Тогда взрослели рано

– На, подавись, сволочь! – Он совал банку визжащему и скулящему Витьку, а тот отпихивал ее от себя. – Жри, тебе говорят!

Дед схватил Мишку за руку:

– Полегче, парень! Чего размахался и орешь как резаный?

– Да вот, спер тушенку, гад, вон из той сумки! – Он кивнул в сторону. – А я его подкараулил.

– Подловили мы хорька. Оказался завларька! – в свойственном ему стиле прокомментировал ситуацию старик.

Кто-то из пассажиров не удержался – хохотнул: уж больно метко прищучил Витька.

Дед посмотрел на ворюгу:

– Как есть хорек! И зубы такие же мелкие и острые! И смотрит на мир как тот разбойник!

– Да ты чего, Дед? Это он сам, Мишка, мне тушенку подсунул! Жри, говорит, пока никто не видит! – начал приходить в себя Витёк.

Мишка опешил от такой наглости и выпустил из рук воротник воришки. Тот отряхнулся, пошел к своей бабке, уткнулся в ее душегрейку и тоненько заскулил по-собачьи.

– Чего вы к ребенку пристали?! – заголосила бабка. – Сиротку обижаете! Будете приставать к нему, я милицию позову!

– Ой, так это ж наша тушенка! – воскликнула молодая женщина, которая ехала с девочкой лет шести. Она лихорадочно перебирала вещи в своей сумке.

Дед отдал ей банку.

Мишка почти сразу понял, кто подставил Пашку с куском мыла, и стал выслеживать вора. Тот вышел на промысел ранним утром, убедившись, что все спят. Видимо, понадеялся, негодяй, что кражу снова можно будет свалить на Елисеева, которого к этому времени уже ссадят с поезда.

Мишка решил, что уж на этот раз он не даст Витьку выйти сухим из воды.

– А ну, вытряхивай свой мешок! – подскочил он к Витьку.

– Пошел отсюда! Ишь чего надумал! – закричала на Матвеева бабка.

Однако Мишкино предложение понравилось Деду. Он выхватил мешок из-за спины бабки и вывалил его содержимое на нары.

Сначала оттуда выпали два спичечных коробка, потом – самодельная солдатская зажигалка, сделанная из гильзы патрона крупнокалиберного пулемета, затем – черепаховый гребень, еще какая-то мелочь. И напоследок – варежки! Синие, с белыми снежинками. Любины!

Бабка осеклась, увидев все эти вещи.

– Ах ты гад! Какая же ты сволочь! – Пашка, для которого украденные Любины рукавички стали последней каплей, бросился на Витька и повалил его на пол.

Тот не ожидал такого поворота: он считал Пашку размазней и хлюпиком. Мальчишки катались по полу теплушки, дубася друг друга. Наконец Пашка, с разбитым носом и ссадиной на щеке, сел на Витька верхом и ударил его по лицу. Тот перестал сопротивляться.

– Люба из-за тебя могла бы пальцы отморозить! – кричал ему в лицо Пашка.

– Паша, не марай руки об эту дрянь! – Елена оттащила сына от хнычущего Витька.

– Так, граждане, это чья зажигалка? – Дед поднял ее вверх, чтобы все видели.

Никто зажигалку своей не признал.

– Ясно! Значит, у кого-то из солдатиков подрезал. Так вот на какой он промысел на станциях таскался. Вот какой у него был «понос»!

Дед щелкнул зажигалкой – огонек сразу вспыхнул.

– Ишь ты! Смотри-ка, работает! – Поднял над головой гребень: – А это чье имущество? Гребешок ваш? – Он показал его бабке Витька.

Та мельком взглянула на вещицу, пожала плечами:

– Да вроде бы наш…

– Это мой гребешок! – отозвалась женщина лет сорока. – Муж на день рождения подарил перед самой войной. Я уже и похоронку на него получила. – Она всхлипнула. – Память о муже… Переживала, думала, что на платформе обронила. А вон, оказывается, где он.

– Понятно! Значит, делаем полную конфиксацию!

– Конфискацию, – поправила Деда Елена.

– Что совой об пень, что пнем об сову, – невозмутимо продолжал тот. – Всё, что нажито нечестным путем, отбираем!

Показав обитателям теплушки остальные вещи, явно Витьку не принадлежащие, и установив, что они тоже ворованные, Дед бросил под ноги мальчишке его изрядно похудевший вещмешок и подвел итоги происшедшего:

– И чтоб духу вашего сегодня же здесь не было! Ясно? И в другой вагон поезда даже не пробуйте сунуться. По вагонному телеграфу о вас сообщим.

– Ох! Люди добрые! – заголосила бабка Витька. – Пропадем мы. – Она отвесила внуку подзатыльник. Тот схватился за ушибленное место. – Сама его, паразита, накажу, чтоб впредь неповадно было. Выпорю так, что месяц на животе спать будет. Только не выгоняйте!

Она заглядывала в глаза своих спутников, но ни у кого не нашла сочувствия.

А Витёк забился в угол и злобно поглядывал на пассажиров.

– Знаешь, Паша, – остановив у сына кровь и промыв ссадины на его лице, сказала Елена, – только дикари выясняют отношения с помощью кулаков.

Пашка сидел молча.

– Воспитанные люди должны уметь отстаивать свою правоту, не прибегая к насилию. А драться и орать во всю глотку – на это ума много не надо.

Сын продолжал молчать.

– Поэтому я очень надеюсь, что ты распустил руки в первый и в последний раз. Ты понял меня?

– Понял! – ответил Пашка. – Мало я надавал этому гаду. Надо было ему все зубы пересчитать.

Часа через два поезд остановился на каком-то полустанке. Дед распахнул дверь и сделал приглашающий жест: освобождайте помещение! Проходя мимо Пашки, Витёк сквозь зубы плюнул ему под ноги. А Мишка, выскочив на платформу, смотрел вслед Витьку и его бабушке до тех пор, пока они не скрылись из виду.

Эшелон продолжал свой путь на восток.

Через семь недель – бесконечно долгих, голодных и холодных – Елена Константиновна с сыном доехали из Москвы до Свердловска. Тут было уже около двадцати градусов мороза. Прибыли они утром 12 декабря. Отсюда уже и до Далматова – рукой подать. Только сначала нужно было дождаться поезда, в котором нашлось бы для них место: поезда шли переполненные.

Елисеевы со своими вещами покинули вагон. Пашка нес чемодан и вещмешок; Елена – остальное небогатое их имущество, увязанное в узел. Однако прошли они по платформе метров пятьдесят – не больше – и остановились: у рупора радиоприемника столпилось много народа. Как раз начали передавать ежедневную сводку Совинформбюро. Голос Юрия Левитана звучал торжественно, радостно – совсем не так, как в те дни, когда он объявлял об отступлении наших войск и оставленных городах:

«Внимание! Говорит Москва! В последний час!

Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы.

С шестнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок первого года германские войска, развернув против Западного фронта тринадцать танковых, тридцать три пехотных и пять мотопехотных дивизий, начали второе генеральное наступление на Москву.

Противник имел целью путем охвата и одновременного глубокого обхода флангов фронта выйти нам в тыл, окружить и занять Москву».

Люди слушали сводку с огромным вниманием, боясь пропустить хоть одно слово.

«Шестого декабря войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери.

После перехода в наступление, с шестого по десятое декабря, частями наших войск занято и освобождено от немцев свыше четырехсот населенных пунктов.

Теперь уже несомненно, что хвастливый план окружения и взятия Москвы провалился с треском…»

Когда диктор произнес последнюю фразу, все, кто стоял у громкоговорителя, бросились обнимать друг друга. Кричали «ура». Какого-то военного подбрасывали вверх, кто-то не мог сдержать слезы.

Это была такая радость, такая победа! Первая огромная победа с начала войны.

После того как эмоции улеглись, Пашка задал маме неудобный вопрос:

– Мам, а зачем тогда мы сюда приехали? Надька-то, выходит, хитрее и умнее нас оказалась. Сидит себе сейчас в Москве и в ус не дует. Немцев-то тю-тю – погнали!

– Паша, ну что ты такое говоришь?! – после короткого замешательства ответила Елена. – Мы едем к нашим родным, к дедушке Ване и бабушке Глаше. Им сейчас очень трудно. Понимаешь, им нужна помощь!

Подошли Мишка Матвеев и его мать со Славиком на руках.

– Слышал? – спросил приятеля Пашка.

– Еще бы! Погоним теперь фрицев. – Мишка на мгновение замешкался. – Вот что, Пашка. Нам придется здесь попрощаться. Дальше не поедем. Мама сказала, пойдем в эвакопункт – узнаем, куда нас распределят.

Пашка сбросил с плеч вещмешок, достал тетрадку и, написав простым карандашом свой адрес в Юровке, протянул листок другу.

– Ну, бывай! – Мишка засунул листочек с адресом в карман.

– Удачи вам! Смотри адрес не потеряй! И пиши почаще!

– Напишу сразу, как устроимся, – пообещал Мишка.

Вышел из вагона и Дед. Он вынул из кармана ватника зажигалку, которую обнаружил при обыске у Витька.

– Держи на память. – Он протянул ее Пашке. – Пригодится. Вещь отличная. Бензин, правда, почти весь вышел, но это беда поправимая. Прости, что, не разобравшись, чуть из вагона тебя с матерью не ссадил. Вот бы делов наделал! – Он помолчал. – И молодец, что девоньке той свои варежки отдал, по-мужски поступил. А ее рукавички возьми! – Дед протянул Пашке Любины варежки. – Вдруг доведется с ней еще встретиться, отдашь. – Он пожал Пашке руку. – Не поминай меня лихом. – Напоследок махнул рукой и направился к зданию вокзала.

А Елисеевы остались стоять на платформе.

Там же, в Свердловске, произошел один случай, который Елена и Пашка запомнили навсегда.

Может быть, мальчишка тот поскользнулся на железнодорожной платформе, может, кто-то его случайно толкнул – все шли с баулами и чемоданами, – но только парень этот, лет десяти, упал на пути и сильно ударился. Ужас был в том, что к станции на всех парах приближался воинский эшелон, который, видимо, следовал через Свердловск без остановок. Народ ахнул. Люди в оцепенении смотрели то на парнишку, который никак не мог подняться на ноги, то на приближающийся состав.

Машинист эшелона ничего не мог сделать: остановить шедший на большой скорости, тяжело груженный танками и пушками состав было невозможно.

И тут на рельсы спрыгнул молоденький – лет двадцати – солдат. Рядовой. Спрыгнул, когда до поезда оставалось не больше двухсот метров, схватил мальчонку и буквально забросил на платформу, где его подхватили пассажиры и стали приводить в чувство.

Сам же солдат выбраться не успел. По тому месту, где он только что стоял, уже шли, грохоча, вагоны с военной техникой.

Все напряженно ждали.

А поезд шел невыносимо долго. Все шел и шел, и, казалось, не было ему конца.

Но вот прогрохотал последний вагон. Люди, толкаясь, бросились к краю платформы, стараясь разглядеть: что же там, внизу?

Солдат лежал ничком между рельсами, вжавшись в дорожную щебенку, и не шевелился. Крови видно не было. Два офицера – майор и лейтенант – спрыгнули на железнодорожное полотно, перевернули солдата на спину. Глаза рядового были закрыты. Он не двигался. Майор расстегнул его шинель и приник к груди, пытаясь понять, бьется ли сердце.

– Живой!

Юношу приподняли; поддерживая, помогли сесть; стали растирать его лицо снегом, бить по щекам. Он медленно открыл глаза и удивленно огляделся.

Елена и Пашка не отрываясь смотрели на этого парня, который вот так, не раздумывая, бросился спасать незнакомого ему мальчишку.

– Ты молодец! А я вот не смог, – признался лейтенант, помогавший рядовому прийти в себя. – Смотрю на этого мальчонку, понимаю: нужно спрыгнуть, иначе ему хана, – и не могу. Представляешь? Это ж верная смерть. Как же ты решился?

– Сдуру! – улыбнулся солдат.

– И всего лишь царапинами отделался! Ну ты везучий, парень. Не иначе – в рубашке родился! – засмеялся майор, хлопая рядового по плечу.

– Вообще-то я счастливый, – улыбнулся тот. – Тонул – спасли, с лошади упал – и то хоть бы что, только синяк на лоб посадил.

– Как же ты успел между рельсами лечь?

– Не помню. Ей-богу, не помню. – Солдат надел на голову шапку-ушанку, которую протянул ему майор, и как-то растерянно, по-детски улыбнулся.

Этого солдата Пашка вспоминал долгие годы. И много раз рисовал его лицо в веснушках, съехавшую набок шапку с красной звездой и наивную, мальчишескую улыбку.

Елисеев, как и тот лейтенант, признавался себе, что не смог бы пересилить страх и спрыгнуть на пути. Не хватило бы духу.

От Свердловска до Далматова в мирное время Елисеевы доезжали на пассажирском поезде за несколько часов. Расстояние между городами – около ста семидесяти километров. По российским меркам – пустяк, когда поезда ходят по расписанию. Но в декабре 1941 года они ждали состав почти сутки. Все это время им пришлось жить в здании вокзала. Там яблоку негде было упасть от эвакуированных. Мать и сын ночевали прямо на полу, расстелив одеяло. Приходилось днем и ночью быть начеку, прислушиваясь к объявлениям из охрипшего громкоговорителя. Пашка спал, положив голову на чемодан и крепко обхватив его руками: за время их краткого пребывания в Свердловске на вокзале обворовали нескольких пассажиров.

Там же Пашка написал письмо Фарфоровой Девочке. Адрес, правда, у него получился почти как у чеховского Ваньки Жукова – «на деревню дедушке»: «Сарапул. Больница. Любе». Фамилию девочки он не знал. Мальчишка особо не надеялся, что письмо дойдет. Но… Всякое бывает. Сарапул – все же не Москва, и больниц там, как ему казалось, не так уж много.

Вес чемодана Елисеевых за время пути значительно поубавился: что-то из вещей удалось обменять на продукты во время остановок, что-то – продать. На вырученные деньги покупали еду.

Одеяло, которое захватили из дома, служило им всю дорогу верой и правдой. Без теплых вещей замерзли бы. Пашка не раз вспоминал добром Надю: не спрыгни она на платформу Казанского вокзала – им пришлось бы туго.

Но и после того, как удалось сесть в один из вагонов-теплушек поезда, следовавшего до Челябинска через Далматово, их мытарства не закончились. Последние часы, проведенные в товарном вагоне, показались им вечностью. К тому же в этой теплушке, все стены которой были покрыты инеем, не оказалось нар – и пришлось сидеть на полу, на тюке с одеждой, укрывшись одеялом. О холоде и говорить нечего! Согреться было невозможно, изо рта валил густой пар.

Елене и Пашке, когда их дорога из Москвы в Зауралье закончилась, еще долго казалось, что под ногами все ходит ходуном. Так, наверное, матросам, сошедшим на берег после долгого плавания, кажется, что земля «раскачивается» под ногами, и поэтому ходят они вразвалочку.

Только через полтора дня после прибытия в Свердловск Елисеевы оказались в Далматове, в двадцати шести километрах от которого находилось село Юровка. Здесь было еще холоднее, чем в Свердловске.

Раньше доехать до Юровки можно было на попутной полуторке[5]. Иногда, получив телеграмму, их встречал Иван Иванович, Пашкин дед. Он приезжал в Далматово на лошади с телегой. Но то было до войны…

А сейчас Пашка остался с вещами на вокзале – там все же было относительно тепло, – а Елена пошла узнать, как им добраться до конечного пункта их нелегкой дороги.

Никакого транспорта рядом со станцией не было. Только один старик на привокзальной площади возился с хомутом, похлопывая по шее свою лошаденку.

Елена бросилась к вознице:

– До Юровки довезете?

– До Юровки? Не-е, мне в другую сторону.

– Я вас очень прошу… Я заплачу́!

Проходившая мимо женщина остановилась, глядя в их сторону.

Старик сдвинул набок шапку-ушанку, почесал затылок:

– Сколько дашь?

– Десять рублей.

– Ха! Насмешила! Это мне из-за вас такой крюк всего за десять рублей?

– А сколько? – растерялась Елена.

– Двадцать пять! И помчимся с ветерком.

Елена стояла в нерешительности. У нее оставалось всего пятьдесят рублей. С пустыми руками приезжать к родителям мужа не хотелось. К тому же она чувствовала, что старик, пользуясь ситуацией, бессовестно заламывает цену.

Женщина, слышавшая их разговор, решила вмешаться:

– Слушай его больше! Гли-ко! Двадцать пять рублей, эвон куда загнул! Ты еще тыщу скажи, бессовестный! «Такой крюк.» – передразнила она старика. – Люди, видать, издалека приехали, а ты! Стыда у тебя нет, куркуль несчастный! – И повернулась к Елене: – Из Уксянки он. Тамо-ка живет. Ему как раз по пути с вами! Мимо Юровки по-любому ехать.

Женщина говорила очень быстро, не по-московски, вставляла в свою речь характерные для местного говора словечки. Елена, приезжая в Зауралье, всякий раз с удивлением вслушивалась в речь местных жителей. За год-два в Москве она успевала отвыкнуть от нее.

– Эх! Обломала ты мне всю малину! Пошто не в свое дело встряла?

Мужик сел боком в розвальни[6], причмокнул, крикнул: «Но, милая!», хлопнул по крупу лошади вожжами, и та резво взяла с места.

– Что же мне теперь делать?.. – Елена совсем расстроилась. – Пешком нам по такому морозу, да еще с поклажей, до Юровки не дойти.

– Ой, да каво ты![7] Повезло тебе, девонька: иди-ка ты на ту стороны дороги. Тамо-ка подводы стоят. В Юровку едут.

– Неужели прямо в Юровку? – воодушевилась Елена.

– Беги попросись, пока не уехали-то. Небось не откажут, найдут для вас местечко-то.

Елена побежала, спотыкаясь о шпалы. Сани-розвальни и правда стояли по другую сторону железной дороги. Воспитательницы, в основном совсем молоденькие девушки, усаживали в сани закутанных детей. Кто-то из них был обут в валенки, кто-то – во что попало. Среди детдомовцев были и совсем маленькие ребятишки – лет двух-трех – и дети постарше – лет двенадцати – четырнадцати.

– Здравствуйте! – Елена подбежала к ближайшему вознице. – Вы в Юровку?

– Ну в Юровку, – неохотно отозвался тот.

– Возьмете еще двух пассажиров?

– Не положено, – сказал как отрезал возница. – Не видишь: детей везем?

– Понимаете, мы с сыном сами не сможем туда добраться. Никакой транспорт в это село не ходит.

– А вам что, в саму Юровку нужно? – К Елене подошла девушка, воспитательница детского дома.

– Да, там родители мужа живут. Мы из Москвы приехали.

– А мы из Лебедяни. Знаете?

Елена развела руками.

– Про Елец и Липецк что-нибудь слышали? Это недалеко от нас. Когда немцы на Лебедянь и Елец стали наступать, нас сразу же эвакуировали. Почти два месяца сюда добирались.

– И мы больше полутора… – Елена коснулась руки воспитательницы. – Девушка, возьмите нас с собой, пожалуйста. Я вас очень прошу.

Подошла женщина постарше. По ее командному тону и уверенной походке было понятно – начальство.

– А вам, собственно, чего? – Она смерила Елисееву испытующим взглядом.

– Да вот, Ирина Сергеевна, – поспешила ответить за Елену воспитательница, – просит подвезти. Говорит, им с сыном тоже в Юровку.

– А вы кто такая? – В голосе Ирины Сергеевны слышались металлические нотки.

– Я?.. – Елена на секунду замешкалась: больно уж строго смотрела на нее начальница. – Я учительница. Мы с сыном из Москвы.

– Учительница? – Голос Ирины Сергеевны мгновенно потеплел, взгляд стал приветливым. – Дорогая моя, учителя теперь на вес золота! Я, кстати, директор детского дома. Дюжева моя фамилия.

Елена, глядя на нее, подумала о том, насколько фамилия директора соответствует и ее работе, и внешнему виду: женщина была осанистая, крепкая.

– Будем знакомы. Меня зовут Елена Константиновна Елисеева.

– А где ваш сын?

– На вокзале, с вещами.

– Так! – Дюжева обернулась к вознице: – Евгений, давай-ка быстро, помоги гражданочке принести вещи.

Возница с Еленой пошли в сторону вокзала.

Наконец двинулись в путь. Елена с Пашкой и директор детского дома ехали в санях, замыкающих обоз. С ними – пять ребятишек, совсем маленьких.

– Мы надеялись, что наш детский дом поселят в каком-нибудь городе, – начала разговор Дюжева. – Если не в Свердловске, то хотя бы в Шадринске или в Далматове. Дети ведь городские. Хоть Лебедянь, конечно, город небольшой. – Она поправила сбившийся набок платок. – Поздно приехали. В школах и в Шадринске, и в Далматове уже в три смены учатся.

– Я вас понимаю, – вздохнула Елена. – Конечно, в Юровке вам придется трудно. Ни канализации, ни водопровода, ни электричества.

– Ну этим нас не напугаешь! – улыбнулась Дюжева. – В Лебедяни тоже все удобства были во дворе. И электричество часто отключали.

– Но есть и свои плюсы, – продолжила разговор Елена, – школа двухэтажная, классы просторные. Лес. Речка есть, два озера. А люди там прекрасные, отзывчивые. Не обидят… Все друг с другом здороваются.

– У нас в Лебедяни тоже все со всеми здоровались. Пришлых сразу видно.

– Юровка – село большое. Народу тысячи полторы до войны было, – рассказывала Елена. – Сейчас, конечно, меньше. Мужчин мобилизовали.

– Нам сейчас хоть где-нибудь остановиться. Дорога вымотала ужасно. – Дюжева тяжело вздохнула.

– Ну еще бы! Столько детей! – посочувствовала ей Елисеева.

– Всю дорогу малыши плакали, маму звали. И холод терпели, и досыта не ели. Какой там досыта!.. – Она махнула рукой. – Хорошо, никто по дороге не помер: врач хорошая у нас, Ольга Васильевна. Но больных привезли, почитай, половину. Воспитательницы мои умнички – совсем девочки еще, большинству по семнадцать-восемнадцать лет, а справились.

Елена, увлекшаяся разговором с Ириной Сергеевной, не сразу заметила, что Пашка позади нее лежит на сене ничком.

– Паша! Паша, ты слышишь меня? – попыталась она растолкать сына. Тот не отзывался.

Елена перевернула его на спину – он крепко спал. Дышал глубоко и ровно. Кашель и хныканье детишек, которые ехали в санях, не мешали ему, а скрип полозьев, их плавный ход по глубокому снегу и легкое покачивание убаюкивали.

Елена приникла губами ко лбу сына – жара не было. Видимо, когда нужно было следить на вокзале за вещами, мальчишка держался, а чуть расслабился – и усталость взяла верх.

За два часа, пока ехали в Юровку, он так и не проснулся.

В первые полгода войны в Курганскую область прибыли около 30 тысяч детей. Всего в Зауралье в военные годы работали 176 детских домов и интернатов.

13 декабря 1941 года на станцию Далматово из детского дома города Лебедяни прибыли 70 человек (56 детей в возрасте от 2 до 15 лет и 14 сопровождающих). Их распределили в село Юровка.

Часть вторая. Первая зима. Хлеб из лебеды

Голодный год, пустые закрома,

На ветхой книжке штамп библиотечный…

А первая военная зима

Казалась необъятной, бесконечной.

Тяжелый год: то горе, то беда,

Пожаров дым, траншеи да воронки,

Пустые щи, и в хлебе лебеда,

И на казенных бланках похоронки.

1

Когда обоз с детьми приехал в Юровку, уже смеркалось. Из-за туч выглянул молодой месяц. Было очень тихо. Только в разных концах села лаяли собаки. Приятно пахло печным дымом.

Подводы остановились около клуба, куда решено было поместить лебедянский детдом. После того как всех детей отвели в помещение и вынесли из саней вещи, Елена попросила отвезти их с сыном на окраину села, на Заозёрный переулок. Там было всего несколько домов.

Пашка проснулся только тогда, когда сани подъехали к дому. Дед Иван выскочил из избы, обнял внука и невестку. Пес Трезор, узнавший Елену и Пашку, дружелюбно вилял хвостом и заливисто лаял, пытаясь встать на задние лапы и лизнуть мальчишку прямо в губы.

2

– А Надя-то где? – Это был первый после приветствий и объятий вопрос бабушки Глаши, когда Елена с Пашкой вошли в дом.

– В Москве осталась.

– Как – в Москве? Пошто ж ты ее одну оставила?..

– Потом расскажу, – прервала расспросы Елена.

– Ну дела – как сажа бела!.. Господи, какой худющий! Кожа да кости! – причитала Глафира Сергеевна, оглядывая внука со всех сторон. – И осунулся-то как! Да и ты – посмотри на себя – вся прозрачная стала.

– Ничего, были бы кости, а мясо нарастет, – пыталась отшучиваться Елена.

Она зачерпнула из кадки кружку воды, стала с жадностью пить. Затем устало присела на лавку.

– Нет ли писем от Николая?

– Как не быть? Есть. С месяц назад письмо пришло. И еще одно какое-то. Из Москвы. – Глафира Сергеевна повернулась к мужу: – Ваня, где письма? Ты их прятал.

Иван Иванович, только что вернувшийся с улицы (он принес охапку дров и свалил их у печки, снег с валенок смёл веником в сенях), достал из шкафа солдатский треугольник. Елена села за стол, торопливо развернула письмо от мужа, стала читать его.

– Слава богу, жив! – Она положила листок на стол. – Только не пишет, где воюет.

– А этого им писать не велено. Город Энск – и всё тут, – вступил в разговор Иван Иванович. – Дело известное. Военная тайна.

– Да знаю я… – Елена вернула письмо свекру. – И все-таки.