок картошки.

Отец среагировал мгновенно. Тяжёлое кухонное полотенце с глухим, сочным хлопком опустилось прямо по Димкиным пальцам.

— Ай! Пап, ну ты чего? Я с обеда ничего не ел! — Димка отдёрнул руку, обиженно тряся кистью и округляя глаза.

— Руки, — коротко, как отрубил, бросил отец, даже не глядя на него. — С мылом. Быстро.

Димка недовольно заворчал, шмыгнул носом и поплёлся в ванную. Из коридора донеслось его раздражённое фырканье, а следом — шум бьющей из крана воды и шлепки мокрых ладоней по раковине. Он всегда так делал, когда пытался показать свою независимость, но против отцовского авторитета переть не решался. Я сидела у окна, наблюдая за этой привычной картиной, и чувствовала, как на губах появляется едва заметная улыбка. Димка вернулся на кухню уже без куртки, в растянутой домашней толстовке, усердно вытирая руки кухонным полотенцем. Сел на соседний табурет, шумно придвинув его к столу так, что ножки скрипнули по линолеуму. Только тогда он соизволил заметить меня. Его взгляд сразу стал колючим, защитным — тем самым, которым он всегда закрывался, когда понимал, что сейчас начнётся опека.

— О, проснулась наконец, — хмыкнул он, бесцеремонно придвигая к себе поближе хлебницу. — Наша Валькирия со Скорой снизошла до простых смертных. А я думал, ты до следующей смены в спячку впала. Реаниматор всея Руси. Весь день тишина в квартире была, даже вздохнуть боялся.

Я медленно опустила кружку на стол. Мой взгляд скользнул по его взъерошенным волосам, по грязному пятну на рукаве толстовки, которое он безуспешно пытался спрятать под стол.

— Я спала, Дим, потому что у меня за сутки было три тяжёлых вызова, из которых один — клиническая смерть, — спокойно, без тени раздражения ответила я. В моём голосе звучала та самая ровная, профессиональная прохлада, которая обычно бесила его сильнее любого крика.

— А куртку свою мокрую ты, конечно, прямо на обои повесил? Она там на комод натечёт. Иди, выжми и перевесь на вешалку.

Димка мгновенно напрягся, его плечи пошли вверх. Ему невыносимо хотелось казаться взрослым, хозяином положения, а тут его снова тыкали носом в мелочи, как маленького.

— Да ничего там не натечёт! — огрызнулся он, дёрнув подбородком. — Сама высохнет. Тоже мне, командир нашёлся. Хватит мне указывать, Кира. Надоело. Из Скорой своей уходишь, а дома всё равно командовать тянет.

— Я не командую, Дим, я просто не хочу завтра вытирать лужу в прихожей, — я сделала ещё один глоток, глядя на него в упор. — И лицо умой нормально. У тебя у уха мазут какой-то. Опять у пацанов в гараже торчал вместо учёбы?

Парень густо покраснел, его пальцы судорожно сжали вилку. Он открыл рот, чтобы выдать какую-то очередную колкость, доказать свою независимость, но отец молча поставил перед ним полную тарелку с картошкой. Тарелка опустилась на стол с тяжёлым, весомым стуком. Отец не сказал ни слова. Он просто посмотрел на Димку сверху вниз — спокойно, тяжело, с тем самым слесарным прищуром, который мгновенно гасил любые подростковые бунты. Димка сглотнул, притих и опустил глаза в тарелку.

— Ешь, — коротко бросил отец, садясь на своё место.

На кухне снова повисла тишина, но теперь она была другой — плотной, наполненной звуками торопливого стука вилок о керамику и шумным Димкиным дыханием. Он ел жадно, быстро, словно за ним кто-то гнался, а я просто сидела рядом, согревая ладони о тёплую кружку, и смотрела, как за окном медленно зажигаются редкие жёлтые окна соседнего дома. Я сделала ещё один глоток остывающего чая. Пар над кружкой лениво поднимался к жёлтому абажуру. Тепло кухни усыпляло, размывая резкие контуры тяжёлых суток, проведённых на колёсах. Отец аккуратно отложил вилку на край тарелки. Металл звякнул, и этот звук прозвучал как-то слишком резко, заставив меня вздрогнуть. Он положил свои тяжёлые ладони на стол, переплетя пальцы со шрамами от слесарного инструмента, и посмотрел не на меня и не на Димку, а куда-то в сторону тёмного окна.

— Димку в армию призывают, — негромко, ровным и глухим голосом произнёс он.

Моя рука замерла на полпути к столу. С края кружки сорвалась капля чая, упала на клеёнку и расплылась тёмным пятном. На мгновение мне показалось, что я ослышалась — мозг, уставший от бесконечных вызовов, просто выдал ложный сигнал. Но Димка вдруг перестал жевать. Он замер, уставившись в свою тарелку, и его кадык судорожно дёрнулся, когда он с трудом проглотил недожёванный кусок. Я медленно поставила кружку, стараясь не пролить ни капли, и повернула голову к брату.

— Когда? — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы, но в нём уже не было той расслабленной домашней мягкости. Включился тот самый рабочий тон, который я использовала на выездах, когда нужно было быстро прояснить ситуацию.

Димка не сразу поднял глаза. Он поёрзал на табурете, шумно вздохнул и только потом посмотрел на меня — упрямо, с вызовом, но в глубине его зрачков я успела поймать мимолётную, чисто детскую растерянность.

— Завтра, — буркнул он, дёрнув плечом. — С вокзала все друзья провожают. В девять утра сбор.

— У тебя же учёба, Дим, — я подалась вперёд, упираясь ладонями в край стола. Мои пальцы невольно сжались в кулаки. — Отсрочка. Ты мне сам говорил, что всё закрыл, что декан подписал бумаги.

— Да надоело мне штаны там протирать, — он со стуком отложил вилку, и его голос сорвался на колючие, резкие ноты. — Ну доучусь я, и что? Буду бумажки в офисе перекладывать за гроши? После приду и доучусь. Сразу на заочный переведусь. Все пацаны со двора идут, и Сашка, и Колян. А я что, прятаться за твоей юбкой должен?

— При чём здесь моя юбка? — я почувствовала, как внутри начинает закипать глухая, тяжёлая злость, смешанная с холодным страхом. — Тебе восемнадцать только стукнуло. Только учиться пошёл. Какая армия, Дим? Ты розетку дома починить не можешь без отца!

— Научусь! — выкрикнул он, резко поднимаясь со своего места. — Там всему учат. Я сам так решил, Кира! Слышишь? Сам. Хватит меня опекать. Я не маленький.

Он стоял у стола — долговязый, угловатый, с тонкими запястьями, торчащими из широких рукавов толстовки. На его шее, ещё совсем детской и тонкой, пульсировала жилка. Он отчаянно пытался казаться сильным и взрослым, но я видела, как дрожат его пальцы, когда он упирался ими в столешницу. Я повернулась к отцу. Он сидел неподвижно, глядя на свои руки. На его лице не отражалось ничего — только глубокие морщины у рта казались ещё темнее под жёлтым светом лампы.

— Пап, а ты почему молчишь? — мой голос сорвался. — Ты же знал?

Отец тяжело вздохнул, медленно поднял голову и посмотрел на меня своим спокойным, усталым взглядом.

— Знал, Кир. Два дня назад узнал. Он повестку принёс, сам в военкомат ходил, без меня. Что я ему скажу? Мужик растёт. Его решение. Мой отец служил, я служил. И он пойдёт. Так надо, дочка.

Я смотрела на них двоих и понимала, что стена, которая всегда защищала наш маленький мир от внешнего хаоса, вдруг дала трещину. Мой младший брат, которого я забирала из детского сада, которому бинтовала разбитые колени и вытирала нос, завтра уходит туда, где меня не будет рядом. Где я не смогу прикрыть его своей реанимационной укладкой, не смогу скомандовать «назад» и не смогу зажать его рану своими пальцами. Тишина на кухне стала невыносимой, звенящей. Было слышно, как на улице мелкий дождь шуршит по карнизу, и как тяжело, прерывисто дышит Димка, стоя у стола. Он первый не выдержал этого молчания. Снова поёрзал, шмыгнул носом и вдруг как-то криво, по-прежнему задиристо улыбнулся, глядя на меня сверху вниз.

— Да ладно тебе, Кир, — его голос стал тише, колючесть ушла, уступив место привычной подростковой иронии. — Не надо так смотреть, будто меня на плаху ведут. Зато целый год в прихожей будет абсолютно сухо. Никто твои любимые обои мокрой курткой портить не будет, и обувь пинать в угол некому. Радоваться должна. Отдохнёшь от меня.