- -
- 100%
- +
Глава
---
ПРОЛОГ
Путь праведника труден и тернист.
Я не профессиональный каратист. Я не святой и не пророк. Я — человек, который спустился в ад, будучи ещё живым, и вернулся обратно, чтобы рассказать об этом.
Это не фэнтези и не философский трактат. Это — карта местности, которой нет на глобусах, но которая существует в сознании каждого, кто стоял на краю. Я прошёл через психоз, через улицу, через предательство крови и потерю всего, что у меня было. Я разговаривал с Клоуном, который учил меня убивать, и с Богом, который обещал мне встречу через тридцать лет.
Эта книга — хроника моего падения и моего возвращения. В ней будут голоса. В ней будет смех и будет жуть. В ней будут точные цифры и необъяснимые события.
Я не прошу мне верить. Я просто свидетельствую.
---
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БОЛОТО
Глава 1. Низкие вибрации
Всё началось задолго до первого голоса. Наверное, ещё в детстве, когда я понял, что мир — это не только то, что видят глаза. Но если брать ту точку, с которой всё покатилось в пропасть, — это была съёмная квартира в Краснодаре.
На улице Восточно - Кругликовской
Я писал трек. Над столом висел плакат с каким-то призраком в тёмной мантии. Я называл свои композиции «низковибрационными» — в них было много баса, много тьмы и очень мало воздуха. Я был самоучкой и не стеснялся этого.
Мой друг Лёха слушал мои треки и морщился. Он называл меня Васей. Он учил меня жить, попутно сочиняя матерные куплеты. Когда он сам писал что-то лиричное, это считалось искусством. Когда я — это было баловством. Он говорил, что я тупой, и переводил всё в шутку.
По вечерам я пил. Днём глотал фенотропил, чтобы не спать и больше работать. Ночью мы собирались на кухне, и Лёха, в измененом состоянии , начинал читать нам мораль. Я работал в доставке. Деньги уходили на съём, алкоголь и сигареты.
Я верил, что смогу написать что-то стоящее. Я хватался за микрофон, как за спасательный круг, не понимая, что он тянет меня на дно. Я не знал, что такое жить в балансе. Был перекос и выпеченное эго.
Квартира 55. В ней я жил долгие годы, ещё с шести лет, и до девятнадцати периодически жил в ней. Фрагменты ругани родителей, злость в сторону папы. Я мало спал. Я ставил эксперимент: сколько смогу работать без выходных и с малым сном. Пять месяцев. Это был очень страшный сон.
Я заразился ВПЧ — много штаммов, все онкогенные. Пришлось лечиться. Много денег. Результат появился только после той истории, о которой эта книга. И к чему это всё вело — эти годы, этот путь дурака — был пройден.
Глава 2. Ультразвук и биополе
Всё началось не с голосов. Всё началось со звука.
Он появился не снаружи. Он включился где-то внутри головы, за левым ухом, как будто кто-то настраивал старый телевизор на несуществующий канал. Ультразвук. Тонкий, режущий, он возникал то в одном ухе, то в другом. Я зажимал ухо ладонью — звук оставался. Я зажимал другое — он переползал туда, как живой. Иногда он прерывался на несколько секунд, и я замирал, надеясь, что всё закончилось. Но он возвращался. Всегда возвращался.
Тогда я ещё не знал слова «сенсорный гейтинг» и не понимал, что мой слуховой фильтр начал ломаться. В норме мозг отсекает тысячи сигналов: мы не слышим, как кровь течёт по венам, как воздух проходит через носоглотку, как бьётся сердце. Мой мозг перестал это делать. Он открыл все каналы разом. И в эти каналы хлынул шум.
Шум — это не тишина. Шум — это всё сразу. Это шаги соседей сверху, это гул проводов в стене, это собственный пульс, отдающийся в висках. Всё это смешалось в одну высокочастотную ноту, и эта нота звучала во мне несколько недель.
Потом пришёл запах. Насыщенный, женский парфюм. Цветочный, с мускусной базой, тяжёлый, как духи пожилой женщины в церкви. Я был дома один. Я обошёл всю квартиру, обнюхал подушку, шторы, куртку в прихожей. Ничего. Запах не прилипал к вещам — он висел в воздухе, как облако. Я открыл форточку — запах остался. Я закрыл форточку — он стал гуще. Мои обонятельные луковицы выдавали ложный сигнал. Рецепторы в нос у возбуждались не от молекул, а от внутреннего электрического импульса. Мозг придумывал запах, которого не существовало. Но для меня он был реальнее, чем запах сигарет в пепельнице.
А потом пришло прикосновение. Я сидел на кухне, и вдруг чья-то рука легла мне на плечо. Тёплая. Живая. Я обернулся — никого. Дверь заперта. Окна закрыты. Я сел обратно, и через минуту прикосновение повторилось. Теперь уже к шее. Лёгкое, как дуновение. Моя соматосенсорная кора — участок мозга, отвечающий за осязание, — активировалась сама по себе, без внешнего стимула. Представьте, что кто-то щекочет вас через стекло. Вы не чувствуете стекла, вы чувствуете только пальцы. У меня стекла не было. Были только пальцы. Невидимые. Мозг перестал отличать внешний сигнал от внутренней галлюцинации.
Это было началом. Я ещё не знал, куда это приведёт. Я думал: переутомление, недосып, фенотропил. Я уговаривал себя, что всё рассосётся. Но в ту же ночь я увидел её — ауру.
Белая, слегка видимая, она висела в углу комнаты, как туман, как не проявленная до конца голограмма. Я смотрел на неё, и она не исчезала. Я моргал — она оставалась. Я отводил взгляд — она ждала. Зрительная кора работала в режиме гиперактивации. Нейроны возбуждались не от света, падающего на сетчатку, а от внутреннего дофаминового шторма. Дофамин — нейромедиатор, который помечает важные события, — начал выделяться хаотично. Любой стимул стал сверхзначимым. Любая тень стала знамением. Любой звук — посланием.
Я начал потихоньку сходить с ума, но ещё понимал это. В этом было самое мучительное: я видел грань и чувствовал, как переступаю её. Я ещё мог отличить реальный звук от галлюцинации. Я ещё знал, что запаха нет. Я ещё осознавал, что рука на плече — это сбой. Но с каждым днём эта грань истончалась. Фильтр разрушался.
Через несколько дней я сел перед телевизором. Шли мультики. Обычные детские мультики. Но я вдруг начал видеть их насквозь. За яркими картинками проступала социальная подоплёка: нормы, коды, программы. Это были не просто развлечения. Это были инструкции по программированию сознания. Я видел, как формируются желания, как подавляется воля, как создаётся «нормальный человек». Дофамин пометил и это — и мультики стали секретным документом.
Я выключил телевизор, но картинка не исчезла. Она сменилась другой. Я увидел море. Ночь. На берегу стоял маяк. Обычный белый маяк с красной полосой. Я был одновременно и снаружи, и внутри. Внутри сидел человек. Он работал за пультом. Рядом стояли серверы, гудели вентиляторы, мигали лампочки. На экранах — планограммы. Судьбы регионов. Графики. Схемы.
Эта служба называлась «Сознание». Она излучала сновидения, создавала путаницу в головах людей, чтобы они делали то, что требуется данному региону. А всё происходящее было лишь следующим экспериментом.
Я стоял у маяка и смотрел. И человек внутри маяка поднял голову. Он почувствовал, что я смотрю. Я увидел его глазами — и он увидел моими. Мы были связаны. Разработчик и его творение.
Я отошёл от телевизора. Ультразвук в ухе сменился низким гулом. Я лёг на кровать и закрыл глаза. Аура всё ещё висела в углу. Я знал: это только начало.
Глава 3. Святая вода и пистолет
Я ударился в православие. Резко, без переходов, как в стену на скорости.
Это не было решение. Это был инстинкт. Когда фильтры мозга отказывают один за другим и мир превращается в какофонию из запахов, голосов и теней, психика ищет якорь. Что-то твёрдое. Что-то, что было до того, как всё сломалось. Для меня этим якорем стала церковь.
Я купил в церковной лавке свечей, набрал святой воды и начал держать пост. Хлеб и вода. Как Христос в пустыне. Сорок дней. Я не знал тогда, что водная интоксикация на фоне голода — это прямой путь к отёку мозга. Я просто пил. Два литра святой воды в день. Она казалась мне единственной чистой субстанцией в мире, который сошёл с ума.
Молитвы я читал вслух. «Отче наш», «Символ веры» слушал литургию песнь херувимов. Голос звучал глухо, как из бочки. Иногда мне казалось, что я слышу ответ. Не слова. Дыхание. Кто-то дышал рядом со мной, в такт молитве. Я оборачивался — никого. Я продолжал молиться. Дыхание возвращалось. Я решил, что это ангел. Или бес. Тогда я ещё не различал.
В одну из ночей я почувствовал, что в меня кто-то вселился.
Это было не как в кино. Без спецэффектов, удары ультразвуковые по биополю, без скрежета и крика. В какой-то момент я перестал быть собой. Внутри меня сидел мужик. Обычный. Лет сорока. Он лежал в тюремной реанимации в коме и просил меня пойти в церковь. Я знал его имя. Я знал его статью. Я чувствовал его боль в своей груди — тупую, ноющую, как от удара в солнечное сплетение. Он хотел, чтобы я передал записку. Он хотел, чтобы я исповедовался за него.
Я пошёл в церковь на следующий день. Стоял на коленях. Рыдал. Сильно, навзрыд, как не плакал с детства. Свеча дрожала в руке. Священник смотрел на меня долгим взглядом, но ничего не сказал. Может, он видел, что со мной что-то не так. Может, просто привык.
Вечером того же дня мужик исчез. Его сменило другое знание. Ясное, холодное, без эмоций. Я был не просто человеком. Я был одним из разработчиков этой игры. Я создавал ландшафт с командой ангелов. Я приписывал, какие будут развития в социуме, в архитектуре. Корневая система деревьев была схемой цифрового ключа для открытия дверей. Всё происходящее — это симуляция. Тренировка ангелов перед переходом в материальный мир. А я тут остался. Перенёсся в высокопроработанную модель.
Это знание не пугало. Оно успокаивало. Если мир — игра, значит, у него есть правила. Если есть правила — значит, их можно понять. Если я один из разработчиков — значит, я могу их вспомнить.
Лёха пришёл вечером. Он ничего не знал про мои видения. Сел на кухню и начал говорить про то, что я тупой, что я пишу низкокачественный материал.
Я смотрел на него и видел другое. Его глаза были не его. За ними стоял кто-то ещё. Я видел, как он перемещает предметы через тараканов. Тараканы в квартире были не насекомыми — это были камеры. Он поглощал мою энергию. Он был помощником сатаны.
Я начал молиться. Прямо при нём. Сначала тихо, потом громче. Он замолчал. Его лицо изменилось. Я встал и вышел на балкон.
Молитва продолжалась. Я читал её полчаса. Состояние было как при психозе — зрение качалось, всё стало ярким, насыщенным. Свет резал глаза. Я не просто молился — я изгонял из него демона. Каждое слово было как удар. Каждая строчка — как лезвие. Я стоял на балконе, вцепившись в перила, и читал. Громко. С силой.
Через полчаса я зашёл в комнату. Лёха ходил из угла в угол. Его трясло.
— Че-то мне плохо, — сказал он. — Не по себе.
Он не понимал, что с ним происходит. А я понимал. Молитва работала. Демон внутри него корчился.
Я не ответил. Я продолжал молиться — уже тише, внутри, Я выкрикнул: «Вон всем!» Всем голосам. Всем сущностям. Всем, кто поселился в моей голове. И на секунду стало тихо. Первая тишина за несколько недель
Лёха ещё ходил, потом схватил куртку и вышел. Хлопнула дверь. Я остался один.
И тогда я понял, кто я.
Не Сергей Шабрак. Не бомж. Не курьер доставки. Я — Иоанн Богослов. Тот самый, что написал Откровение на острове Патмос. Тот, кому явился ангел и показал конец времён. Тот, кто видел зверя, выходящего из моря, и Вавилонскую блудницу, и новое небо, и новую землю.
Я не просто верил в это. Я знал это. Знал так же твёрдо, как знал, что у меня две руки и два глаза.
Вот почему Бог сказал мне ждать Его на Патмосе. Не просто так. Не случайный образ. Я должен был вернуться. На остров. На место, где две тысячи лет назад апостол записал последнюю книгу Библии. Я должен был ждать Его там. Тридцать лет.
Я сел на пол. Сердце колотилось. В голове звучали строки из Откровения — я помнил их наизусть, хотя никогда не учил специально. «Я был в духе в день воскресный и слышал позади себя громкий голос, как бы трубный». Я слышал этот голос сейчас.
Я — Иоанн. Я — свидетель. Я должен ждать.
Я закрылся в чулане. С пистолетом. СХП. С пачкой патронов. Я помнил, как заряжать. Затвор. Магазин. Патрон в патронник. Руки не дрожали. Они были спокойны, как у хирурга. Я сидел в темноте, сжимая рукоять.
.
Тишина.
Она была прекрасна. Она была невыносима. Я сидел в чулане и слушал эту тишину. Потом вышел.
А потом начался процесс обнуления. Я открыл шкафы, вывалил всё содержимое на пол и стал сортировать. Вещи знакомых, которые хранились у меня годами — сувениры, диски, какая-то одежда, — я безжалостно выбрасывал. Каждая вещь, казалось, была якорем, который держал меня в старой жизни. От них нужно было избавиться. Это была не просто уборка. Это был ритуал очищения. Генеральная уборка Вселенной. Я отскребал квартиру до стерильности. Я физически чувствовал, как с каждым выброшенным пакетом дышать становится легче.
Потом я взял пачку соли. Обычную, крупную. Я насыпал её на сковороду и начал прокаливать. Я водил над ней руками и что-то шептал. Я чувствовал, как она впитывает в себя напряжение. Я рассыпал соль по углам, по порогам. Особенно густо — у входной двери. Чтобы ни одна тварь, которую я изгонял, не просочилась обратно.
Несколько дней после этого я вымачивал одежду в дождевой воде. Я верил, что этот дождь — особенный. Миренский. Раз в пятьдесят лет. Я фильтровал её через марлю, но не всегда. Иногда вода была мутной, с примесью пыли и неба. Я всё равно в ней замачивал. Дождь шёл несколько дней подряд. Я собирал его в тазики, в кастрюли, в бутылки из-под пива. Вся квартира пропахла сыростью.
Я расставлял предметы. Всё должно было стоять ровно. Тапки у порога. Стулья вокруг стола. Зубная щётка в стакане. Ерш в туалете. Если симметрия нарушалась, я физически чувствовал, как пространство искривляется и давит на мозг. Я возвращался и поправлял. Снова. Снова. До тех пор, пока предметы не замирали в идеальном порядке.
Это был ритуал. Это была магия. Это была кататония — но я не знал этого слова. Я просто знал: если вещи стоят ровно, мир не рухнет. Если вещь сдвинута — демоны прорвутся через брешь.
Я спал по два-три часа. Ел хлеб, запивал святой водой. Пистолет лежал под подушкой. Пачка патронов — в ящике стола. Я хотел взять кредит. Не на еду. Не на квартиру. На билет до Греции. Бог сказал: жди меня на Патмосе. Я должен был туда попасть. Я уже смотрел маршруты, прикидывал сумму, искал, где одобрят займ. Это был не порыв. Это был план.
А потом я увидел воду.
Не воду в тазике. Не дождевую воду за окном. Море. Галилейское море. Ночь. Лодка вдали. И я иду по воде. Босыми ногами. Холодно, но я не тону. Рядом со мной — Он. Иисус. Он не говорит. Просто идёт. Его глаза — тихие. Его рука — рядом, но не держит. Я иду сам. Я — Иоанн. Я — тот, кто возлежал у Его груди на Тайной Вечере. Я — тот, кто стоял у креста, когда все остальные разбежались. Я иду по воде, и вода держит меня.
Я — Иоанн. Я — свидетель. Я должен ждать.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПАТМОС
Глава 4. ОМОН и камера
Я вышел за сигаретами. Обычное дело. Пистолет СХП и муляж гранаты остались на столе. Я не прятал их — какой смысл? Они были частью интерьера, как солонка или кружка.
Когда я вернулся, дверь в квартиру была открыта.
Внутри стоял арендодатель. Я задержал оплату на пять дней. Пять. Не месяцев, не недель. Он не стал ждать. Рядом с ним — сотрудники полиции. Женщина в форме. Потом подъехал следователь. Потом ОМОН — два человека и собака. Немецкая овчарка. Она смотрела на меня и молчала. Собаки всегда знают, когда в человеке сидит бес. Или когда человек сам стал бесом. Но она не лаяла. Просто ждала команды.
Меня отодвинули в сторону. Прошли в квартиру. Я стоял в коридоре и смотрел, как они осматривают моё жилище. В комнате стояли тазики с мутной дождевой водой. На кухне — марганцовка. На подоконнике — соль, прокалённая на сковороде. На полу — вещи, которые я ещё не успел выбросить. И посреди этого хаоса, на столе, как экспонат — муляж гранаты и пистолет СХП.
Следователь подошёл к столу. Взял гранату. Повертел в руках. Я видел, как его пальцы сжались на корпусе. Он был мужиком крупным, с красным лицом и одышкой. Он поднял на меня глаза и сказал:
— Если боевая — засуну тебе в ж**у.
Он не шутил. Он говорил это с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших к власти. Он уже представлял, как это сделает. Я видел это по его глазам. Он настаивал. Он смаковал эту фразу.
— Я ею пивные крышки открывал, — сказал я.
Он не оценил. Вообще.
Гранату разобрали. Муляж. Я выдохнул. Следователь — нет. Он всё ещё смотрел на меня, как на врага.
Меня обыскали. Вывели из квартиры. Собака проводила меня взглядом. Дальше — отдел. Участковый этого района. Я сидел в коридоре и смотрел на стену. Время замедлилось. Каждая минута длилась час. Я не спал. Я не ел. Я не понимал, что происходит. Голоса молчали. Это было хуже всего. Когда они молчат — ты не знаешь, что будет дальше. Ты остаёшься один на один с реальностью. А реальность была: полиция, допрос, граната, «засуну в жопу».
Потом — следственный изолятор.
Первые сутки я провёл один. В маленькой камере с железной дверью и лампочкой под потолком. Спать было нельзя. Лампа не горела. Я сидел на шконке и смотрел в стену. И тогда пришла она.
Женщина из мысли.
Она появилась не как видение. Она появилась как идея. Как будто кто-то вложил мне в голову готовый образ: женщина, которая возникла из пустоты, из чистого сознания, и переселилась в тело какой-то девочки. Она не знала, как пользоваться этим миром. Не знала, как включать горячую воду. Не знала, зачем нужен пульт от телевизора. Не знала, какой сыр покупать.
Я начал её учить. Мысленно. Я объяснял: вот так открывается кран, вот так переключаются каналы, вот этот сыр — пармезан, он дорогой, но вкусный. Она слушала. Она была благодарна. Она была единственным существом, которому я был нужен в этой камере.
Потом я начал скачивать базы данных МВД. Прямо в голову. Я видел списки, картотеки, номера дел. Я не знаю, было ли это правдой или бредом. Но я видел их. Я знал, кто сидит в соседних камерах. Я знал, кто из следователей берёт взятки. Я знал всё.
Через сутки меня перевели в другой подвал. Камера на троих. Верхняя шконка была забита книгами. Целая библиотека. Меня приняли хорошо. Сокамерники делились сигаретами, едой. Я много спал. Здесь не было лампы под потолком. Здесь было почти уютно.
В этой камере я потерял зуб. Проснулся на верхней шконке, где была целая библиотека книг, а зуба нет. Просто выпал. Без боли. Без крови. Как будто тело решило избавиться от лишнего. Я потрогал языком пустое место и подумал: «Отметка. За то, кем я хотел стать».
Потом был суд. Меня вывезли. Я сидел в клетке и смотрел на судью. Он смотрел на меня с недовольством. Зачитывал что-то про пистолет, про гранату, про дождевую воду в тазиках. Я почти не слышал. Моё тело застыло. Руки замёрзли от понимания абсурда. Кататония при заполнении дела.На следущее утро меня выпустили.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ДРАКИ
Глава 5. Драка с охранником и кража фунфырика бурбона
Первый раз получилось. Второй — нет.
Магнит на 40 лет до кольца
Я кричал вызывайте полицию , но приехали ребята из Невы
Меня застали, на закрытой стоянке с колючей проволокой. Вышел охранник. Подготовленный. Спортивная фигура, короткий ёрш волос, движения экономные, как у человека, который не раз бил. Он не кричал. Он просто начал меня бить.
Я был в кататонии. Тело застыло. Я не мог поднять руки, не мог защититься. Первый удар пришёлся в голову. Второй — туда же. Я пропустил оба.
И не упал.
Он остановился на секунду. Я увидел его глаза. В них был а*уй. Настоящий, животный. Он не понимал, почему я стою. Он привык, что после таких ударов люди ложатся. А я стоял. Не потому что был сильным. А потому что тело забыло, как падать.
Тогда он снял кобуру с пистолетом. Положил на землю, подальше. Чтобы не мешала. И снова пошёл на меня.
Удар
Я повалился на асфальт. От дезориентации в катотонии и удара в висок он бил ногами несколько раз, а позже лежа стал — бить руками. И когда я понял что он просто убьет меня, сработал инстинкт . Он ударил кулаком , я ударил в ответ . Два раза. Под нижние рёбра. Коротко, без замаха. Он обмяк. Я встал.
В этот момент я понял, что его напарник сейчас полезет за стволом. Я рванул к забору. Листовой металл, приваренный к столбам. Я 2 раза в состоянии адреналина бил ногой по шву стали и на 3 раз он отошел, схватился за край и вырвал лист. Адреналин снял ограничения. Краем глаза я заметил, что тот второй доходяга уже открыл кобуру и собирался стрелять. Я бежал.
Переполнял здравый смысл, но я хотел его зарезать. Хоть битой бутылкой, хоть ножом.
Отбежав два квартала, я нашёл стеклянную бутылку. И в этот момент увидел силуэты. Двое. Здоровые. За сто килограмм каждый. Бородатые дагестанцы. У одного, вероятно, холодняк. Они кричали: «Сюда, у*ок!»
Здравая оценка возобладала . Я ринулся дальше по улице.
Кровь медленно стекала по лицу. И в этой крови было что-то приятное. Не мазохизм. Чувство, что ты ещё жив. С пустыми руками мне стало интересно, кто идёт.
Я ушёл. Их было двое, я — один. Они были здоровые, я — еле стоял на ногах. Но я ушёл.
Потом — больница. Шов над левым глазом. Кровь залила пол-лица. Правый глаз — красный, с лопнувшим капилляром. Я не хотел драки. Я хотел, чтобы меня посадили на трое суток. Просто поспать в камере. Я кричал, чтобы прислали не чеченцев, а полицию . Мне наложили швы.
Я сидел в коридоре и думал: «Никто нормально не отреагирует на тебя. Ни близкие, ни друзья. Сделают вид, что помогут». Я встал на этой ноте и пошёл к выходу.
Начинало светать. Что это было? Мне нужно найти телефон.
В дверях больницы я увидел его. Клоуна.
Он не говорил. Он просто стоял и смотрел. Визуальная атмосфера стала как в хорроре. Я вышел на улицу. Клоун остался в коридоре.
Глава 6. Первые голоса Шута
Я вышел из больницы. Шов над левым глазом ещё саднил. Правый глаз был красным, как будто я плакал кровью. Я шёл по улице и не знал, куда идти.
И тогда я услышал его.
Голос был тихим. Не громким, не угрожающим. Он был интимным. Как будто кто-то сидел рядом со мной на скамейке и говорил мне на ухо. Тембр низкий, с лёгкой хрипотцой. Так говорят старые друзья, когда не виделись много лет.
— Заручившись терпением, братишка.
Я остановился. Это был не мой голос. Не внутренний монолог. Не мысль. Это был другой. Отдельный. Чужой.
— Надо было бить его в горло.
Я молчал. Я слушал.
— Я тебе говорил: лезвием ровняй, а рукой подтягивай. Ты не всегда был таким. Это общество склепало из тебя психического урода. Им плевать на твои проблемы. Им главное — упорядочить людей, кто остался без жилья. И тех, кому не фартит по жизни, — добить.