Тогда взрослели рано

– Мам, жмут!

– Неужели так нога выросла?! – Татьяна с трудом стянула валенок с ноги сына. Проверила, нет ли в нем чего – носка, например. Нет. Пусто. – Вот те раз! В том году нарочно на вырост покупала.

– Захотела баба купить обувку на вырост, а мальчонка за год взял да и вырос, – пошутил Дед.

Елена тоже достала валенки. Они были мягкие и очень удобные. Деревенские.

А Фарфоровая Девочка сидела на нарах с журналом «Вокруг света», постукивая ногой об ногу в своих модных ботиночках. В вагоне царил полумрак, к тому же сильно качало, поэтому оставалось только рассматривать картинки. Она натянула на уши берет и подняла воротник пальто.

– Девочка, – обратилась к ней Татьяна, – какой у тебя размер обуви?

– Тридцать четвертый. А что?

– На-ка, примерь. – Матвеева протянула ей валенки сына. – Надевай-надевай! Они ведь почти новые.

– Что вы, не надо! Мне совсем не холодно.

– Любочка, примерь! – привстала с лежанки Мария Степановна, ее бабушка. – Не обижай доброго человека. Тебе ведь от чистого сердца предлагают.

Люба взяла валенки.

– Спасибо! – Она встала, прошлась по теплушке. – Великоваты. Хлябают.

Татьяна очень расстроилась.

– А ты на два носка надень. – Бабушка достала из вещмешка шерстяную пару. – Так еще теплее будет.

– Вот теперь как раз впору. Спасибо вам! – Люба подошла к Татьяне и поцеловала ее в щеку.

– Носи на здоровье! – растроганно отозвалась та. – Слава богу, пригодились!

Поезд остановился только часов через пять после того, как все дрова в печке прогорели. И не рядом с вокзалом, а на третьем пути: первые два были заняты другими составами. Вагон к этому времени успел основательно выстудиться.

– Ну, молодежь, кто за дровами побежит? – бросил клич Дед.

– Щас сгоняем! – весело крикнул Мишка и махнул Пашке: – Айда! Заодно и письмо отправлю.

Елисеев соскочил с нар.

– Паша, стоять! – Приказной тон матери так и пригвоздил мальчишку к месту. – Никуда ты не пойдешь! Хватит с меня вчерашнего!

– Мам, ты что? Холодно ведь! Замерзнем!

– Так и будешь теперь на каждой станции бегать, пока от поезда не отстанешь?

– Да мы быстро! Одна нога здесь, другая там. – Пашка посмотрел на приятеля, ожидая от него поддержки, но Мишка молчал.

– Одна нога здесь, а другая там – это если, пока лезете под вагонами, поезд тронется, – брякнул Дед.

Однако его черный юмор никто не оценил.

Елена побледнела:

– Ну и шуточки у вас, дедушка!

– А чего такого? Нам шутка строить и жить…

– Павел, я категорически запрещаю тебе идти! – оборвала Елена прибаутки Деда. – Слышишь?! Запрещаю! Мы не знаем, сколько времени будем стоять.

Мишка переминался с ноги на ногу у закрытой двери, боясь раньше времени напустить в вагон холод. Хотя и без того углы в теплушке заиндевели.

– Ну, есть кто смелый? – Матвеев обвел глазами пассажиров.

В их вагоне были в основном старики и старухи да несколько женщин с грудничками и маленькими детьми. Правда, ехали и молодые женщины, и несколько мальчишек шести – восьми лет. А еще один паренек, лет двенадцати, ростом чуть пониже Пашки, юркий, со странно бегающими глазами. Он ехал в эвакуацию с бабушкой.

Та называла его Витько́м и часто «угощала» подзатыльниками. Наверное, за дело. Витёк, если кто из пассажиров их теплушки доставал еду, обязательно начинал отираться рядом, выклянчивая то кусочек хлеба, то еще что-нибудь.

Никто из пассажиров не изъявлял желания бежать за дровами: отстать от поезда не хотелось никому.

– Витёк, а может, ты сгоняешь с Мишкой? – Дед пристально посмотрел на паренька.

– Не могу: я ногу подвернул.

– Миша, я с тобой! – вдруг отозвалась Фарфоровая Девочка, надевая синие варежки с вышитыми на них белыми снежинками.

Она легко спрыгнула на насыпь следом за Мишкой.

– Любочка! – ахнула ее бабушка и засеменила к двери. Она еле передвигала ноги, которые заметно отекли.

Пашка подбежал к двери, но никого не увидел: ребята уже подлезли под вагон соседнего поезда. Несколько человек вышли на улицу, каждый по своим делам, но далеко отходить не решались. А Елисеев стоял у двери как вкопанный. «Только бы они скорее вернулись! Только бы успели!» – как заклинание, повторял он про себя.

Машинист дал гудок. Поезд дернулся. Пассажиры стали поспешно возвращаться в вагон. Мария Степановна запричитала.

Сделав несколько рывков, состав остановился.

Дверь решили не закрывать: в вагоне было почти так же холодно, как и на улице, – небольшой минус. Смотрели по сторонам, с напряжением ожидая возвращения добытчиков.

Наконец из-под вагона показался Мишка с охапкой дров. Кинул их на насыпь. Потом принял из рук Любочки несколько поленьев. Она вылезла следом, тяжело дыша от волнения и быстрого бега.

Пашка протянул Любе руку, но она ее будто и не заметила. Мишка подсадил Фарфоровую Девочку в вагон, в объятия плачущей бабушки. Дрова побросали к печке другие пассажиры.

Елисеев подошел к Мишке:

– Извини, я не мог мать оставить. Моя сестра отстала от поезда. Вот мать и боится теперь…

– Всяко бывает. – Матвеев присел на нары рядом с Любой. – А ты молодец! – Он с одобрением посмотрел на девочку. – Не думал, что ты так быстро бегаешь.

– Я и сама не ожидала. Наверное, от испуга так припустила!

Их обступили пассажиры. Мишка стал рассказывать, как они добывали дрова:

– Народу там – не протолкнешься! Ну всё, думаю, не успеем. И вдруг тетка, что за порядком смотрела, увидела Любу и запричитала: «Девонька-то совсем замерзла. Синяя, как цыпленок. А худющая! Не дай бог, грохнется тут. Пропустите, граждане!» – Мишка очень похоже подражал тетке.

– «А ножки тоненькие, а жить так хочется!» – заржал Витёк, поглядывая на Любу, но никто на его глумливую фразочку внимания не обратил.

– Неужто пропустили? – всплеснула руками баба Дуня.

– Ага! А тут и я подбежал, кричу: «Давайте я помогу ей донести!»

– В засадном полку, значит, сидел. Ну прям стратег! Как есть Петька с Анкой-пулеметчицей из фильма «Чапаев»!

Все засмеялись. Люба покраснела: ей стало неловко – не любила она быть в центре внимания.

Поезд тем временем набирал ход…

Пашка сидел на полу на клочке сена и чувствовал себя таким несчастным, таким одиноким. Общаться с мамой ему совсем не хотелось. Мысли теснились в голове сплошь безрадостные, как низкие облака в пасмурный день: «Вот как теперь смотреть в глаза Фарфоровой Девочке?! А Мишка – тот вообще больше дружить со мной не станет. С трусами не дружат. Их презирают».

Отношения со сверстниками у Пашки и без того в последнее время не складывались. Он нес на своих плечах тяжкое бремя сына учительницы. Елена Константиновна преподавала в школе немецкий язык. Пашка учился там же. Какая уж тут дружба с одноклассниками! Только Пашка подходил к ребятам, как они сразу же замолкали, особенно если обсуждали какую-либо новость, или эпизод, случившийся на уроке, или какую-то проделку: а вдруг матери расскажет? Если в начальной школе мальчишка гордился тем, что его мама – учительница, то теперь – чем дальше, тем больше – тяготился этим.

Вот и сейчас он вроде бы только-только подружился с Мишкой – и нате вам, пожалуйста! – тот в его сторону уже смотреть не хочет. И Фарфоровая Девочка его, Пашку, словно не замечает. А ведь они еще даже не знают про маму-учительницу…

И тут к Пашке подсел Витёк.

– Что, не хотят с тобой разговаривать? – спросил он.

– А тебе-то какое дело?

– Так. – бегло взглянув на Елисеева, продолжил мальчишка. – Я просто подумал: плохо, когда не дружат.

– Плохо!

– А знаешь, почему?

– Ну?

– А потому, – Витёк как-то мерзко хохотнул, – что ты маменькин сынок – две сардельки вместо ног!

– Ну ты и гад! – Пашка замахнулся было на паршивца, но, взглянув на Мишку и Любу (Слышали ли они их разговор? Кажется, нет!), решил не затевать драку.

Витёк между тем, ощерив мелкие зубы и посматривая на Елисеева через плечо, – видимо, боясь, что тот бросится на него со спины, – удалился в угол вагона, где сидел со своей бабушкой.

Пашке и так было тошно, а после этого разговора – хоть из вагона выпрыгивай!

А Елена, заметив состояние сына, подойти и заговорить с ним не решалась. Что тут скажешь? Она чувствовала себя виноватой. Но кто же мог предположить, что за дровами вместо Паши вызовется идти эта хрупкая девочка?

Елена понимала, что их долгий путь на Урал, конечно, не будет таким ровным и гладким, каким бывал до войны. Тогда время остановок и прибытия поездов к пункту назначения было расписано по минутам. Сейчас трудности и неожиданности подстерегали их на каждом километре. От всего не убережешься, всё не предусмотришь. Из поезда и ей, и Паше хочешь не хочешь – выходить придется. С этим надо смириться. Добывать дрова, воду и пищу необходимо. Но никто не отменял и главную задачу – довезти сына живым и здоровым.

Надя… Надя осталась в Москве. И хотя их родной город давно перестал быть безопасным, все-таки она там дома, в своей квартире (Елена гнала от себя мысль о том, что немцы могут войти в Москву). И совсем другое дело – отстать от поезда невесть где.

Елисеева, как и другие пассажиры, на каждой станции с тревогой прислушивалась к новостям о положении дел на фронте. Известия приходили неутешительные. Немцы рвались к столице. Голос диктора Юрия Левитана, который читал сводки Совинформбюро, знал каждый. Слова из рупора звучали безрадостные: «отступили», «оставили», «отошли».

С 18 по 27 октября немцы взяли Малоярославец, Можайск, Наро-Фоминск, Волоколамск…

Елена вспомнила о детях, которых ссадили с поезда в самом начале пути, и ей стало жутко: найдет ли их мать?!

Подошла очередь Деда топить печку. Он привычно – сразу видно, что не впервые, – отделил от березового полена бересту, положил сверху несколько щепочек и поджег. Когда они разгорелись, сунул в буржуйку пару поленьев. Огонь весело затрещал. К теплу тут же потянулись люди, протягивая к печурке озябшие руки.

– Видали, как топить надо! И дров немного положил, и тепло сразу пошло. Тут всё дело в сноровке.

– Правду говорят: сам себя не похвалишь – никто не похвалит! – подала голос баба Дуня. – А ты что, старый, на Урал-то решил податься? Немцев, что ли, испугался?

– А что их бояться, колбасников? – охотно поддержал разговор Дед, сидя около буржуйки. – Я с ними уже воевал.

– Это когда ж ты успел? – хохотнула баба Дуня.

– Как – когда? – удивился Дед. – В империалистическую! Насмотрелся на них, налюбовался. Бывало, сидишь в окопе, слушаешь, как они в своей яме по-ихнему, по-собачьи, разговаривают: «Гав-гав! Гав-гав!» Умора! Что с них взять? Фрицы они и есть фрицы.

Пассажиры засмеялись.

– А где ж твоя старуха? – не унималась баба Дуня. – Где ты ее оставил? Небось, к молодой решил податься?

Дед посерьезнел. Открыл дверцу печки, пошуровал там палкой.

– За хлебом я пошел, – глухо, серьезным, несвойственным ему тоном заговорил старик, глядя на пламя. – Карточки отоварить. А в наш дом в Мытищах бомба как раз и попала. Только воронка здоровенная вместо дома осталась.

Баба Дуня ойкнула, закрыв рот рукой.

– Теперь вот к родне в Свердловск еду. Одному и жить, и помирать тошно, – поставил точку в этой истории Дед.

А Пашка, чтобы отвлечься от невеселых мыслей о своем одиночестве, делал наброски в альбоме: нарисовал чашку Фарфоровой Девочки; Деда, сидящего на корточках перед буржуйкой… Он пытался рисовать и других пассажиров их вагона, но люди у него пока получались плохо. А вот Дед вышел очень даже похожим: то ли удачно падал на него свет из печки, то ли еще почему. Мишка однажды заглянул в его альбом и цокнул языком: «А что! Похоже!» И Дед, которому в вагоне теплушки было дело до всего, одобрил Пашкины работы: «Красиво срисовано!»

К тому же это занятие помогало Елисееву хотя бы на время забыть о голоде, который терзал его, как и всех других пассажиров теплушки. Еды всегда не хватало.

…В вагоне постепенно налаживалась путева́я жизнь.

Много забот и хлопот требовал каждый день путешествия на восток России.

Воду для технических нужд получали из растаявшего снега. Во время остановок его черпали там, где он был почище. Черпали ведрами, тазами, бидонами – всем, что было под рукой, что захватили с собой в дорогу. Порожняя тара всегда стояла около двери, поскольку времени на раскачку обычно не было. Поезд часто останавливался, но через несколько минут, дав короткий гудок, снова трогался. Иногда стояли часами. Предугадать, сколько времени продлится стоянка, было невозможно.

Питьевую воду набирали из колонок на станциях. Там же можно было получить горячую еду. Выдавали ее строго по талонам. В каждом вагоне три-четыре пассажира собирали у всех талоны на питание, брали кастрюли-бидоны и бежали к зданию вокзала. Добытую еду делили на всех.

Пашка с Мишкой здо́рово сдружились, они часто бегали за водой, едой и дровами вместе.

Выходил из поезда и Витёк, но всегда в одиночку. Ни воды, ни дров он в вагон не приносил. На все вопросы, где его носит, мальчишка отшучивался:

– А может, у меня понос? Кормят здесь не поймешь чем!

– Ну уж извини! – отреагировал как-то на его заявление Дед. – У нас ведь тут не вагон-ресторан.

Елена немного успокоилась и постепенно смирилась с тем, что сын убегает с Мишкой.

За две недели из их вагона, к счастью, от поезда не отстал никто. Только однажды, когда состав тронулся, а до их теплушки бежать было еще далеко, Миша с Пашкой заскочили в ближайший к ним вагон. И хотя Елена видела, что ребятам помогли сесть в поезд, она до следующей станции места себе не находила. В тот день она поняла: по-другому не получится. И еще поверила: если мальчики не успеют заскочить в свой вагон, им обязательно помогут забраться на ходу в другой – не оставят, не бросят. Ведь и они не раз в подобных случаях помогали пассажирам из других вагонов.

А к Любе Пашка так и не решался подойти. Ему было очень стыдно за те дрова, которые не он, а она принесла с Мишкой. Только издалека Пашка посматривал на Фарфоровую Девочку. Заметил, с какой любовью она ухаживала за своей больной бабушкой, как возилась с малышами. Однажды засмотрелся на то, как Люба расчесывала свои густые русые волосы и заплетала их в косу. Вот только ни разу не видел, как она улыбается.

Через две недели пути, когда поезд прибыл в Казань, случилось радостное событие: впервые после отъезда из Москвы появилась возможность помыться – рядом со станцией была баня!

По цепочке, от вагона к вагону, передали информацию: «Стоянка поезда шесть часов!» На самом деле состав простоял все восемь.

За время, пока мылись, успели «прожарить» – продезинфицировать – верхнюю одежду. Тут же, в бане, женщины стирали белье. Чтобы дети, отмытые от дорожной пыли и грязи, не мешали взрослым, Елена и Пашка отвели их в вагон: Дед, который дежурил у буржуйки в этот день, по такому случаю жарко натопил печку: «Пусть народ погреется-посушится после баньки. Ради такого дела дров не жалко!» Тем более что за долгую стоянку в Казани удалось запастись дровишками. Да и продуктами.

Елена усадила детей на нары и стала рассказывать им веселые истории про похождения Колобка и других сказочных героев. Люба тоже села рядом послушать. Она раскраснелась после бани. Ее волосы были распущены. Паша невольно залюбовался ею. Очень красивая девочка! Очень! И мальчишка загадал: если Люба улыбнется, он обязательно заговорит с ней.

Эх! Нет! Дети смеются, хохочут, а она… Ну прямо Царевна Несмеяна!

И тут Пашка заметил, что на левом валенке Любы нет галоши. А без галоши валенок быстро промокнет: в их вагоне пол вечно мокрый – от растаявшего снега, от разлитой воды. Так и заболеть недолго!

Пашка вскочил, осмотрелся. Нет галоши! Открыл дверь – и в это время поезд тронулся. После секундного размышления мальчишка выпрыгнул из вагона. Никто даже понять ничего не успел, все только ахнули.

Галошу Елисеев увидел почти сразу: она лежала в снегу на насыпи. Наверняка соскочила с валенка, когда Люба залезала в теплушку. Пашка, подобрав галошу, побежал вдоль поезда, который набирал ход. Елена протянула сыну руку, помогла вскочить в вагон.

– Павел, ты что творишь, а? Какая муха тебя укусила?!

Тот молча выбил снег из галоши и протянул ее Любе. Девочка удивленно посмотрела на Пашку, потом – на свои валенки:

– Ой, Паша! А я и не заметила. – Она надела галошу и улыбнулась: – Спасибо!

Он отвел глаза в сторону и тоже улыбнулся:

– Не за что, – и отошел от нее.

«Ну что же ты? Она ведь тебе улыбнулась. Заговори с ней!» – уговаривал сам себя Елисеев, но вместо этого достал альбом и карандаш.

И тут Люба сама подошла к нему:

– А что ты рисуешь? Можно посмотреть?

Пашка протянул ей альбом. Он очень волновался, ожидая ее реакции на свои рисунки. Люба с интересом стала их рассматривать.

– Я тогда не решилась выглянуть в окно, – сказала она, остановившись на наброске с изображением искореженных рельсов и сгоревших вагонов. – Но примерно так себе всё и представляла.

Девочка перевернула страницу.

– Дед у тебя хорошо получился. И печка.

Пашка улыбнулся:

– Вообще-то людей я пока рисовать не умею.

– Ой, а это моя чашка? И моя рука?

– Хотел и лицо нарисовать, но…

– А у тебя здесь вода прямо прозрачная! Паш, как ты смог воду нарисовать? Ее же не видно! – Люба подняла на него глаза: – Какой ты все-таки молодец. – Она еще раз пролистала альбом. – А эти рисунки обязательно сохрани!

– Хочешь, я тебе подарю?

– Хочу! Вот этот. Можно?

Пашка аккуратно вырвал листок, где была изображена рука Фарфоровой Девочки с чашкой, которой она зачерпывает воду.

Весь вечер Паша с Любой разговаривали.

Она рассказывала о своих родителях. Те были хирургами, с самого начала войны отца и маму мобилизовали. Поведала о том, как провожала родителей на фронт, как они вдвоем с бабушкой остались в Москве и в конце концов решили поехать на Урал, к маминой сестре.

Мальчишке тоже было что рассказать: об отце, о сестре, которая отстала от поезда. Люба внимательно слушала, сопереживала ему. И Пашке стало удивительно легко, светло и радостно на душе.

А ночью Любиной бабушке стало плохо. Она начала задыхаться. Лекарства, которые были с собой, не помогали. О случившемся пришлось сообщить машинисту поезда.

Рано утром на станцию Сарапул за ней приехали сани, запряженные приземистой лошадкой. Дед, Пашка и Мишка вынесли больную из вагона на носилках. Люба искала свои синие варежки. Не нашла:

– Потеряла, наверно…

Времени на сборы было слишком мало, пришлось выходить из вагона без варежек. Пашка тут же, не раздумывая, протянул Любе свои:

– Держи! На память! Еще теплые!

– А как же ты?

– Если что, руки в карманы суну!

Люба попрощалась со всеми. Мальчишки помогли ей снести вещи. Фарфоровая Девочка села в сани рядом с бабушкой, взяла ее за руку. Возница тронул поводья, и лошадь медленно, словно нехотя, повезла их куда-то вдаль, мимо здания вокзала. Мальчишки стояли на платформе и махали им вслед. Потом, опустив головы, направились к вагону.

Конечно, Пашке уже не раз приходилось расставаться с пассажирами: кто-то покидал теплушку, потому что уже приехал; кто-то пересаживался на другой поезд. На одной из станций сошла Марфа – женщина с маленьким ребенком. Он простудился в дороге и сильно, надрывно кашлял. Но расставание с этими людьми не оставило в душе Пашки особого следа. А вот без Любы в их вагоне стало как-то темнее. Он с горечью думал о том, что забыл оставить девочке свой адрес. Только когда телега скрылась из виду, опомнился: «Вот болван!» Но машинист уже дал гудок, ставший таким привычным за эти дни, и состав тронулся.

В вагоне в это время случилось происшествие, которое всколыхнуло всех пассажиров. Баба Дуня, перебрав несколько раз свое нехитрое имущество, запричитала:

– Мыло украли! – Она оглядывала соседей и, чем дальше, тем больше, заходилась в крике: – Что ж вы делаете, ироды? Последнее забираете! Да штоб вам!.. – Бабка собиралась на ближайшей остановке обменять кусок хозяйственного мыла на хлеб.

– Постой, не кричи! – оборвал ее причитания Дед. – Подумай! Может, сама куда засунула? Чего на людей грешить? Передеремся еще. А нам еще ехать и ехать.

– Щас! Разбежался! – Она обвела всех ненавидящим взглядом. – У меня, окромя этого узла, ничего нет. Куда бы я могла мыло засунуть? Я намедни стала спичечные коробки́ пересчитывать. В войну мыло и спички – первое дело. Считаю-считаю. Было десять. Точно помню. Осталось восемь. Думаю: выронила где. А оно воно что. Хорёк у нас завелся.

– Интересно девки пляшут… – произнес Дед нараспев, оглядывая пассажиров теплушки.

Баба Дуня задумалась на минуту и решительно заявила:

– Обыск надо сделать!

– Вы что, сдурели? – отозвалась на предложение старухи Мишкина мать. – Кто нам дал право обыски друг у друга проводить?

– А что, я должна этим куском мыла украденного умыться и двумя коробкам и спичек утереться? – Баба Дуня стояла посреди вагона – руки в боки.

А Пашка смотрел на нее и думал: хорошо бы нарисовать старуху в этой позе, с искаженным от гнева лицом.

– Вот что, граждане соседи, – предложил свой вариант решения проблемы Дед. – Обыск сделаем сегодня вечером, если никто не признается. А у кого найдем – вон из вагона!

Наступил вечер. Никто из пассажиров пропавшее мыло бабе Дуне не вернул. И Дед предложил каждому добровольно предъявить свой багаж. Кто-то пытался возражать, но – что поделаешь! – пришлось смириться: воришку необходимо было найти. Вывернули наизнанку свои нехитрые пожитки сам Дед, Матвеевы, другие пассажиры… Наконец дошла очередь до Елисеевых. Пашка спокойно взялся за вещмешок.

Когда мыло со стуком упало на доски, мальчишка сначала глазам своим не поверил. Стоял, смотрел на неожиданную находку, переводя взгляд со старухи на мать. Та была удивлена не меньше его.

Увидев пропажу, баба Дуня остервенела. Она схватила Пашку за шиворот и завизжала:

– Выкинуть его из вагона, ворюгу! Ишь чего удумал, паршивец! Старуху обокрасть!

Елена сначала онемела. Но довольно скоро обрела дар речи, оттолкнула бабу Дуню от сына и встала между ними:

– А зачем ему нужно было ваше мыло в свой мешок класть, если он знал, что сегодня вечером искать будут, и вываливать его перед всеми? Спрятал бы где-нибудь!

– Ты мне зубы не заговаривай! – Старуха пошла на Пашкину мать грудью. – Ишь, ученая, щенка своего защищает!

Елена, однако, была не робкого десятка. Долгие годы работы учителем и общение с великовозрастной шпаной, которой в школе всегда хватало, не прошли даром. И бабкину попытку отпихнуть ее плечом от Павла пресекла очень решительно:

– Вы мне не тыкайте, не толкайтесь и не хамите! Не мог мой сын ничего украсть! Подбросил ему кто-то это мыло.

Надеясь на сочувствие, она обвела глазами пассажиров. Но те не смотрели на нее.

– Вот что… – Дед вмешался в разговор женщин, который грозил перерасти в грандиозный скандал. – Мы тут не следователи и не прокуроры. Решили: у кого мыло найдем – высадим на ближайшей остановке. Так что собирайте свои манатки.

«Вроде бы люди интеллигентные, а ворюги», – донеслась до Елены реплика одной из пассажирок, произнесенная вполголоса, но услышанная всеми.

И хотя в теплушке было тесно, Елисеевы почувствовали, как вокруг них образовалась пустота, с ними никто не разговаривал. Ждали стоянки поезда, чтобы высадить их.

Пашка плакал в сознательном возрасте только один раз, когда умерла канарейка, жившая у них дома. Он очень любил ее. Птичка клевала зерна прямо у него с руки. Дверцу клетки не закрывали, и она летала где хотела, садилась на шкаф, на подоконники. Когда мальчишка приходил из школы домой, устраивалась у него на плече.

В этот день Пашка заплакал второй раз. Он лежал ничком на нарах, и плечи его ходили ходуном. Плакал беззвучно, кусая до крови губы.

Елена понимала, насколько плохо сыну, сидела рядом и гладила его по голове:

– Паша, я знаю, что ты ничего не брал, но нам придется пересесть в другой поезд. – А про себя подумала: «Когда еще будет этот поезд до Свердловска и сумеем ли мы в него сесть?»

Елисеевы не видели, как реагирует на Пашкины слезы Витёк. А тот наслаждался, глядя, как мучается Пашка, давясь мелким неслышным смехом. Но реакцию Витька заметил Мишка.

Утром следующего дня пассажиры теплушки проснулись от крика Мишки:

– Попался, гад!

Очнулся от дремы и Дед, сидевший на полене перед печкой и клевавший носом.

Матвеев железной хваткой держал за шиворот Витька, а тот, выпустив из рук банку тушенки, безуспешно пытался вырваться. Мишка поднял эту банку.